Фрагменты жизни учёного и танцовщицы.

Тихий вечер опустился над Сумеру, окрашивая небо в оттенки индиго. В уютном доме Аль-Хайтама, заставленном аккуратными стопками книг и странными механизмами Хараватата, пахло падисарами — Нилу принесла засушенные лепестки, разложив их на полке. Сам хозяин, откинувшись в кресле, наблюдал, как танцовщица кружится под тихую мелодию, напеваемую ею самой. Ее голубой наряд с рогами, неудобный для повседневной жизни, был аккуратно сложен на спинке стула, оставив видеть лишь легкую сорочку. — Ты слишком громко дышишь, когда танцуешь, — внезапно произнес Аль-Хайтам, отхлебывая ароматный чай из керамической чашки. — Ах! — Нилу замерла, покраснев до кончиков ушей. — Это… я же дома! И я не на сцене! — Дыхание — основа контроля тела. Даже в «не на сцене», — его бирюзовые глаза холодно анализировали ее смущение. — Принеси бутыль с сумеруским вином. Вторую полку слева. Она послушно двинулась, но споткнулась о ковер. Аль-Хайтам поймал ее за локоть прежде, чем она упала. — Неуклюжесть не отменяет грации. Парадокс, — констатировал он, принимая из ее рук темный графин. Вино было терпким, с нотками падисаров и солнца. Нилу, редко пившая, быстро ощутила тепло, разливающееся по жилам. Аль-Хайтам же пил расчетливо, как все в его жизни. Но даже его обычно бесстрастное лицо смягчилось, когда Нилу, смеясь, попыталась научить его танцевать. — Рука здесь, — поправил он ее, прижимая ладонь к своей пояснице. — И не смотри под ноги. Истина движения — в предвидении, а не в наблюдении. — Ты говоришь, как лектор Академии! — захихикала она, позволяя ему вести себя в медленном, странном вальсе меж стопок фолиантов. — Факты не перестают быть фактами от того, что их произносят в спальне, — парировал он, но пальцы его чуть сжали ее талию. Постель Аль-Хайтама была широкой, застеленной простынями из прохладного льна. Он погасил свет, оставив лишь луну свидетелем. Его поцелуи были такими же методичными, как его научные изыскания: точными, исследующими, лишенными суеты. Нилу, привыкшая выражать чувства языком тела , отвечала страстно, смущенно шепча его имя. Когда он положил ее на спину, его движения были ясны и неумолимы. Как секретарь Академии, архивирующий важные документы , он подходил к делу основательно. Минуты сливались в часы. Ритм его тела был как удары метронома — неспешный, глубокий, выверенный до мелочей. Нилу тонула в этом ритме, цепляясь за его плечи, теряя счет времени, чувствуя, как рациональность Аль-Хайтама растворяется в чем-то темном и жгучем. — Хайтам… — ее голос сорвался в шепот, когда волна накрыла ее в очередной раз. Он не ответил, лишь усилил хватку на ее бедрах. Его дыхание, обычно такое ровное, стало прерывистым. И вдруг он остановился. Резко оторвался, встал с кровати. Лунный свет серебрил линии его напряженной спины. — Ну все, — голос его был низким, чуть хриплым, но все таким же прямым, как всегда. — Теперь ты меня долго не увидишь. Нилу замерла. Сердце упало где-то в районе пяток. Обида и непонимание сжали горло. Она приподнялась на локтях, шелковая простыня сползла с плеча. — Мне… уже пора уходить? — в ее голосе дрогнула та самая наивная незащищенность. Аль-Хайтам обернулся. В его бирюзовых глазах, обычно холодных как ледники, мелькнула искорка того, что Нилу осмелилась бы назвать… озорством? Он шагнул к кровати. — Нет, — он наклонился, его пальцы коснулись ее бедра, поворачивая ее с неожиданной нежностью. — Переворачивайся. Его ладонь легла между ее лопаток, мягко, но властно направляя ее на живот. Нилу ахнула от неожиданности и пробежавшего по коже предвкушения. — Почему… так долго ждал? — прошептала она, пряча лицо в подушку, где еще пахло им и вином. Он наклонился к ее уху, и его губы едва коснулись раковины. Голос был тише шелеста страниц его любимых книг: — Сбор данных требует времени. Твоя реакция на стимуляцию со спины была недостаточно изучена. Теперь переменная учтена. — Его зубы слегка сжали мочку ее уха. — И молчи. Научный процесс не терпит прерываний. Нилу фыркнула в подушку, смесь стыда, смелости и облегчения пульсировала в ней. Ее ученый, ее холодный, прямолинейный секретарь Академии, был непредсказуем даже здесь, в полумраке их постели. И как она, выросшая среди сказок , могла не восхищаться этой новой, дерзкой гранью его истины? Она лишь глубже уткнулась в подушку, позволив ему продолжить свой методичный, всепоглощающий эксперимент, зная, что утро принесет не прощание, а лишь новую страницу их странной, рациональной и такой пылкой сказки.