«Куда ведут дороги»

Ланда осторожно, чтобы не разбудить Омара, попытался вытащить ногу из-под головы спящего солдата. Тот, словно почувствовав движение, только крепче прижался щекой к его лодыжке и засопел громче — как пьяный ёжик, именно так мысленно окрестил его Ланда. — Ну ёжик, ну проснись, — прошептал Ланда, пытаясь высвободиться. — Пусти мою ногу, мне вставать надо. «Ёжик» не просыпался. Он только всхрапнул и улыбнулся во сне. Ланда вздохнул и уже собрался действовать более решительно — например, отодвинуть голову Омара рукой, — как вдруг солдат вздрогнул. Дернулся. И с размаху, не открывая глаз, укусил Ланду за икру. — Ай! — вырвалось у Ланды не то чтобы от боли (укус был не сильным, скорее рефлекторным), а от неожиданности. — Вы что, с ума сошли?! Омар, не просыпаясь, что-то пробормотал, отпустил ногу и перевернулся на другой бок, оставляя Ланду свободным. Но крик Ланды услышали. Дверь распахнулась, и на пороге возник Альдо Рейн. Он оглядел комнату: растрепаный Ланда, сидящий на кровати и потирающий укушенную ногу; Омар, спящий и явно довольный собой; подушка, валяющаяся на полу. — Что случилось? — спросил Рейн с подозрительным спокойствием. — Ваш солдат меня укусил! — возмущенно сообщил Ланда, показывая на покрасневшее место на ноге. — Во сне! Представляете? Рейн посмотрел на укус, потом на Омара. Потом на Ланду. И вдруг его лицо расплылось в довольной, хищной улыбке. — Правильно делаешь, рядовой, — сказал он, обращаясь к спящему Ульмеру, как будто тот слышал. — Фас, Омар, фас. А то герр оберст совсем охренел. — Что значит «охренел»?! — возмутился Ланда. — Я вообще-то пострадавший! Я… Он не договорил, швырнул в лейтенанта подушку, ту самую, что валялась на полу и собирала пыль. Альдо поймал подушку, посмотрел на этого суицидника, потом на подушку, потом снова на Ланду. Ганс казалось только сейчас осознал, что совершил большую ошибку. Рейн не расслабился, а наоборот — напрягся, как пружина. В его глазах горел предвкушающий огонь, который Ланда уже начинал узнавать по чувству предстоящего неминуемого пожара. Омар всхрапнул во сне, даже не подозревая о том, что какого-то полковника сейчас будут бить. Ланда, поняв, что совершил непоправимое, юркнул под одеяло с такой скоростью, что, сам удивился своей прыти. Он свернулся клубком, натянул одеяло на голову и замер, надеясь, что это его спасет. Не спасло. Он услышал тяжелые шаги. Потом — скрип кровати. Потом — как одеяло резко грубо сдернули с его головы. Рейн стоял над ним, уперев одну руку в бок. В другой он сжимал ту самую подушку. И смотрел на Ланду сверху вниз с выражением, которое можно было описать только как «я сейчас сделаю тебе очень больно, и мне это понравится». — Ну что, лисья морда? — спросил он, нависая. — Хочешь воевать? Хочешь? Давай. — Это была... самозащита, — пискнул Ланда из-под одеяла, которое он снова натянул на лицо. — Вы первый начали. — Я? — Рейн приподнял бровь. — Я тебя подушкой? Ты меня — да. Я тебя — нет. Я просто... поощрял своего солдата. — Поощряли его укус? — А что? Хороший укус. Правильный. Рейн сел на кровать рядом с Ландой, подушка все еще была в его руках. Ланда, чувствуя, что отступать некуда, попытался отползти к изголовью, но Рейн ловко накрыл его одеялом вместе с головой и налег сверху, придавливая. — Так что, — повторил он, не сильно душа Ланду подушкой (скорее символически, но достаточно, чтобы стало некомфортно), — может, повторим? Я кидаю — ты кидаешь? Или ты сдаешься? Из-под подушки и одеяла донеслось сдавленное: — Альд... кххх... вы меня... душшите... — Чего-чего? Не слышу. — Я... — Ланда попытался отбрыкнуться, но Рейн был тяжелым, и его ноги только беспомощно задергались. — гово... рю... Ланда на секунду успел вырваться и закончить предложение. — что вы... не спортивно... играете... — А я и не играю, — жизнерадостно сообщил Рейн, ловя блондина и усиливая нажим. — Я воспитываю. Нацистов надо воспитывать с детства. — Мне... сорок семь... — прохрипел Ланда, . — Тем более, — кивнул Рейн. — Взрослый дядька, а ведешь себя как ребенок. Подушками кидаешься. — Вы... первый- — Я — воспитательный процесс