«Куда ведут дороги»

Ланда стоял в коридоре, прислонившись плечом к стене, и наблюдал, как суета — верная спутница «Ублюдков» — постепенно сходит на нет. Штиглиц поднялся на второй этаж: проверить, не затаился ли там кто — от случайного охранника до любовницы. Рейн исчез в неизвестном направлении. В углу кабинета, театрально раскинув руки, точно актер, исполнивший последний акт, лежал обессиленный гестаповец — с закрытыми глазами, притворяясь, будто удушение отправило его к праотцам. Остались лишь Доновитц и Ютивич — двое у двери, перекрывавшие выход. «Сейчас или никогда», — мелькнуло в голове у Ланды. Он шагнул к ним, стараясь придать своему лицу выражение крайней озабоченности. Бледность к лицу, тревога — к глазам. — Сержант, — обратился он к Донни, — у нас проблема. Штиглиц ранен, Рейн в одиночку не справляется. Хелльстром ускакал на второй этаж. Немедленно нужна ваша помощь. Доновитц поглядел на него подозрением. — Чего он там забыл? — Понятия не имею. Но если не поторопиться, Рейн упустит его, а Штиглиц истечет кровью. Доновитц колебался не больше пары секунд. Затем кивнул и жестом приказал одному из рядовых — кажется, Саймону Саковицу — следовать за ним. — Ютивич, остаешься, — бросил он через плечо. — Смотри за ним в оба. Они торопливо удалились. Ланда остался в коридоре наедине с самым молодым из «Ублюдков» — Смитсоном Ютивичем. Впечатлительный, нервный парень — словом, идеальная мишень. — Смитсон, — Ланда приблизился к нему на шаг. — Вам не кажется, что здесь подозрительно тихо? — Чего? — Ютивич напрягся. — Обычно, когда становится слишком тихо, это значит, что что-то пошло не по плану. Где-то притаился враг. Или… — он задумчиво коснулся подбородка, — …или мы кого-то упустили из виду. С вами такое часто случается? — Погоди. Ты на кого намекаешь? — Ну, скажем… на Омара. Ютивич вытаращил глаза едва ли не до размера пивных кружек. — Омар?! — Именно. Мы ведь заперли его в моей квартире. Без пищи, без воды, с «Майн Кампфом»… — Ланда вздохнул с притворной печалью. — Бедный парень. С ума, наверное, сходит в одиночестве. Обои грызет. — Черт! — Ютивич дернулся, словно от удара током. — Точно! Мы же его забыли! Альдо меня убьет! — Бегите, доложите лейтенанту, — вкрадчиво посоветовал Ланда. — А я подожду здесь. Уверяю вас, я никуда не денусь. Ютивич колебался, переводя взгляд с запертой, как ему думалось, входной двери на мастера словесных кружев. — А ты точно не сбежишь? — Куда мне бежать? — Ланда развел руками. — Я ранен, безоружен, в чужом доме. В конце концов, у вас здесь повсюду свои люди. Ютивич посмотрел на него, еще раз — на дверь, и, кивнув, кинулся вверх по лестнице. Ланда не стал терять ни мгновения. Бесшумной кошачьей крадущейся походкой он метнулся к выходу, проскочил мимо сада, перемахнул через невысокую ограду и выбежал на улицу. Грузовик стоял в двух шагах, ключи маняще торчали в замке зажигания. «Еще секунда, и я…» В эту секунду острая, огненная боль впилась в его левую ногу. — Scheiße! — вскрикнул Ланда, падая на противоположное колено. Он обернулся. В нескольких метрах позади, с пистолетом в опущенной руке, стоял лейтенант Альдо Рейн. — Я же предупреждал тебя, Ланда, — произнес он спокойно, почти лениво. — Не бегай. Все равно догоню. — Вы… вы стреляли в меня! — Ланда в ужасе уставился на штанину, где стремительно расплывалось темно-красное пятно. — Уже во второй раз, между прочим. И, заметь, снова попал, — с завидным спокойствием ответил Рейн, неумолимо приближаясь. — Ты меня удивляешь, Ханси. Я думал, ты куда умнее. — Я… я просто собирался… — Сбежать. Я уже понял. Рейн наклонился, рывком схватил Ланду за шиворот и волоком потащил обратно к дому. Ланда, прихрамывая, пытался держать спину прямо — как и подобает офицеру, — но левая нога отказывалась слушаться. Кровь из двух ран — в икре и в бедре — заливала брюки цвета фельдграу, окрашивая их в мрачный багрянец. — И какого черта ты побежал? — поинтересовался Рейн, когда они приблизились к порогу. — Мне осточертело ваше общество! — выпалил Ланда с такой искренней обидой, что Рейн на миг опешил. — Ах, надоели мы тебе? — Рейн отвесил ему подзатыльник — не столько больно, сколько символически. — Ничего страшного, ты с нами все равно- Он толкнул дверь, и пламенная тирада замерла у него на губах. В гостиной горел неестественно яркий после уличной тьмы свет. В его