«Куда ведут дороги»

Ланда сидел на диване, босой, в расстегнутой шелковой пижаме, со связанными за спиной руками, и смотрел на Рейна с такой вселенской обидой, будто жертвой являлся именно он. Альдо считал иначе. — Лейтенант, — сказал штандартенфюрер тоном, не терпящим возражений, — я оденусь сам. Без посторонней помощи. Рейн, сидевший напротив и не понимавший где он успел содрать кожу на костяшках, поднял на него ленивый взгляд. — Ага. Сейчас. Руки-то развязывать? — Разумеется. — Нет, — отрезал Рейн. — Тогда как, по-вашему, я должен надеть штаны? Зубами? — А ты попробуй. Я посмотрю. Развлекусь хоть. Ланда скривился и уже открыл рот, чтобы выдать очередную ядовитую тираду, но Рейн, не дожидаясь, легонько пнул его по голени. — Не ной, — сказал он. — Одеваться будешь при мне. И без фокусов. Ланда потер ушибленное место и вдруг улыбнулся. Улыбка была странной — слишком походила на оскал. — Знаете, Альдо, — сказал он, наклоняясь вперед, — а давайте договоримся. Вы меня развязываете, я одеваюсь. А в благодарность я вас... расцелую. Рейн исподлобья посмотрел на обнаглевшего пленного. В голове тенессийца последнее время крутился лишь один вопрос — „Хансик Ланда точно не блаженный?“ — Чего? — переспросил Альдо то ли не веря своему счастью, то ли уже прикидывая размер скальпа, который он сейчас будет сдирать с одного блондина. — Расцелую, — повторил Ланда с видом бизнесмена, предлагающего щедрую сделку. — В обе щеки. По-европейски. Без поцелуя, сами понимаете, никак. Я же обещал. — Ты обещал? — Рейн даже нож отложил, чтобы внимательнее слышать этот бред. — Ну да. В прошлый раз. «Альдо, не бейте, не ругайте, я все сделаю». И вот — делаю. Предлагаю мир. Дружбу. Жвачку. Вы же американцы, такую моду завели? — Жвачку оставь себе, — скривился Рейн. — А поцелуй? — Ланда смотрел на него с притворной невинностью. Рейн задумался. С одной стороны, развязывать Ланду — риск. С другой — этот нацистский выдра уже достала его так, что хотелось либо застрелить его, либо... все же дать Гансу поцелуй. Мордой об стенку. — Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Но если ты хоть раз... — Я буду паинькой, — перебил Ланда. — Честное слово офицера. — Ты уже раз пять это обещал. И откуда у тебя честь? Ганс хмыкнул, но доказывать свою правоту не стал. — Хорошо. Честное слова нациста. — Верю-верю. Ты ещё здоровьем своего обожаемого фюрера поклянись. — Альдо, у него итак из-за ваших «Ублюдков» мигрень. Довели, гордитесь. — Мигрень. – передразнил Альдо. — Это у вас аристократов-арийцев мигрень, а у простых смертных это называется головная боль. Ланда устало закатил глаза, но умудрился выдавить из себя вежливый ответ. — Как вам будет угодно. Рейн вздохнул, достал нож и перерезал веревки. Ланда потер запястья, с наслаждением разминая затекшие мышцы, и, не вставая с дивана, начал раздеваться. Сначала он стянул пижамную куртку — эффектно, одним движением, как в кино. Шелк скользнул по плечам и упал на пол. И из кармана звякнув металом о паркет выпал маленький ножик с мраморной ручкой. Все в комнате обернулись на источник звука. А Ланда и думать забыл о нем. — Это... — начал он, судорожно придумывая какое бы придумать оправдание. — Это что? — тихо спросил Рейн, наклоняясь и поднимая ножик. Он повертел его в руках, оценивая. Маленький, острый, с изящной рукояткой. Не боевой, скорее сувенирный. Но опасный в правильных руках. — Это не мое, — быстро улизнул от ответа Ланда. — Чье же? — Понятия не имею. Наверное, кто-то подбросил. — Кто? — Рейн подошёл к нему вплотную, поигрывая ножиком. — Ёжик наверное? — Я серьезно, — Ланда попытался отодвинуться, но уперся в спинку дивана. — Я не знаю, откуда он взялся. В кармане пижамы? Я эту пижаму надел не так давно! Вы сами меня одевали! — Я тебя одевал, — согласился Рейн. — Но карманы я не проверял. И кто его знает, что ты туда мог спрятать, пока я не видел. — Я был связан! — возмутился Ланда. — У меня руки были за спиной! Как я мог что-то прятать?! — А ты очень ловкий, — усмехнулся Рейн, пряча ножик в свой карман. — Я