«Куда ведут дороги»

***

Омар сонно перевернулся зарывая заспанное лицо в прохладную подушку Ланды. Пахло в тёмной спальне дорогими, тягучими духами, едким порохом и чем-то еще — сладковатым, приторным, аптечным, возможно, тем самым эфирным маслом, которое так возмутило Энди. Омар чихнул, испуганно открыл глаза и… замер. В квартире было непривычно, неестественно, звеняще тихо. Ни торопливых шагов, ни приглушённых голосов, ни металлического звона оружия. Только неумолчный стрекот сверчков за распахнутым окном и отдаленный, гулкий шум вечерних парижских улиц. Омар сел на кровати, растерянно огляделся. Его поношенная куртка висела на венском стуле. Его верный карабин стоял в пыльном углу. Его стоптанные ботинки были аккуратно поставлены у места его недавних возлежаний. Всё было на месте. Кроме людей. — Эй! — крикнул он, но ответом ему было только гулкое эхо. Он встал, босиком прошел в узкую прихожую. Массивная дверь была заперта снаружи на ключ. — …меня заперли, — сказал он сам себе, и в охрипшем голосе его прозвучало такое искреннее, детское изумление, что если бы кто-то его слышал, то непременно бы улыбнулся. — Они меня заперли! Он с силой дёрнул латунную ручку. Бесполезно. Попробовал выбить неподатливую дверь плечом — дверь даже не шелохнулась. Французская архитектура, массивный дуб, все дела. Омар потер ноющее плечо и глубоко задумался. «Что теперь делать? Ждать? А вдруг они не вернутся? А вдруг с ними что-то случилось? А вдруг они просто забыли?» Невесёлые мысли в его голове путались, как шерстяные клубки ниток. «Меня забыли, — подумал он. — Просто забыли. Как чемодан на вокзале. Как блядский зонтик в ресторане!» Он подошёл к высокому окну. Внизу, в трех этажах ниже, была мощёная улица. Темная, безлюдная, с редкими тусклыми фонарями. Снаружи, в длинном коридоре, послышался какой-то подозрительный шорох — может быть, мышь, может быть, гуляющий сквозняк. Вылезти через окно? Прыгнуть? Или попытаться спуститься по водосточной трубе, как в кино? Омар оценивающе посмотрел на хлипкую трубу, потом на твёрдый асфальт, потом снова на трубу. — Та ну нафиг… я ж разобьюсь, — сказал он упавшим голосом. Он отошёл от тёмного окна, сел на холодный пол в прихожей и, обхватив колени руками, уставился в одну точку. Только и оставалось, что ждать и надеяться, что они его не забыли навсегда. Через пять минут ему стало невыносимо скучно. Через десять — зверски голодно. Через двадцать — по-настоящему страшно. — Хоть бы радио оставили, — вздохнул он, но ламповое радио тоже забрали. Так молодой рядовой остался один в чужой квартире, в чужом городе, в чужой стране.

***

Ланда сидел в кожаном кресле хозяина кабинета, положив ноги на дубовый стол, и смотрел на чёрный телефон. Телефон соблазнительно смотрел на него. Между ними вспыхивала опасная искра. «Нет, — подумал Ланда. — Не надо». Телефон благо молчал, но сука… манил, как никогда раньше. «Я серьезно. Не искушай». Телефон продолжал загадочно молчать. «Если я позвоню, они меня убьют. Мало того что Гиммлер…» Ланда покосился на закрытую дверь. За ней было слышно: тяжёлый топот, надсадное дыхание, иногда — глухие удары и сдавленные ругательства. Хельстром бегал от Штиглица, Штиглиц бегал за Хельстромом, несмотря на рваную рану ниже ребер, которая, судя по всему, только раззадорила его. Хьюго был в своей стихии: молчаливый и неумолимый, как сама смерть. Ланда выглянул в полутёмный коридор. Картина была завораживающей. Штиглиц (весь в чужой крови, но живой) методично загонял Хельстрома (тоже в крови, но явно испуганного) в глухой угол. Хельстром уворачивался, отбивался, злобно шипел, но с каждым разом его лихорадочные движения становились все медленнее, а рыхлое лицо — все бледнее. Альдо Рейн стоял, прислонившись спиной к холодной стене, и наблюдал за этой сценой, жалея только об отсутствии попкорна. — Выглядит… эпично, — сказал Ланда, высовываясь в коридор. — Как охота на мамонта. — Заткнись, — не глядя ответил Рейн. — А можно мне к телефону? Я только… — Нет. — Но там- — Нет, Ланда. Сиди в кабинете и не высовывайся. А то я тебя вместо Хельстрома подставлю. Ланда обиженно захлопнул тяжёлую дверь и вернулся в