Воспитанница

Лёжа на холодном полу, я смотрела в потолок на огромную хрустальную люстру. Каждое её стеклышко мерно переливалось в лунном свете, поблёскивая у меня в глазах, словно солнечные зайчики, которыми меня так любил дразнить братик. Я слышала их тонкий звук, издаваемый при каждом дуновении ветра. Он сливался воедино, напоминая мелодию. Дзынь-дзынь, дзынь-дзынь, дзынь-дзынь. Мне было холодно. Кончики пальцев онемели так, что я не могла ими пошевелить. Пройдясь взглядом вдоль стены, я заметила окно. Оно был разбито, а его осколки разбросаны по всему полу. Ветер играл с моими золотистыми локонами, навевая воспоминания о холодном феврале. О дне, когда я впервые услышала, что мой старший брат ругается. Тогда он очень сильно заболел чем-то, названия чего я не помню, оно было длинным и непонятным. Мама ходила по дому и ругалась, называя его оболтусом. Мне было так смешно, ведь мамочка любила называть его такими странными и смешными именами, а он дул губы и говорил, что это мальчишки виноваты. Забрали у него шапку и разодрали куртку. — Они назвали меня грязнокровкой, — плотно сжав челюсти, пробурчал он. Тогда я спросила у братика, что такое эта грязнокровка, а он лишь ответил: — Мала ещё, Анечка. Вечером ему стало плохо. Мама говорила, что у него поднялась температура. Мой брат лежал в кровати, в самой дальней комнате. Дверь была слегка приоткрыта. Мамочка запрещала ходить мне туда, но я часто не слушала её. Зайдя в комнату, я увидела братика, лежащего на кровати. Свет от свечи, что стояла на столе, обрамлял его лицо. Только тогда я смогла рассмотреть, насколько бледной стала его кожа. Капельки пота стекали с его лица, а губы стали почти синими. — Чали, Чали, что с тобой? — подбежав к краю его кровати, спросила я. — Ну сколько раз, — он закрыл рот рукой, кашляя. Что-то красное осталось на его ладони. — Меня зовут Чарли, — он тяжело вздохнул. Кажется, ему это давалось с трудом. — Мне блядски холодно, Анечка. Вспоминая слова Чарли, я понимаю. Сейчас мне было блядски холодно. Приглушённый скрежет осколков под чьими-то ботинками раздался справа от меня. Их было двое. — Что мне нужно сделать? — донёсся голос из-под чёрного капюшона. Лица я разглядеть не могла, но тембр голоса был сладким, словно мёд. Я не слышала такого уже несколько дней. Он чем-то напоминал мне мамин, когда та пела мне колыбельные на ночь. Не такой как все. Остальные голоса в этом доме были похожи на вой раненых зверей в далёком лесу, на скрип двери в доме нашей соседки Миссис Уилтшир, на противную вилку, что вечно шкрябала по тарелке. — Всё просто. Тебе нужно добить её. Долго и мучительно, — противное шипение второго голоса пробудило мурашки по всему моему телу. Я бы сравнила его со змеёй, такой же гадкой, как в лесу у нашего дома. Мне были противны змеи, а ещё я до ужаса их боюсь. Я не понимала, о чём они говорят. Я вспоминала Чарли и маму. Я хотела, чтобы они были рядом. Я скучала по ним и не понимала, почему эти люди не хотят вернуть меня домой. — За что? — голос незнакомца показался мне грустным, и даже былая сладость в нём напрочь исчезла. — Она грязнокровка. Твоя задача — показать, что будет с ею подобными, — знакомое слово донеслось до моих ушей голосом гадюки, которой будто наступали на горло. Он говорил всё тише и тише, но от этого он не казался мне менее злым. Тихий скрежет стекла вновь пронёсся по комнате, оповещая всех присутствующих об уходе одного из них. Человек в плаще не сдвинулся с места. Мне было так интересно посмотреть на его лицо, но я не могла двинуться в сторону. Будто моё тело больше не принадлежало мне. Он подошёл ко мне, присаживаясь на колени. — Больно не будет, малышка, — заверил меня голос. Я почувствовала, будто это говорит мама. Она часто так говорила. Например, когда капала перекись на разбитую в кровь коленку или пыталась вырвать шатающийся зуб. Добрый незнакомец поднял палочку, и вдруг мне стало тяжело дышать. Лёгкие будто стали деревянными, дубовыми. Кажется, я слышала это слово раньше, когда мама называла голову братика дубовой. Интересно, может быть она болела у него так же, как и у меня сейчас? Мои мысли мешались с зелёным светом на конце волшебной палочки человека в плаще. Боль медленно отступала на второй план. А в ушах всё так же раздавался лишь гул ветра, метающегося по комнате. В следующее мгновение я почувствовала, что умею летать. Меня подняло высоко-высоко над землёй, прямо как в те дни, когда Чарли сажал меня