проворачиваю. А ты — хулиганство. Чувствуешь разницу? Ланда что-то прохрипел в ответ, но слов разобрать было невозможно. Рейн еще немного подержал его под подушкой, потом ослабил хватку и откинулся на спинку кровати, довольно улыбаясь. Ланда вынырнул из-под одеяла красный, растрепанный, с мокрыми от пота волосами. Он тяжело дышал и смотрел на Рейна с такой смесью ненависти, обиды и... чего-то еще, что Рейн не смог сразу опознать. — Вы... ненормальный, — выдохнул Ланда. — А ты — нацист, — парировал Рейн. — У каждого свои недостатки. Он встал, отряхнул форму и направился к двери. — Собирайся, Ланда. Через час выезжаем. И чтобы к тому времени ты был готов. Не хочешь, чтобы тебя опять покормили с рук. Дверь закрылась. Ланда остался сидеть на кровати, растрепанный и униженный. Рядом с ним, по-прежнему не просыпаясь, сопел Омар. — Я тебя запомню, Альдо Рейн, — прошептал Ланда в пустоту. — Я тебя, блять, очень хорошо запомню, ковбой недоебанный. Он встал, поправил пижаму и направился в ванную — приводить себя в порядок. В зеркале на него смотрел бледный, осунувшийся человек с синяками под глазами и безумным блеском во взгляде. Он умылся, почистил зубы, привел в порядок волосы. Квартира постепенно оживала — «Ублюдки» собирались, проверяли оружие, переговаривались вполголоса. До вечера оставалось несколько часов. До встречи с Хельстромом — несколько часов. До того момента, когда решится его судьба — тоже несколько часов. Ланда, босиком, в шелковой пижаме жемчужного цвета, с мокрыми после душа волосами и связанными за спиной руками, проковылял из ванной в поисках Рейна. Унизительное зрелище — оберст SS, один из самых опасных людей в оккупированной Европе, сейчас напоминал побитого павлина, у которого дети повысмыкивали перья на поделки. Рейн нашелся в гостиной. Он сидел в кресле, листал какой-то журнал и пил кофе. Увидев Ланду, он не удивился, только отложил журнал и смерил его ленивым взглядом. — Лейтенант, — начал Ланда максимально вежливо, насколько позволяла ситуация. — У меня к вам нижайшая просьба. Я не могу одеться самостоятельно. Руки связаны. Штаны я еще кое-как стяну, но вот одеться не смогу.. И ботинки еще. Вообще, я не могу ехать в пижаме. — А я говорю — можешь, — отрезал Рейн, отхлебывая кофе. — И поедешь. Потому что ты меня Ланда за. Ко. Ле. Бал. — Это несерьезно, — Ланда сделал шаг вперед, стараясь сохранять достоинство. — Я не могу появиться в Париже в пижаме. Меня в лечебницу для душевнобольных отправят свои же! — А нас это только радует, — вставил Доновитц из угла, не поднимая головы от чистки оружия. Ланда проигнорировал его, и откровенно нарываясь предложил: — Лейтенант, я предлагаю компромисс. Я могу надеть дамское платье от Шанель. Оно висит в шкафу, розовое, с пайетками. Думаю, вам понравится. Рейн поперхнулся кофе. — Чего? — Дамское платье, — повторил Ланда с видом человека, предлагающего разумное решение. — Оно свободное, не стесняет движений, легко надевается через голову. И, уверен, вызовет меньше подозрений, чем пижама. Примут просто за эксцентричного парижанина. — Ланда, — Рейн поставил чашку и посмотрел на него тяжелым взглядом. — Ты сейчас издеваешься? — Ни в коем случае. Я абсолютно серьезен. Рейн откинулся в кресле, и на его лице появилась та самая улыбка — опасная, предвкушающая. — Знаешь, Ханси, ты меня навел на мысль. Ты помнишь, сколько у меня к тебе угроз? Ланда нежно улыбнулся. — Конечно, я считаю. — О, я даже польщён. — Рейн сложил руки на груди. — Какая именно из них произвела на тебя такое... неизгладимое впечатление? Что ты так переживаешь? Ланда молчал, потом сказал, стараясь излагать мысли ровно: — Вы обещали, что поимеете меня со своими парнями. Но вы же пошутили, верно? Доновитц поднял голову от оружия. Ютивич, возившийся с рацией в углу, замер и помотал головой. Даже Штиглиц, стоявший у окна, на секунду обернулся. Рейн медленно кивнул, будто подтверждая. — А ты, я гляжу, на это и напрашиваешся. — Он встал, подошёл к Ланде и фамильярно, похлопал его по щеке. — Не переживай, Хансик. Все будет вечером, после дела. Я обещал — я выполню. Ланда сглотнул, похлопывание было