Фрагменты жизни учёного и танцовщицы.

Тусклый свет гримерных ламп окутывал помещение теплым золотом, смешиваясь с ароматом воска для паркета, грима и едва уловимых духов Нилу. Аль-Хайтам полулежал в потертом кресле у стены, его поза была расслабленной, но внимательный взгляд, острый как скальпель ученого, неотрывно следил за Нилу. Она стояла у большого зеркала, закрепляя последние шпильки в своих огненно-рыжих волосах, готовясь к выступлению в театре. Ее отражение в зеркале поймало его взгляд — не на лице, а ниже, где вырез легкого, струящегося танцевального костюма обнажал верхнюю часть груди, мягко поднимавшуюся с каждым вдохом. — Аль-Хайтам… — Голос Нилу прозвучал тихо, но ясно, нарушая тишину. Она не обернулась, ее пальцы замерли у заколки. — Ты снова смотришь туда. Он не отвёл взгляда. Его серо-бирюзовые глаза, обычно холодные и аналитические, сейчас казались тяжёлыми, как свинец. — Да. Смотрю. — Почему? — Она наконец повернулась к нему, легкий румянец окрасил её щеки, но в её гидро-голубых глазах светилась не только смущение, но и знакомая озорная искорка. — Потому что они красивые. И мягкие. — Его голос был низким, ровным, без тени смущения или поэтизации. Просто констатация факта, как запись в научном журнале Академии Сумеру. Он оттолкнулся от кресла, его высокая, подтянутая фигура заслонила свет лампы, отбрасывая длинную тень на Нилу . Он подошел вплотную. Запах старой бумаги и чернил, всегда витавший вокруг него, смешался с ее цветочным ароматом. Нилу не отступила, лишь приподняла подбородок, бросая ему смелый, почти дерзкий взгляд, хотя сердце ее колотилось где-то в горле. Его руки, сильные и ловкие — руки писца, знающие цену каждому документу, — медленно поднялись. Одна ладонь легла плашмя на ее левую грудь поверх тонкой ткани костюма, вторая — на правую. Он не гладил, не ласкал — он сжал. Пальцы уверенно, почти грубо впились в податливую плоть, ощущая её вес, упругость, тепло, пробивающееся сквозь материал. — Ах! — Вырвалось у Нилу, больше от неожиданности, чем от боли. Её тело слегка дрогнуло. — Говорила же: мягкие, — пробурчал Аль-Хайтам, его взгляд скользнул с её груди на лицо, изучая реакцию. Его большие пальцы начали медленные, глубокие круги вокруг сосков, которые уже набухли и обозначились под тканью. Давление было ощутимым, почти неуклюжим, как будто он мнет тесто, но в этой прямолинейности была своя животная искренность. — И тёплые. Очень. — Т-ты… всегда так прямо… — прошептала она, её дыхание участилось. Она почувствовала, как её тело откликается на его грубоватые прикосновения – знакомое тепло разлилось по низу живота, влага сгустилась между ног. Они давно были парой, давно знали друг друга в постели, но его способ обходиться с её телом – без сантиментов, но с фокусированным, почти научным вниманием к деталям её реакции – всегда сводил её с ума. — Зачем врать? — Он наклонился, его губы коснулись её уха, дыхание обожгло кожу. — Знаю, что тебе нравится. Чувствую. — Его руки не прекращали работу: теперь он сжимал груди основательнее, выпуклости мякоти выпирали между его пальцами, а подушечки больших пальцев продолжали давить и тереть затвердевшие кончики через ткань . Он знал её тело как сложный текст, требующий расшифровки. Знакомый стон, тихий, как шелест шелка, вырвался из её губ, когда его палец сильнее надавил на правый сосок. Аль-Хайтам уловил это. Уголки его обычно бесстрастных губ дрогнули в подобии удовлетворённой усмешки. — Скоро выступление… — попыталась протестовать Нилу, но голос её звучал слабо, прерывисто. Её руки инстинктивно вцепились в его накидку у пояса, не то чтобы оттолкнуть, а скорее удержаться. — Успеешь, — отрезал он, его голос звучал глухо, с лёгкой хрипотцой. Он наклонил голову и прижался лицом к её шее, вдохнул её запах – сладковатый пот, пудра, что-то неуловимо её. Одна его рука сползла ниже, скользнула по её гибкой талии, обтянутой костюмом, к округлости ягодицы, сжал её с той же практичной уверенностью, с какой взял грудь. — Твоё тело… реагирует быстрее твоих слов, Нилу. Вибрации. Температура. Влажность. — Он говорил отрывисто, как бы про себя, но каждое слово било точно в цель, заставляя её ёрзать под его прикосновениями. Его пальцы на груди стали двигаться быстрее, сильнее, уже не столько сжимая, сколько растирая, вызывая волны жара, растекавшиеся от сосков по всему телу. Грубая ткань костюма натирала чувствительные бугорки, смесь боли и нарастающего наслаждения заставляла Нилу выгибаться навстречу его ладоням. Она закусила губу, пытаясь подавить громкий стон. — Аль-Хай… там… — она задыхалась. — Так… так нельзя… я потом танцевать… — Сможешь, — повторил он, на этот раз его губы нашли её губы. Поцелуй был не нежным, а требовательным, властным, почти грубым. Его язык сразу же вторгся в её рот, заглушая любые возражения. Его руки не отпускали её груди, продолжая своё дело – сжимая, переминая, заставляя нервные окончания петь. Он чувствовал, как её сердце бешено колотится под его ладонью, как учащается дыхание, как всё её тело напряжено, как струна, готовая сорваться. Он оторвался от её губ, его дыхание тоже сбилось. Взгляд, обычно такой отстранённый, горел сосредоточенным, почти хищным огнём. — Знаешь, что я ещё давно знаю? — прошептал он, его губы снова коснулись её уха, а пальцы резко, почти до боли, сжали соски. — Как они выглядят… когда ты кончаешь. Напрягаются… твердеют… розовеют. Как будто бутоны лотоса. — Его голос был низким, хриплым, лишённым обычной холодности, но всё таким же прямым. — Хочешь, покажу в зеркале? Прямо сейчас? Её смущение взорвалось внутри нее, смешавшись с волной нестерпимого возбуждения от его слов и прикосновений. Она потянула его за плащ, прижимаясь всем телом, уже не думая о выступлении, о театре, только о нем, о его руках, его словах, его нелепом, грубом, но таком её Аль-Хайтаме. И в этом хаосе ощущений – боль от сжатия, жар от трения, влажность между ног, его запах, его дыхание – горела простая, ясная любовь. Любовь к тому, кто никогда не притворяется, даже когда сжимает ее грудь в гримерке, как ученый исследует интересный феномен.