на свои плечи. Но что-то было по-другому. Я чувствовала, будто свободна. Словно теперь я могу летать куда захочу. Хотелось кричать от счастья. Я оказалась за спиной человека в плаще. Это было странно. Странно видеть, как незнакомец держит в руках твоё бездыханное тело. Смотреть на то, как он пытается опустить края вздёрнутого до пояса розового платья, которое сшила мне мама на день рождения. Оно было моим любимым, но сейчас это было уже не важно. На нём появились бордовые пятна, пачкая его. Видимо, кто-то разлил на него краску. Я не узнавала себя. Мужчина, что приходил ко мне до этого, нарисовал причудливые узоры на моём теле. Будто я была самой изящной раскраской в мире. Вот только жаль, что у этого талантливого художника в его арсенале был лишь красный цвет. Могло бы получиться намного красивее. Осмотрев свои руки, я поняла, что человек, игравший со мной, очень любил рукоделие. Каждый пальчик на моей ладони был отрезан до самого основания, делая мою ладошку совершенно круглой, будто солнышки, а торчащие косточки спилены, словно коготки. Вдоль предплечья шла извилистая, местами рваная, линия. Казалось, что художник добавил в свои краски немного жёлтого, что перемешивался с красным, выводя причудливый округлый узор дрожащими руками. Уже ближе к плечу я заметила буквы. Братик учил меня алфавиту. Но вот только я не успела понять, как складывать буквы в слова. Г. Р. Я. З. Н. О. К. Р. О. В. К. А. Я видела так много знакомых букв, но так мало смыслила в них. Я не знала, что они значат из-за того, что не могла сложить их воедино. Я собирала буквы по кусочкам, словно пазл, но так и не могла найти последней детали, чтобы до конца понять это слово. Переместив свой взгляд на шею, я заметила причудливые квадратики, что расположились на ней. Мне захотелось подойти поближе, чтобы разглядеть их, но неведомая сила будто схватила меня за ноги, не позволяя сдвинуться с места. Прищурившись, я заметила, что какие-то из этих квадратиков были будто полностью закрашены, а другие только намечены. Это было похоже на шахматное поле, только вместо чёрного везде был красный. Сплошной красный цвет. Мне было жаль художника, который так и не успел закончить своё творение. Мне было так обидно, что слёзы накатывались на глаза, стекая по щекам. Но я уже не чувствовала их. Я уже совершенно ничего не чувствовала. Моё тело было похоже на необычную куклу. Брошенную и никому не нужную. Грязную и разрисованную. Смотря на своё красивое розовое платьюшко, я думала о том, как будет ругаться мама. Оно порвалось на подоле и стало совсем грязным. Я так скучала по ней. И мне было совсем неважно, будет ли она злиться или плакать, кричать или гладить меня по голове, шепча, что «всё хорошо». Хотелось просто оказаться подальше отсюда и снова почувствовать тепло маминых объятий вместо невыносимого холода, сковавшего всё моё тело. Человек в плаще поднял меня на руки, прижимая к себе и укачивая, будто младенца. Мне казалось, что он плачет. — Крепко усни, мой свет, — сквозь гробовую тишину раздалось нежное пение, нарушаемое лишь, подрагиваниями его спины и совсем тихими всхлипываниями. — В доме, где света нет. Незнакомец пытался убаюкать меня. Вот только мои глаза не закрывались. Они были бледные, как кожа моего братика в тот самый февральский день. Глазки стали стеклянными, словно бусинки на моём розовеньком платье. Они больше никуда не смотрели, их привлекала лишь пустота вечного забвения. Идеальную тишину нарушили быстрые шаги внезапно нагрянувшего гостя. Повернув голову в его сторону, мне захотелось закричать от ужаса. Он не был похож на человека. У него не было носа, а белые глаза пугали и бросали то в жар, то в холод. Открыв рот, я попыталась сказать хоть что-то, предупредить человека в плаще. Но сколько бы я ни старалась, всё было зря. Я не слышала саму себя, и в тот момент я осознала, что никто больше никогда не услышит меня. Монстр взмахнул палочкой, и красная вспышка метнулась в моего спасителя. Тот упал на землю, сотрясаясь в судорогах, но продолжал не выпускать моё тело из рук. — Ты плохо справляешься со своей новой должностью, Бладрин. Всё вокруг растворилось. Меня поглотил свет, такой же, что я видела на хрустальной люстре, на конце волшебной палочки или в совершенно другом месте. Свет преследовал меня повсюду и теперь, я стала его частью. Меня звали Анна Шеро и мне исполнялось шесть, когда пожиратели ворвались в наш дом, похитили и пытали меня до самой смерти.