не больным, а даже нежным. Как будто Рейн уже решил, что Ланда — его болтливая штучка, и может делать с ним что угодно. — Вы не посмеете, — выдавил Ланда, но голос его дрогнул. — А ты сегодня и проверишь, — улыбнулся Рейн и отошёл. Ланда понял, что от Рейна помощи не дождется. Этот псих наслаждался его унижением и кажется, даже не собирался смягчаться. Значит, нужно просить кого-то другого. Он оглядел комнату в поисках кандидата. Штиглиц стоял у окна и смотрел на него с такой ненавистью, что Ланда поежился. Этот не просто не поможет — он, кажется, жаждет увидеть его в розовом платье с пайетками в гробу. Донни сидел в кресле, чистил оружие и поглядывал на Ланду как на последнего пидораринца. Ланда честно сказать — побаивался его. Не столько из-за того, что Доновитц жесток (хотя и это тоже), он непредсказуем, а ещё кажется брюнет, заводился от его страха. Как акула, чувствующая запах крови. — Сержант... — начал Ланда медленно подходы к американцу. — Даже не думай, — даже не глядя в его сторону ответил Доновитц. — Я тебе не нянька. Сам раздевался — сам одевайся. — Я не раздевался, меня раздели! — А мне пох. Ланда понял, что помощи в этом доме, он не от кого не дождется. Он вздохнул, опустился на край дивана и уставился в пол. Босой, в пижаме, со связанными руками, он чувствовал себя одновременно жалким и смешным. И, что хуже всего, он чувствовал, как на него смотрят все эти американцы с еврейскими корнями, которые должны были его ненавидеть, но почему-то рассматривали с интересом и уже прикидывают что будут делать с его телом. — Я так и поеду? — тихо спросил он. — Так и поедешь, — подтвердил Рейн. — И не ной. Ты хотел быть в центре внимания — вот ты в центре. Наслаждайся. Ланда закрыл глаза и прислонился к спинке дивана. В голове вертелась только одна мысль: «Как я до этого докатился?» Он сидел на диване, босой, в шелковой пижаме, со связанными за спиной руками, и отбивал пальцами ног по паркету ритмичную дробь. На первый взгляд — нервный тик, на второй — азбука Морзе. «Чтоб. Вы. Сдохли. — пауза. — Все. — пауза. — До. Одного». Он отбивал эту фразу снова и снова, как мантру. Ну а что поделать, если только это слегка успокаивало. Но потом мысли потекли в другое русло. «А зачем «Ублюдкам» именно Хельстром? — подумал Ланда, глядя в потолок. — Они же не наемные убийцы, а террористы. Но зачем им конкретно этот майор гестапо?» Ответ пришел быстро. Хьюго Штиглиц, этот молчаливый человек, смотревший на него так, будто видел насквозь. Ланда слышал историю краем уха: Штиглиц убил тринадцать офицеров Гестапо за одну ночь, его схватили, пытали в подвале на Принц-Альбрехт-штрассе, бросили в тюрьму перед тем, как показательно расстрелять. До последнего пункта благо не дошло, «Ублюдки» его вызволили и предложили убивать вместе. «И теперь он охотится на того, кто его пытал, — понял Ланда. — На Дитера Хельстрома. Личная месть… конечно самая чистая и самая кровавая мотивация». Но что поразило Ланду больше всего — не месть Штиглица. А то, что Рейн рисковал всей своей операцией, своими людьми, своей жизнью ради одного солдата. Ради того, чтобы дать ему возможность закрыть личный счет. «Оу, он действительно их любит, — с болезненным уважением подумал полковник. — Не как командир, не как попутчик по оружию. А как... как семью?» Он вспомнил, как лейтенант кормил его с рук, как прикрывал одеялом, как злился, когда Ланда «клеился» к его солдатам. Ревность собственника? Нет, больше походит на защиту своей стаи. — Альдо? — позвал Ланда, нарушая покой, царивший в гостиной. Рейн, который снова углубился в журнал (на этот раз, кажется, военный), неохотно оторвался от чтения и поднял голову. — Чего? — Я хочу спросить. Вы едете к Хельстрому ради Штиглица? Ради того, чтобы он лично убил его? Рейн отложил журнал, его лицо стало серьезным. — А тебе какое дело? — Мне просто интересно, — Ланда пожал плечами, насколько позволяли веревки. — Вы рискуете собой и своими людьми. Ради одного солдата. Это... достойно уважения. — Не твоего, — отрезал Рейн. — Возможно. Но тем не менее. — Хьюго — наш. Мы своих не бросаем. Это не твоим, — он выделил это