тебя раскусил, Ханси. Ты хотел меня зарезать. Сначала поцеловать, а потом зарезать. — Я не... — А потом сказать, что это была случайность. «Ой, Альдо, я нечаянно, ножик сам выпал, прямо в ваше сердце». Нет уж, не дождешься. Ланда раздражённо цокнул языком. — Сердце ваше – камень. И вы, Альдо, просто невыносимы, — простонал он. — Это не мой нож. У меня никогда не было таких пошлых вещиц. Мраморная ручка? Фи! — А какие у тебя? С золотыми ручками и свастикой? — не унимался Рейн. — С перламутром, — огрызнулся Ланда. — И это не важно. Важно то, что меня подставляют. — Кто? — Не знаю. Но я обязательно выясню. Рейн посмотрел на него долгим, сверлящим взглядом. Потом вздохнул и махнул рукой. — Ладно, одевайся. Но я буду следить. И если ты еще раз выкинешь фокус... — Я не выкину, — устало сказал Ланда, поднимаясь и собирая с пола пижаму. — Клянусь.. коллекцией кружевных трусиков. — Ооо, серьезная клятва, — заметил Доновитц из угла. — Очень, — кивнул Ланда. — Так что можете мне смело верить. «Я тебя запомню, Альдо Рейн, — думал он, медленно идя в сторону своей спальни. — Я тебя очень хорошо запомню. И ножик этот запомню. И кто его подбросил — тоже». Он ещё не знал, что ножик подбросил Штиглиц. Тот самый, который стоял у окна и смотрел на него с непроницаемым лицом. Хьюго нашел нож в кабинете Ланды, когда обыскивал его вещи, и решил, что это будет хорошая проверка, как Ланда отреагирует, когда его поймают с оружием. И, кажется, проверка пройдена. «Но не до конца», — подумал Штиглиц, глядя на то, как за Ландой сразу образовался конвой. «Еще посмотрим, что ты за птица, господин оберст». Ланда, чувствуя на себе его взгляд, поежился и передумал продолжать переодеваться тут. Ганс, под конвоем из Энди и Доновитца, проследовал в свою спальню. Идти было недалеко — всего через коридор, — но полковник умудрился сделать это с таким видом, будто его вели на эшафот. Впрочем, учитывая, кто его конвоировал, эшафот был не самой плохой аналогией. — Чего ты как на казнь идешь? — спросил Энди, толкая его в спину. — Тебя одевать будут, а не убивать. — Я не люблю, когда на меня смотрят, пока я раздеваюсь, — бросил Ланда через плечо. — Тем более люди, которые угрожали меня... ну, вы поняли. — О, — хмыкнул сержант. — А ты, оказывается, стеснительный. — Я — эстет. Есть разница. В спальне Ланда первым делом подошёл к туалетному столику, на котором в идеальном порядке стояли флаконы, баночки и коробочки. Доновитц устроился на кровати, наблюдая за процессом, а Энди встал у двери, готовый в любой момент вмешаться. — Что это? — спросил Энди, кивнув на столик. — Средства гигиены и парфюмерия, — не оборачиваясь, ответил Ланда. — Вы, солдаты, вряд ли поймете. — Ага, — буркнул Энди. — Только ты у нас нежная фиалка. Ланда проигнорировал колкость. Он взял в руки деревянную коробочку с цветной картинкой и вынул оттуда изящный флакон в виде трубки — Schiaparelli «Snuff» — и с наслаждением нанес несколько капель на пальцы. Затем, закрыв глаза, провел пальцами по шее, за ушами, по волосам. Правда движения были до того манерными.. Доновитц смотрел на это с каменным лицом. Энди — с нарастающим ужасом. Потому что запах... Запах был не просто сильным. Он был везде. Табачный, пряный, с нотами кожи и чего-то сладковато-терпкого, он заполнил спальню за считанные секунды, вытесняя собой свежий воздух. Энди почувствовал, как у него защипало в носу, глаза начали слезиться. Коган как бы не старался казаться брутальным и копировать поведение своего командира и являлся «нежной фиалкой», по отношению к ароматам. — Ты... — начал он, но голос его прервался кашлем. — Ты что, решил устроить здесь химическую атаку?! — Это французские духи, — невозмутимо ответил Ланда, беря в руки следующий флакон. — Очень дорогие. И очень качественные. — Качественные?! — Энди схватился за горло, пытаясь отдышаться. — Да они... они... я задыхаюсь! — Попробуйте открыть окно, — посоветовал Ланда, поворачиваясь к нему с каким-то новым бутылечком с надписью «Huile d'amande¹» — Или выйти. Вам не обязательно здесь