кресло. Телефон снова привлек его пристальное внимание. Он смотрел на него, и в голове вертелись панические мысли: позвонить? Не позвонить? Гиммлер? Женщина? А может, просто вызвать водителя на его служебной машине и уехать? Он протянул руку к эбонитовой трубке, но в этот момент за дверью раздался особенно громкий утробный вопль Хельстрома, и Ланда одёрнул руку, как будто телефон больно обжёг его. Он откинулся на высокую спинку кресла, положил ноги обратно на стол и закрыл усталые глаза. Хельстром временами вспоминал Ланду — не нежно, нет, скорее с той яростной ненавистью, которую может питать только профессиональный гестаповец к коллеге, перешедшему дорогу. Крики из коридора становились то громче, то тише, и Ланда, сидя в кресле, каждый раз нервно вздрагивал, когда особенно душераздирающий вопль прорезал густую тишину кабинета. «Ну всё, — думал он. — Сейчас он ворвётся, увидит меня на телефоне, и…» Но ни взбешённый Хельстром, ни бдительный Рейн не врывался. Дитер бегал от Штиглица, а безжалостный Штиглиц бегал за ним. Альдо, судя по всему, получал от этого грандиозное удовольствие. Ланда воровато оглянулся, потом — ещё раз, для верности. Рейн стоял в коридоре, прислонившись к стене. Штиглиц был занят. Доновитц перекрывал чёрный выход, остальные «Ублюдки» рассредоточились по огромному дому. Сейчас или никогда. Он снял трубку. Длинные пальцы, еще помнившие грубые веревки, дрожали, когда он набирал не служебный номер. Тот, который рейхсфюрер дал ему после того памятного банкета, когда почти поцеловал, сбившись на Геббельса, не особо высокого. Ланда тогда спрятал заветную бумажку в нагрудный карман и поклялся себе никогда ей не пользоваться. И вот — пользуется. На том конце подняли трубку после второго долгого гудка. — Mein Reichsführer, — начал Ланда, голос его прозвучал ровно, холодно, как и подобает докладывать высокому начальству. Но внутри всё предательски сжалось. — О, блудный мой, — донеслось из трубки. Голос Гиммлера был мягким, слегка гнусавым. — Не хочешь объясниться? — Могу я вас кое о чем попросить? — Ланда говорил тихо, стараясь не привлекать лишнего внимания. — Что случилось, Ганс? Ланда сделал глубокий вдох. И выложил всё. Коротко, по-деловому, как учили в академии: — Я в Париже, уже второй день. Под конвоем. Конвой состоит из американских террористов. Лидер этой безумной своры отправил в мой дом нескольких своих, я переживаю за сохранность секретных документов и отчетов. Они хотят меня убить. Мы сейчас в доме штурмбаннфюрера Хельстрома. Он пока не мёртв, но уже одной ногой в могиле. Гиммлер молчал. Ланда слышал его ровное дыхание в трубке. — Ланда… что у вас там за дурдом? — Война, — выдохнул Ланда. — Война, мой рейхсфюрер. Он хотел добавить что-то еще пафосно-лживое — о непоколебимой верности, о священном долге, о том, что он, Ганс Ланда, всегда был предан Рейху и лично рейхсфюреру, — но в этот момент дверь кабинета бесшумно открылась. Ланда не подал виду о том, что вообще делает что-то запретное. Он только отодвинул трубку от лица, прикрыл её вспотевшей ладонью и, глядя на Альдо Рейна, вошедшего в кабинет с самым невинным видом, на какой только был способен, прошептал по-французски: — Lieutenant, s'il vous plaît, une minute… Ma femme… elle va me tuer si je raccroche maintenant. [Лейтенант, пожалуйста, одну минутку... Жена... она меня убьет, если я сейчас брошу трубку]. Рейн замер, в его глазах вспыхнуло острое любопытство. — Жена? — переспросил он. — У тебя есть жена? — Есть, — соврал Ланда, не моргнув глазом. — И она очень… страстная в гневе. Рейн усмехнулся и, сделав шаг вперед, уже собрался что-то сказать, но передумал. Он подошёл к столу, сел на массивный край, скрестил руки на груди и жестом показал: «Давай, говори. Я подожду». Ланда кивнул, сделал вид, что что-то говорит в трубку, и вернулся к разговору с Гиммлером. Перешёл на немецкий, надеясь, что Рейн не поймет. — Entschuldigen Sie… [Прощу прощения…] — Это тот самый лейтенант? — спросил Гиммлер. Его голос звучал странно — в нём слышалось что-то похожее на… веселье? — Который собирается тебя убить? — Он самый, — тихо ответил Ланда, беря тяжёлый телефонный аппарат в руки