лучах Рейн увидел отряд эсэсовцев — человек тридцать, не меньше. Они стояли с оружием наизготовку и смотрели прямо на него. В углу, связанный, сидел кто-то из «Ублюдков». Остальные… остальные лежали на полу. Рейн часто заморгал, надеясь, что это лишь галлюцинации, порожденные двенадцатилетним виски Ланды. Но наваждение упрямо отказывалось рассеиваться. В центре комнаты, в кресле, восседал Дитер Хеллстром — помятый, с багровыми следами удушения на горле, но, зараза, живой и невредимый. Он разглядывал Рейна с торжествующей ухмылкой. — Ну-ну, — протянул он, смакуя момент. — Какие люди и без охраны. Рейн среагировал мгновенно: развернул Ланду к себе спиной и приставил пистолет к его виску. — Не подходить! — рявкнул он. Кто-то из эсэсовцев пальнул в потолок — Хеллстром недовольно поморщился. Другой заорал: «Брось оружие!». Третий метнулся к выходу, чтобы обойти Рейна с тыла. И в тот самый миг, когда Рейн был почти готов исполнить угрозу, раздался сухой щелчок выключателя, и свет погас. — Какой кретин вырубил электричество?! — завопил Хеллстром. Со стороны входа, или же выхода раздался ядовитый голосок с австрийским акцентом: — Дитер… Вам что, опять за неуплату вырубили электричество? — Это я, — донеслось из темноты. Голос звучал незнакомо для Дитера: кто-то из «Ублюдков» — рядовой Саймон Саковиц — додумался добраться до электрощита. Во мраке появилась новая волна хаоса. Выстрелы, крики, площадная брань. Рейн, все еще прижимая к себе Ланду, попятился к выходу. — Альдо… — слабым голосом прошептал Ланда. — Ты вообще молчи. — У меня… темнеет в глазах… Мне очень плохо. — А мне, по-твоему, хорошо? — Нет… я серьезно… — Ланда пошатнулся и повис на Рейне всей тяжестью тела. — Господи… что-то случилось с освещением… или это только у меня в глазах потемнело? Он попытался выдавить усмешку, но вышло лишь жалкое подобие. — Заткнись, — повторил Рейн, чувствуя, как горячая кровь Ланды пропитывает его куртку. — Заткнись и не вздумай подохнуть. Понял? Я не для этого тебя судя пер. — Не… уверен… — выдохнул Ланда и окончательно обмяк в руках террориста.

***

Ланда возвращался к сознанию медленно, обрывками. Сначала ему почудился убаюкивающий гул мотора, затем — запах дорогой кожи и сдержанного мужского лавандового одеколона, лишь затем, — смутное ощущение, что его голова покоится на чем-то мягком, но до странности… хлипком. Он приоткрыл глаза. Салон служебного «Мерседеса»: просторный, тонущий в полумраке, с плотно зашторенными окнами. Рядом кто-то сидел. Ланда сощурился, пытаясь сфокусировать взгляд, и едва не рухнул на пол, когда осознал, чье плечо служило ему подушкой. Под Гансом, хоть эта и не совсем уместная формулировка находился Генрих Гиммлер, собственной персоной. Интересно, он на метле из Берлина прилетел? Рейхсфюрер СС, второй человек Рейха, взирал на него сверху вниз с выражением лица, которое нельзя было назвать ни гневным, ни милосердным. Так сытый кот смотрит на покусанную мышь, еще не решив — прикончить сразу или немного поиграть. — Очнулся, блудный мой, — проронил Гиммлер, без тепла в голосе. Ланда попытался сесть, но перед глазами все поплыло, и он остался в прежнем положении, беспомощно глядя в кожаный потолок. — Рейхсфюрер… — прошептал он. — Вы… вы прилетели? — Я находился во Франции с инспекцией. Хорошо, что ты позвонил вовремя. Еще час — и твои американцы прикончили бы тебя. Ланда сглотнул. Горло саднило от сухости. — А… «Ублюдки», где они? — Кто? — Гиммлер поморщился, словно от зубной боли. — А, эти… американские диверсанты. Часть ушла, часть — взята нами. Твой лейтенант сбежал, прихватив остатки своих людей. — Альдо… — вырвалось у Ланды, и он тут же прикусил язык. — Альдо? — бровь Гиммлера изогнулась. — Ты с ним на «ты»? — Это… часть легенды, — торопливо пояснил Ланда. — Необходимость для вхождения в доверие. — И часто ты входил в доверие, целуя мужчин в губы? — поинтересовался Гиммлер крайне неприятным, скрипучим тоном. Ланда похолодев внутри, понял: рейхсфюрер знает всё. И про поцелуй, и про Штиглица, и про то, как Ланда «отрабатывал» комплименты. — Это была вынужденная мера, — выдавил он. — Они угрожали мне смертью. Я делал все, чтобы выжить. — И меня ты тоже использовал, чтобы выжить, — заключил Гиммлер. — Позвонил, запросил помощь, а сам… сам, стало быть, уже намылился переметнуться под крылышко к Геббельсу? Ланда не