слово, — методам чета. Мы не торгуем союзниками и не сдаем их при первой опасности. Ланда хотел съязвить, но передумал. Все таки инстинкт самосохранения не позволял ему долго спорить с тем, кто снимал скальпы с его соотечественников. Вместо этого Ганс спросил: — И что я должен делать? Кроме того, чтобы быть живым щитом и информатором? — Ты поедешь с нами, — сказал Рейн, вставая и подходя к нему. — Расскажешь все о доме Хельстрома. О планировке, охране, режиме дня. О том, кто может там быть. Где входы, выходы, запасные ходы. Потом, если повезет, мы запустим к нему Хьюго. Одного. Чтобы он сделал то, что должен. Если что-то пойдет не так — ты поможешь с охраной. И посмотришь, нет ли там интересных документов. — Вы меня грабить посылаете? — Ланда возмутился, он конечно гниль, гиена и все такое прочее, но воровать? — Я тебя использовать посылаю, — поправил Рейн. — По назначению, как шпиона. Хотя какой из тебя шпион? Как крысу, которая знает, где лежит сыр, но боится, что ее прихлопнут. — Лестно, — сухо заметил Ганс. — А ты думал, тебя за красивые глаза взяли? Ланда промолчал. Он думал о том, что его снова используют как вещь. Но, с другой стороны, это давало ему шанс выжить, возможно, даже договориться с «Ублюдками» о чем-то большем, чем временное перемирие. — Хорошо, — сказал он переступив через свою гордость. — Я все расскажу. Но сначала развяжите мне руки. Я не могу жестикулировать. — А тебе и не нужно жестикулировать, ты же не на итальянском шпрехаешь — лишь поиздевался Рейн. — Ты будешь говорить. А мы — слушать и запоминать. Если что, — он положил руку на кобуру, — у нас есть другие способы освежить память. Ланда устало вздохнул. Горбатого кажется, только могила исправит. — Вы неисправимы, лейтенант. — А ты — болтлив, — парировал Рейн. — Так что давай, рассказывай. У нас не так много времени. Ланда начал рассказывать. О доме Хельстрома на улице Кампон, двенадцать. О планировке — три этажа, подвал, чердак. О входе — парадная дверь и запасной выход через кухню. Об охране — двое человек днем, четверо ночью, но в пятницу вечером, когда Хельстром дома, охрана усиливается до шести. О режиме дня — Хельстром не любит рано вставать, по вечерам пьет коньяк и слушает пластинки, он себя обожает поэтому может быть не один, или что-то с собой делать, будь то уход или просто принятие ванны. О том, кто может быть в доме — иногда приходят женщины, иногда коллеги, но чаще всего он один. О том, где он хранит оружие — в спальне, в тумбочке. Где документы — в сейфе в кабинете, за картиной. Рейн слушал, иногда перебивал, уточнял. Доновитц делал пометки в блокноте. Штиглиц, стоявший у окна, не проронил ни слова, но его глаза горели предвкушающим огнем. Кому-то вечером будет хреново и на этот раз этим кем-то станет его мучитель. — А что насчет документов? — спросил Рейн, когда Ланда закончил с планировкой. — Какие именно? На кого? И где? Ланда замялся и стремиться начал выдумывать. — Ну... — протянул он. — Там может быть много чего. Списки агентов, донесения, компромат на высших чинов... В том числе и на меня, кстати. Поэтому я заинтересован в том, чтобы вы их нашли и, возможно, передали мне. Для... анализа. Рейн посмотрел на него с прищуром. — Ах, вот оно что. «Анализ». Ты хочешь прибрать к рукам компромат на себя, чтобы он не попал к твоим же? — Я хочу, чтобы он не попал ни к кому, — честно ответил Ланда. — Это в наших общих интересах. Поверьте, если эти бумаги увидят свет, многие очень влиятельные люди захотят меня убить. А мертвый я вам не нужен. — Ты нам и живой не очень нужен, — заметил Донни. — Но вы меня терпите, — мило улыбнулся Ланда, обнажая ряд не самых ровных зубов— Значит, я все-таки нужен. Рейн вздохнул, потер переносицу и сказал: — Ладно. Посмотрим. Если документы будут ценными — может, и отдадим. Но сначала — Хельстром. Потом — все остальное. — Договорились, — кивнул Ланда. Он откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. В голове крутились коварные планы, просчитанные варианты, сложные схемы. Он снова влез в это дело своим длинным носом. Но что поделать — длинный нос был гордостью аристократа.