и отдаляясь с ним на противоположный конец стола. — А чего же ты сказал ему, что я — твоя жена? Я, конечно, польщён, но. Ты знаешь, Ганс, я ведь и правда мог бы тобой заинтересоваться. Если бы ты был чуть более… обходительным. Ланда промолчал, сцепив зубы. — Но ты пришёл ко мне за помощью, — продолжил Гиммлер. — Значит, помощь будет. При одном условии. — Каком? — Ты вернёшься. И мы поговорим. О твоём будущем. О твоей… лояльности. И о том, почему ты до сих пор не позвонил раньше. Ланда сглотнул. Он хотел сказать, что не мог, что его держали связанным, что… Но это было бы жалким оправданием. А оправданий Гиммлер не любил. Да и Рейн подслушивал. — Я вернусь, — сказал он. — Как только смогу. — Я пришлю за тобой, — ответил Гиммлер. — Жди. И он повесил трубку. Ланда сидел, глядя на замолчавший телефон, и чувствовал, как по спине течёт холодный пот. Рейн смотрел на него с кривой ухмылкой, явно ожидая продолжения. — Ну что, — спросил лейтенант. — Успокоил жену? — Успокоил, — кивнул Ланда и положил трубку на рычаг. — Сказала, чтобы я возвращался скорее. Соскучилась. — Истеричка, да? — У неё… громкий голос, — соврал Ланда. — И характер. Очень… властный. Рейн хмыкнул, но ничего не сказал. В этот момент дверь кабинета снова распахнулась — на этот раз с ноги. В комнату влетел Хельстром. Он был мокрый, в махровом халате, с размазанной по лицу болотной глиной, и орал так, что закладывало уши. — ЛАНДА!!! — завопил он, завидев сидящего в его кресле оберста. — ТЫ!!! ЭТО ВСЁ ТЫ, ПАДЛА!!! За ним, подобно урагану, влетел Штиглиц. С ножом наперевес, весь в крови и с таким лицом, будто готов убивать и убивать, пока враг не перестанет дышать. — Ахтунг! — крикнул Ланда, вскакивая и отходя к окну. — Я здесь ни при чём! Я просто сидел! — В моём кресле!!! — заорал Хельстром, делая угрожающий шаг вперёд. — Временно занимал пост телефонистки! Штиглиц, не обращая внимания на бурную перепалку, молча пошёл на Хельстрома. Тот, заметив это, снова бросился бежать — теперь уже по кабинету, опрокидывая хрупкие стулья и психически разбрасывая важные документы. Ланда, пользуясь суматохой, переметнулся к Рейну. — Ваши люди, — сказал он, кивая на Штиглица, — очень… темпераментные. — А ты — очень живучий, — ответил Рейн, глядя, как Хельстром, пытаясь перепрыгнуть через стол, спотыкается и стремительно летит на пол, увлекая за собой немца. — Удивляюсь, как тебя ещё не убили. — Искусство выживания, — скромно ответил Ланда. — Этому не учат в академии. Рейн хотел что-то сказать, но передумал. Он смотрел на Штиглица, думая о своём. Хьюго наконец настиг Хельстрома и оказавшись на нём верхом, со всей страстью, положенной ему Господом Богом начал душить гестаповца. Ланда, кажется, снова выкрутился. — Ланда, — позвал тенесиец, когда шум в кабинете стих. — Да? — Ганс поднял на него максимально невинные глаза. — С кем ты говорил по телефону? — С женой, — повторил Ланда. — Я же сказал. — Жена? А чего колечко не носишь? Ланда замер. На секунду — всего на секунду — его лицо потеряло половину привычного спокойствия. Но он быстро взял себя в руки. — Я гулящий изменник, который ни одну юбку за десять лет брака не упустил. Лейтенанта, кажется, вполне удовлетворил такой ответ. — А чего же ты с ней говорил по-французски? Для конспирации? — Я говорил с вами по-французски, — поправил Ланда. — А с ней — по-немецки. Вы просто не расслышали. Рейн пялился на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевел глаза на телефон, на разбитый кабинет, на Штиглица, который растягивая удовольствие сдавливал трахею Хельстрома где-то в углу. — Мы еще вернёмся к этому разговору. Он отвернулся и вышел в коридор, оставив Ланду одного. Тот стоял посреди жуткого погрома и думал о том, что только что продал свою свободу. Гиммлер теперь будет держать его на коротком поводке. В углу, за опрокинутым стеллажом, слышались только влажные всхлипы и хрипы. Потом всё стихло. Штиглиц вытер руки о запачканный халат убитого и поднялся. Смотрел он Ланданенавидяще. — Ты следующий, — сказал он, проходя мимо. Ланда разумно промолчал. Он стоял и смотрел в окно на тёмный парижский дворик, и печально думал: когда же это всё кончится?