стоять. Энди не выдержал. Он вылетел из спальни со скоростью пули, пронесся по коридору и ворвался в гостиную, где Рейн спокойно пил кофе. — Альдо! — закричал он, размахивая руками. — Он... Он опять! Рейн медленно поставил чашку. — Не суетись. Сядь. Кто и что тебе довел? — Ланда! Со своей отравой! — Ну подумаешь, плюнул он в тебя... — Хуже! Он надухмарился! — выкрикнул Энди, и в его глазах стояли слезы — то ли от отчаяния, то ли от химической атаки. — Там не вдохнуть, не выдохнуть! Рейн вздохнул, поднялся и направился в спальню, попутно ругаясь. — Вот скажи мне, почему Доновитц не жалуется, а ты ноешь и ноешь? — У него нюх уже отбит после снайперской формы! — крикнул Энди в спину Альдо. Рейн вышел в спальню и опёрся плечом о дверной косяк. Запах ударил в нос сразу — терпкий, насыщенный, мужской парфюм. Но он не был так уж неприятен. Скорее... необычнен. Донни сидел на кровати, абсолютно безучастный. Видимо, Энди был прав — обоняние у сержанта действительно отбило снайперское одеколонное безумие. Ланда сидел на кровати рядом с Доновитцем, застегивал сапоги и выглядел чрезвычайно довольным собой. Его волосы блестели, от шеи пахло так, что у обычного человека закружилась бы голова, но сам он, кажется, не замечал этого. — Ланда, — сказал Рейн, стараясь дышать ртом, — ты что, вылил на себя полфлакона? — Всего несколько капель, — ответил Ланда, затягивая шнурок. — Много не надо, я же вас люблю. — Энди вон убежал в слезах. — У него чувствительный нос, — пожал плечами Ланда. — И слабая психика. — А у меня, значит, крепкая? — Вы — лейтенант. Вы должны быть примером для подражания. — Ланда поднялся, одернул мундир и посмотрел на Рейна с вызовом. — Как вам, кстати? Schiaparelli «Snuff». Любимый аромат Марлен Дитрих. И, говорят, самого Коко Шанель. — Мне плевать, — сказал Рейн. — Главное, чтобы этой вонью не пропиталась вся машина. — О, не волнуйтесь, — улыбнулся Ланда. — К вечеру он выветрится. Останется только легкий, едва уловимый шлейф. Загадочный, как мрачная парижская ночь. — Как впрочем и ты сам, — неожиданно вставил Доновитц, а Ланда бросил на него благодарный, но чуть удивленный взгляд. — Вы очень любезны, сержант. Донни не успел ответить, в этот момент в спальню, набравшись смелости, заглянул Энди. Он держался за косяк и дышал через раз, как ныряльщик, который только что вынырнул из воды. — Ты... ты закончил? — спросил он, глядя на Ланду с ненавистью. — Почти, — Ланда повернулся к туалетному столику, взял какой-то маленький флакон и с видом фокусника, достающего кролика из шляпы, повернулся к Энди. — Остался последний штрих. — Неееет! — закричал Энди, но было поздно. Ланда нажал на распылитель «грушу» и пшикнул ему прямо в рот. Энди поперхнулся, закашлялся, замахал руками и выбежал из спальни с криком: «Я тебя убью, Ланда! Я тебя собственными руками-!» Ланда проводил его задумчивым взглядом. — Слабые нервы, — сказал он вздыхая и ставя флакон на место. — У американцев всегда были слабые нервы. — А у австрийцев, причем поголовно — длинный язык, — заметил Рейн. — Пошли уже. И чтобы в машине ты сидел тихо. И не дышал в мою сторону. — Как скажете, лейтенант, — мило улыбнулся Ланда и, подхватив с кровати свою фуражку, направился к выходу. Он шел по коридору, оставляя за собой шлейф дорогого парфюма, и чувствовал, как постепенно возвращается к жизни, где его боялись и уважали. «Вечером все решится, — подумал он, надевая фуражку перед зеркалом в прихожей. — Либо Хельстром, либо я. Либо Рейн, либо я. Либо Гиммлер, либо...» Он не договорил. Потому что в зеркале увидел Штиглица, который стоял у него за спиной и смотрел с жутковатой, волчьей ухмылкой. — Вы что-то хотели? — спросил Ланда, не оборачиваясь. — Нет, — ответил Хьюго. — Смотрю. — Наслаждаетесь? — Жду. Ланда сглотнул и, не говоря больше ни слова, вышел на улицу. В лицо ударил свежий октябрьский ветер, смешиваясь с ароматом его духов. Где-то вдалеке урчал мотор грузовика, готового увезти их в Париж навстречу судьбе. «Жду, — подумал про себя Ланда. — Чего ты ждёшь Штиглиц? Моей смерти?»