***

Гермиона резко оторвалась от подушки, делая рваный и резкий вдох. Кислород в комнате будто был на исходе, из-за чего она хваталась за каждую возможность наполнить свои лёгкие воздухом. Гриффиндорке снился кошмар. Она не знала, что он значил, но тот повторялся изо дня в день вот уже на протяжении четырёх месяцев, не желая покидать её. Каждый раз Грейнджер просыпалась в холодном поту и с мокрыми от слёз щеками. Она плакала во сне и продолжала делать это после пробуждения, прокручивая в голове страшный сон. Гермиона снова видела изрезанные руки девочки, розовое платье, поднятое до пояса, и голубые глаза, смотрящие в пустоту незнакомой ей комнаты. А всё из-за того, что та была грязнокровкой. — Всё просто, тебе нужно добить её, — слова из сна эхом отдавались на подкорке сознания. Вот, что ждало в конце таких, как она. Смерть. Долгая и мучительная. Безболезненной смерти были достойны только чистокровные волшебники, веками защищавшие честь своего рода. Полукровки получали её быстро, так же молниеносно, как отказывались от своих семей в защиту вечной любви. А грязнокровки были не достойны ни того, ни другого, оставаясь пятном на репутации волшебного мира. Комнату старосты освещал лунный свет, позволявший, пускай и не чётко, рассмотреть окружающую обстановку. Сев на край кровати, Грейнджер опустила лицо в ладони, пытаясь протереть глаза, прогоняя отвратительный кошмар. Рука легко скользила по коже, оставляя за собой неприятный металлический шлейф. Один хлюпающий звук сменил другой, растворяясь в гробовой тишине комнаты. Гермиона резко оторвала руки от лица. Осознание, словно наковальня, свалилось на её голову, прогоняя остатки сна. Всмотревшись в кромешную темноту, она попыталась различить хоть что-нибудь на своих ладонях. Она должна была убедиться, что права и что это не очередная шутка её больной фантазии. — Какого… — прошептала девушка, щуря глаза. Поднявшись с кровати, гриффиндорка медленно проследовала к окну, пытаясь не создавать лишних звуков, наступая на скрипящие половицы. Подставляя руки под блеклый свет луны, Гермиона оторвала тяжёлые веки друг от друга, вглядываясь в испачканные руки. Картинка, вставшая перед глазами, вдруг стала безумно чёткой, заставляя тошноту подступить к горлу. Она не ошиблась. По рукам девушки стекали капли багровой крови. Они медленно катились вдоль запястья, а затем с глухим стуком падали на пол, ударяясь о деревянные доски, образуя небольшую лужу крови. Гермиона слышала только собственное дыхание, сотрясающее воздух немой дрожью. Руки затряслись сильнее, чем обычно, а вопль ужаса застрял в горле, так и не осмеливаясь вырваться наружу. Она медленно попятилась назад, сжав их в кулак. Привыкшее к темноте зрение раскрыло глаза Грейнджер на то, что на самом деле творилось в её комнате. Белое постельное бельё, скомканное ею во сне, окрасилось в красный, местами даже чёрный цвет, оставляя лишь небольшие проблески прежней окраски. Каменная стена напротив кровати стала для Гермионы посланием. Кривая, с острыми нечёткими линиями, надпись расположилась на рельефной поверхности из камня. Гриффиндорка следила за крохотной каплей, стекающей вниз от заглавной буквы «Г». Г. Р. Я. З. Н. О. К. Р. О. В. К. А. Гермиона замерла, не осмеливаясь даже двинуть головой. Она быстро металась глазами от кровати к стене и обратно. Её комната была похожа на место преступления. Будто это было то же самое место из сна. Словно это она была той самой девочкой. Моргнув, Грейнджер схватилась за ручку двери, оказавшуюся у неё за спиной. Она резко распахнулась, позволяя девушке выбежать в коридор, чтобы скрыться в ванной. Мне нужно отмыть руки. Мне нужно не попасться Малфою. Две