Осколки мыслей

Грузные, нетвердые шаги неуверенно вырисовываются на пустой, усыпанной черным снегом дороге, подгоняемые сломанной пополам тенью. Глубокие следы моментально напиваются алой кровью, стекающей по телу мужчины, оставляя после себя путь отступления прямиком из раскаленного Ада. Шквальный ветер без устали гонит пепел, что оседает на коже, смешиваясь со слоем липко соленного пота и отвратительно красноватой грязи, и просачивается к открытым ранам через изорванную одежду, которой лишь на мгновение коснулись языки пламени. Но город позади, в отличии от одеяний, всё ещё пылает – огонь неумолимо полыхает, распространяясь густым смогом по крышам зданий и захватывая в свой плен безгрешные души. Пламя пожирает его таинственно постыдное прошлое, оставляя после себя закаленные осколки. Жар выпаливает его бесчисленно смертные грехи, заставляя его внутренности сворачиваться от невыносимо гадкой боли. Полымя поглощает его истинно мертвое имя, вынуждая его исчезнуть со страниц чужих судеб. Вот только призраки не горят. И Сынчоль узнал это на собственном опыте. Он вожделенно мечтал убежать от кошмаров прошлого, что дышали в его спину, обжигая загрубелую кожу промозглым дыханием и заставляя волосы на макушке вставать дыбом. Он неистово желал, чтобы уродливо рваные шрамы наконец затянулись, оставляя после себя лишь незаметные рубцы и отсутствие тянущего дискомфорта. Он блаженно грезил наяву о том, что будет жить в полном умиротворении – Сынчоль предвкушал свой триумф, будучи уверенным в своей безраздельно неограниченной власти над собственной жизнью. Как по-наивному глупо. И как смертельно опрометчиво. Он резко чувствует чей-то взгляд. Внимательно изучающий, опасливо оценивающий и пристально испытывающий. На затылке вмиг мерзко холодеет, а в груди что-то стягивается тугим узлом – наверное, его прогнившее сердце. Кто-то наблюдает. И от этого Сынчолю до тошноты не по себе. Он, настороженно сглатывая, спотыкается о собственные ноги, когда те подкашиваются, заплетаясь. Перед ним словно из ниоткуда вырастает старый, обветшалый храм, пронесший свою божественно ритуальную службу через многие века. Пустые окна без стекол смотрят на него, как чьи-то потухшие глаза, в которых словно все еще течет загробная жизнь. Сынчоль, сделав еще пару шагов на резко ослабших ногах, без долгих раздумий падает на колени перед треснувшим крестом и склоняет голову к земле, вытягивая дрожащие руки ближе к облезлому дереву. Потрескавшиеся от обжигающего мороза губы без устали шепчут все известные молитвы, но словно напрочь высохший язык предательски заплетается, заставляя мужчину нервничать. — Бог, — он сжимает испачканные в саже и крови пальцы, оставляя на ладонях багровые пятна и белесые вмятины. — Ты слышишь меня? В ответ давящая тишина, прерываемая лишь потрескиванием древесины и негромкими вскриками человеческого отчаяния у него за спиной. Но на его плечо неожиданно и невообразимо мягко ложится чья-то рука – по-ангельски холодная, как драгоценный камень, что оттягивает его карман, и дьявольски обжигающая, как языки пламени, что путались в его одеяниях немногим раннее. — Ты звал меня? Сынчоль вздрагивает, когда понимает, что не может разобрать, откуда доносится голос – он звучит не то снаружи, прямо за его спиной, не то внутри его головы, сдавливая черепную коробку. Мужчина медленно поднимает подбородок, слегка оборачиваясь к чужому присутствию. В лунном свете, что отбрасывает пятнистые тени сквозь голые ветви наверху, очерчены тонкие черты Бога – именно таким, каким Сынчоль представлял его в своих снах. Но лишь его взгляд отличался от того, что видел Сынчоль. Сейчас в чужих глазах не было ничего – ни сдерживаемой злости, ни снисходительной жалости, ни искреннего сострадания. Только лишь бездонная, пугающе ледяная пустота. Сынчоль на мгновение застывает, не в силах сдержать лихорадочного волнения. Сердце в замерзшей груди замирает на один удар. Его Бог правда услышал и пришёл на его вопрошающие молитвы. Но ведь никто не обещал божественного спасения.