нашелся что ответить. Откуда он вообще знает? — Рейхсфюрер, я не… — Не лги мне, Ганс, — оборвал его Гиммлер. — Мне известно о приглашении в кафе. Известно, что Геббельс к тебе присматривается. Известно, что ты пришелся ему по вкусу. И уж тем более мне известно, что ты, — он наклонился ближе, и Ланда ощутил его дыхание на своем лице, — был не просто так одержим поездкой в Баварию. Что ты сказал мне, когда просил отпуск? — Я говорил, что еду, томимый мечтой о… — Томимый мечтой? Милое словосочетания. Какой именно мечтой? О чём? О карьере? О власти? Или о том, как поскорее сбежать от меня? А в плену у евреев-американцев ты тоже сидел томимый мечтой неизвестного содержания? Ланда замялся, а Гиммлер ждал. — Я ехал в отпуск, рейхсфюрер. Всего лишь в отпуск. У меня был билет, чемодан… — И женщина, — брезгливо добавил рейхсфюрер. — Которая, к слову, оказалась генеральской женой. Ты знал, что она замужем? — Знал, — тихо признался Ланда. — Но она… она сама проявила инициативу. — Это не имеет значения, — отрезал Гиммлер. — Важно то, что ты, Ганс Ланда, позволяешь себе слишком много. Думаешь о себе слишком много. Берешь на себя слишком много. Он откинулся на спинку сиденья и устремил взгляд в зашторенное окно. За плотной тканью мелькали смутные огни — Париж, его предместья, а может, и вовсе неведомая дорога. Ланда не разбирал. — А фотография, — внезапно произнес Гиммлер, — та, что у Штиглица. Ты в курсе, что на ней? Сердце Ланды ухнуло куда-то в пятки. — Я… догадываюсь, — осторожно выдавил он. — Если она попадет не в те руки, — Гиммлер помедлил, точно подбирая слова, — если кто-нибудь увидит меня в таком… неловком ракурсе… Ты ведь понимаешь, что за этим последует? — Понимаю, — Ланда выдохнул переведя взгляд куда-то в сторону. — Ты умрешь, Ганс. Не сразу. И не легко. Я сделаю так, что ты сам взмолишься о смерти. И только когда я наиграюсь вдоволь, я позволю тебе умереть. Ланда лежал, по-прежнему прижимаясь головой к груди Гиммлера, не осмеливаясь отстраниться, и чувствовал, как под его щекой бьется спокойное, ровное сердце. Человек, только что пообещавший ему мучительную гибель, был абсолютно умиротворен. Будь Ганс чуточку безбашеннее, порасторопнее и здоровее чем сейчас, Гиммлер бы замолк навсегда. — Что я должен сделать, — учтиво спросил Ланда, глядя в потолок, — чтобы вы забыли об этой фотографии и дали мне шанс загладить свою вину? — Многое, — ответил Гиммлер. — Но для начала — отвезешь меня к американцам. К тем, что сбежали. Где их база? — Я не знаю наверняка, — честно ответил Ланда. — Но могу предположить. Они упоминали лес. Фонтенбло. Там у них раньше был лагерь. — Этого недостаточно. — Понимаю. Но я могу разузнать точнее, если вы дадите мне время. Гиммлер задумался. Потом заговорил, и в его голосе вновь прорезалась та интимная нотка, что страшила Ланду больше откровенных угроз, вызывая тошноту. — Время? У тебя его нет, Ганс. Ты и так растратил его без меры. Сначала — на своих американцев, потом — на звонок мне… И теперь тебе придется отрабатывать. — Каким образом? — в голосе штандартенфюрера прозвенело отчаяние. — Привычным тебе образом, — Гиммлер погладил его по волосам. Жест, призванный успокаивать, заставил Ланду содрогнуться. — Будешь делать то, что я скажу. Будешь ездить, куда прикажу. Будешь… радовать меня. И, возможно, тогда я забуду и про фотографию, и про Геббельса, и про твое стремление от меня сбежать. Ланда закрыл глаза. Он всегда знал, что выбора у него не было. Существовала лишь его иллюзия, которую он так старательно создавал для самого себя. — Куда мы направляемся? — спросил он, просто чтобы разорвать тягостную паузу. — В замок, — кратко уронил Гиммлер. — Отдохнешь. Придешь в себя. А дальше — посмотрим. — В какой еще замок? — Ланда вновь открыл глаза, а в них застыл неподдельный ужас. — В Вевельсбург, — проговорил Гиммлер с легкой, почти неуловимой улыбкой. — Ты ведь хотел увидеть мою резиденцию? Что ж, полюбуешься. В качестве… моего личного гостя. Ланда почувствовал, как земля уходит из-под ног. Вевельсбург — черное сердце ордена СС, мистическая цитадель, откуда возвращались далеко не все. А если и возвращались — то навсегда иными. — Я… я полагал, вы шутите, — выдавил он. — Я никогда не шучу, Ганс, — ответил Гиммлер. — Особенно с тобой. Автомобиль свернул на неосвещенную дорогу, уводящую прочь — в неизвестность.