мысли, словно детский аттракцион, вскружили ей голову, не позволяя ясно мыслить. Она шла, опустив голову вниз. Ей нужно было как можно быстрее исчезнуть из коридора. Вот только две пары ног, оказавшиеся в опасной близости, так не думали. — Что с тобой, Грейнджер? — знакомый холодный тон привёл её в чувство. Гермиона подняла глаза, встречаясь с туманными глазами Малфоя. Она явно разбудила его. Парень стоял в одних лишь пижамных штанах, что были неизменно аристократического малахитового цвета. До того идеальная прическа была растрёпана, а блондинистая чёлка свисала на лоб, слегка прикрывая глаза. На нём не было футболки. Лишь голый торс, позволяющий разглядеть то, за что так любили его девушки-сокурсницы. Бледная упругая кожа, натягивающая рельеф мышц при каждом движении слизеринца, широкие плечи и слегка проступающие вены на руках. Идеальный даже в своей неидеальности. — Мне нужно в ванную, Малфой, — дрогнувший голос не позволил ей скрыть эмоции, что захлестнули с головой. Она была с ног до головы в крови, а он будто вовсе не видел этого. — Ты вся дрожишь, — он сделал шаг вперёд, кладя руки на плечи напарницы. — Что случилось, Гермиона? Она вздрогнула. Волна непонимания накрыла её, закручивая в свой водоворот и ломая все кости. Её имя, произнесённое из его уст, звучало слишком естественно. Будто это был не первый раз, когда он называл её так. Непонятное чувство растеклось по венам, одновременно успокаивая гриффиндорку и в то же время заставляя голову кружиться сильнее прежнего. Но что-то было не так, затуманенный разум не мог понять этого. Ей хотелось сбежать. Она должна была уйти. До неправильности горячие руки Малфоя не позволяли ей сделать этого, а ноги будто приковали к земле стальными цепями, приказывая не двигаться с места. Тонкие пальцы блондина, скользнули вверх к её шее. — Ты разве не видишь? — Гермиона пыталась понять, почему он не обращает внимания на кровь, размазанную по её лицу. Почему он вообще не видит того, что происходит вокруг. Она махнула окровавленной рукой перед его лицом, но тот лишь отодвинул её и наклонился ближе, накрывая губами лоб девушки. — У тебя жар, Гермиона, — он отстранился, смотря в глаза Грейнджер, а затем вновь припал губами к тому же месту, спускаясь ниже и ниже. Его губы были вымазаны в крови, но ему будто было всё равно. Он двигался словно марионетка, управляемая кукловодом, которому нужно было только дёргать за ниточки. Ей казалось, что всё нереально. — Малфой, — она попыталась остановить его, но тот уже сомкнул руки на её талии, прижимая ближе к себе. Так не должно быть. Здесь что-то не так. Драко бы в жизни даже пальцем, без надобности, не дотронулся до неё. Это был не он. Но тогда кто это был? Ответ на свой вопрос она получила слишком быстро. — Расслабься и получай удовольствие, львёнок, — другой знакомый голос будто выбил оставшийся воздух из лёгких. Это точно был не Малфой. — Остановись, остановись, пожалуйста, — она оперлась руками в грудь мужчины, пытаясь оттолкнуть, но он был сильнее. Она больше не видела аристократически бледной кожи, её сменила слегка смуглая, покрытая веснушками. — Мы слишком долго вместе, Гермиона. Успокойся, я буду нежен с тобой, — омерзительный шёпот скользко прошёлся по ушам, обездвиживая девушку. До боли знакомые слова, голос, прикосновения. Гермиона знала, кто перед ней, и она не хотела, чтобы ситуация повторилась вновь. Гриффиндорке хотелось закричать, позвать на помощь, взять палочку и зарядить в него Сектусемпрой, лишь бы не чувствовать его прикосновения. Лишь бы вновь не почувствовать себя такой же грязной. Взяв себя в руки, Гермиона занесла колено, ударяя парня в пах. Это сыграло ей на руку, позволяя вырваться