«Куда ведут дороги»

Пока Доновиц кряхтел и перевязывал плечо, а Штиглиц молча вытирался на пороге, внимание Рейна привлек Ланда. Тот стоял в стороне, бледный как полотно, одной рукой опираясь о стену, другой слегка прижимая раненый бок. Он лишь смочил тряпку и провел ею по лицу и шее, Ганс избегал даже смотреть на свою пулевую рану. «Ну конечно, — с презрением подумал Рейн. — Боится запачкать свои холеные ручки. Предпочитает терпеть, как «благородный страдалец». Это разозлило Альдо еще больше, раненый Доновитц — его солдат, он сам справится. А этот выскочка в мундире, этот штабной крыс, думает, что боль — это что-то, что можно просто переждать с утонченным видом? Инфекция, заражение крови — это не театральные декорации, это реальная, вонючая смерть. Рейну эта смерть сейчас была не нужна. Ланда был билетом к Хельстрому. — Эй, красавец, — грубо окликнул он. — Ты собираешься эту дыру в боку просто так оставить? Она у тебя уже зеленеть начинает. Ланда оторвал взгляд от стены и посмотрел на него с высокомерным спокойствием. — Я уверен, что до Лиона доживу, лейтенант. А там смогут оказать квалифицированную помощь. Не стоит тратить на это ваше драгоценное время и… припасы. — О, да ты просто мазохист, — фыркнул Рейн. Он поймал взгляд Смитсона, который печально смотрел на бутылку с самогоном. «Нет, брат, тебе не достанется». Он схватил бутылку и твердым шагом направился к Ланде. — Бабушка, марш в свою комнату! — бросил он через плечо по-французски. Старуха, не дожидаясь повторения, юркнула в темноту коридора. — Что вы задумали, лейтенант? — спросил Ланда, и в его голосе впервые зазвучала тревога. Ответом была железная хватка, Рейн схватил Ланду за плечо, резко развернул и с силой повалил на кухонный стол. Ганс ахнул от неожиданности и боли, его фуражка свалилась на пол. — Держи его, — бросил Рейн Ютивичу, даже не оборачиваясь. Рядовой, не думал долго и навалился сверху, прижимая плечи Ланды к грубой столешнице. Ганс попытался вырваться, но был слишком слаб от потери крови. — Вы с ума сошли! Варвары! Я протестую! — закричал он, но его ор был прерван, когда Рейн, не церемонясь, рванул края его рубашки и мундира, обнажил воспаленную, сочащуюся рану на боку. Альдо даже не взглянул на нее, быстро поднял бутылку и, не колеблясь, вылил остаток крепкого, как огонь, самогона прямо в открытую рану. Эффект был мгновенным – весь изысканный лоск, вся выдержка, все многоязычное красноречие Ганса Ланды испарились, сожженные белой, ослепляющей волной боли. Его тело выгнулось дугой, глаза закатились. И из его уст, вместо изящной французской тирады или немецкого приказа, вырвался такой поток немецкого и французского мата, настолько виртуозный, многослойный и отчаянный, что даже бывалым отморозкам здесь стало не по себе. Ютивич, недолго думая, засунул Ланде в рот одно из принесенных старухой, к счастью, чистых полотенец, тем самым он приглушил вопль до хриплого рёва. Рейн, закончил свою «медицинскую процедуру» и отступил на шаг, с гордостью наблюдая, как Ланда бьется в конвульсиях на столе, из глаз которого текли слезы от боли и унижения. На лице Альдо расплылась широкая ухмылка, полная циничного удовольствия. Когда первые спазмы прошли и Ланда, тяжело дыша, ослабевше уставился в потолок, Рейн наклонился к его самому уху. — Ну что, Ханси, — прошептал он хрипло, — тебя оргазмом накрыло? Я, в принципе, могу повторить, если тебе по кайфу. У нас еще есть керосин для лампы. Ланда не ответил, он просто лежал, судорожно глотал воздух сквозь ткань во рту, смотря в пустоту, впервые за очень долгое время он ощущал себя не хитрым манипулятором, а просто живым существом, над которым совершили акт беспредельно грубой власти. В его на время потухших глазах читалась не ненависть, а шок. Шок от того, что существуют вещи, которые не купишь словами и не обойдешь лестью. Рейн выдернул тряпку из его рта. — Теперь, когда мы с твоей болячкой разобрались, можешь вставать. И помогать нам готовить грузовик. Если, конечно, у тебя остались силы после такого… удовольствия.