из ослабевшей хватки. Удары сердца набатом отдавались во всём теле. Отвратительная картина заставила Гриффиндорку вжаться в ближайшую стену. Она думала, что сходит с ума, что ей всё это кажется, что на самом деле ничего этого нет. — Куда же ты, львёнок, — донёсся голос Рона с правого уха. — Птичка, не убегай от меня, — послышался голос Малфоя с противоположной стороны. Перед ней стояло нечто с лицом сразу двух мужчин. Отвратительная рваная рана исполосовала лицо монстра, деля его на две части. С одной стороны был прежний Малфой, которого она встретила в коридоре несколькими минутами ранее, а на другой Рон, чьи рыжие пряди клочками выбивались из блондинистых волос Драко. Грейнджер замотала головой из стороны в сторону. Ноги становились ватными. Она не хотела этого слышать. Ей хотелось оказаться как можно дальше отсюда. Закрыв уши руками, она медленно скатилась по стене, оседая на пол. — Это всё сон, это всё глупый сон, — шептала себе под нос гриффиндорка. Она чувствовала, как нечто подбирается ближе. Как тяжело перебирая ноги, оно приближается к ней шаг за шагом. Зажмурив глаза, она продолжила шептать, пытаясь успокоить себя. — Пусть это всё закончится. Пусть это будет сон. Я хочу, чтобы всё закончилось. Мне надо исчезнуть отсюда. Я хочу уйти, — она билась спиной об стену, пытаясь разбудить себя. Гермиона понимала, что это сон, но не знала, как отсюда выбраться. Кошмар сцепил свои когти у неё на шее, не желая отпускать на волю. Вдруг всё резко смолкло, будто и вправду закончилось. Вот только открыв глаза, Гермиона увидела перед собой то же лицо, что резко раскрыло ужасную, трепещущую острыми зубами пасть и поглотило её во тьму.

***

Крик разлетелся по гостиной старост, отражаясь от каменных стен эхом. Гермиона подскочила с дивана, пытаясь бороться с истерикой, накатившей на неё оглушающей волной. Она задыхалась, делая жадные глотки воздуха, и махала руками, стараясь зацепиться за что-то в полутьме. — Тише, Грейнджер. Не ори так, — она почувствовала под своими ладонями ледяную кожу, тут же хватаясь за неё и сжимая сильнее. — Т-ты, — она уткнулась в его шею, стискивая в руках, так, словно пыталась сломать его кости. — Н-не и-исчезай, п-п-пожалуйста, — девушка заикалась, пытаясь произнести хоть слово. Драко не понимающе оглядывал её лицо, залитое слезами. Кудри пытались спрятать её покрасневшие глаза, но тот несмело приподнял руку, заправляя выбившиеся пряди за ухо. — Куда я денусь, Грейнджер. Буду изводить тебя до самой смерти, — хриплым голосом ответил Малфой, хмуря брови. Он не знал что делать, не знал как поступить. Объятия гриффиндорки ощущались неправильными, но были до безумия тёплыми. Он чувствовал жар, исходивший от неё и заполнявший каждую клетку его беспросветного холода. Ему хотелось оттолкнуть её и больше никогда не прикасаться, назвать Грязнокровкой, ударить. Но в ту же минуту хотелось стиснуть её в объятиях и больше никогда не отпускать. Он хотел её эмоций, и она открывалась для него, словно запертая веками шкатулка. Но Малфой не думал, что получит настолько разную Грейнджер. Что вместо милой улыбки и звонкого смеха, о которых тайно мечтал все эти годы, он получит бурлящую в венах злость, после которой она будет пытаться прирезать его, или невыносимую истерику, сопровождаемую нескончаемым потоком слёз. Драко сжимал девушку в объятиях, не зная как поступить, но подставляя ей своё плечо, а Гермиона доверилась ему в трудную минуту, падая в его руки и утыкаясь лицом в предложенную опору. Двое старост сидели посреди хаоса, творившегося в их гостиной и мыслях. Они ещё не знали, как поступить друг с другом, но уже сделали один шаг вперёд, чтобы потом разойтись на десять назад.