Запах кофе и кожи

Он молчал долго, слишком долго — как будто спорил с собой. — Если это позволит избавиться от вас, — наконец произнёс он глухо, снимая удерживающее заклинание. Растерев затёкшие руки, Гермиона шагнула вперёд — настолько, что оказалась между его разведёнными в стороны ногами. Он не поднял взгляда, лишь чуть сильнее раздвинул колени. — Готовы? — спросила она. Он не ответил. Только медленно кивнул. Палочка коснулась виска, но ничего не вышло. Щит — гладкий, массивный, холодный, выкован из чёрного стекла. — Снимите? — спросила тихо. — Старые рефлексы умирают медленно, — усмехнулся Снейп. Глубокий вдох — и барьер осел, впуская внутрь. Удерживать щиты было легко — окклюменция всегда давалась ей проще, чем легилименция. Из-за редкой практики пришлось начинать с самого последнего воспоминания. Сегодняшний день. Гермиона понимала: скорее всего, доведётся увидеть нечто такое, что шокирует или поставит её перед выбором. Но даже в самых абсурдных предположениях она не могла представить, что узнает, как Снейп предпочитает спать — нагим, и как выглядит его утренняя эрекция. Следующий отрезок — вчерашний вечер. Тот самый момент, когда он вынырнул из её сознания. Тогда она не обратила внимания, но теперь замечала: он возбудился, но быстро подавил этот рефлекс. Следующая сцена — больничная палата, маггловская, судя по обстановке. Он стоит, глядя на палочку в руках. В его позе — напряжение, в пальцах — дрожь. Сомнение и решимость борются до последнего. Палочка медленно трескается, словно сухая ветка, и, когда он ломает её пополам и бросает в мусорное ведро, лицо выражает боль, усталость и непоколебимую решимость. Избавиться от того, что было частью твоей жизни столько лет — нелегко. И она понимает, почему он сделал этот выбор. Дальше было хуже. Укус. Яд. Боль, накатывающая волнами. Горячие, жгучие, словно кипяток, порции отравления, разливающиеся по венам. Она чувствовала эту боль как свою: жар, страх, беспомощность и пронзительный крик внутри, рвущийся наружу. Все воспоминания, связанные с войной, были пропитаны одиночеством — вязким, густым, заполняющим грудную клетку. Страхом. Бессонницей. Раздражением и болью. Болью каждый раз, когда Волдеморт пытал его. Болью, когда приходилось убивать. Болью — когда он смотрел на Гарри Поттера. Снаружи он оставался невозмутим. Но внутри всё кипело. Она не остановилась. Продолжала идти. Глубже. И увидела комнату. Слишком узкую. Слишком серую. Книга, спрятанная под полом. Женщина — мать — прижавшаяся к стене. Крик. Удар. Мужская рука, резкая, злая. Детский взгляд, в котором давно не жило ничего светлого. И в тот момент, когда она почти коснулась этой детской боли, — её вышвырнуло наружу. Гермиона пошатнулась, едва не упала, хватаясь за воздух. Грудь вздымалась в рваном дыхании. Перед глазами всё плыло. Снейп сидел всё так же, внешне спокойный. Но глаза… глаза были другими — тусклыми, потухшими, мёртвыми. Местами воспоминания показались смазанными, но читаемыми. Но и того, что она увидела, было достаточно, чтобы понять: он сказал правду. И ей нестерпимо стало жаль его. Она думала, что каждый из них пережил свой ад, но теперь поняла: его ад был куда хуже — потому что он прошёл через него один. — Профессор, мне очень... — Мне не нужна ваша жалость, мисс Грейнджер, — оборвал он. — Если вы получили всё, что хотели, будьте добры оставить меня в покое. Гермиона было направилась к выходу, но на полпути обернулась. Он не шевелился. Всё так же сидел, сгорбившись, взгляд был устремлён в пол, будто происходящее больше не имело значения. Она подошла — быстро, почти решительно, хотя внутри было всё, кроме уверенности. Встала вплотную, не оставив между ними пространства, и, прежде чем успела передумать, накрыла его губы поцелуем — горячим, смутно болезненным, неправильным во всём, кроме одного: он был нужен. Почему она это сделала? Она и сама не могла бы объяснить. Просто в тот момент это казалось единственным способом сказать всё то, что не помещалось в слова. Да, он был героем. Но никто и вполовину не знал, сколько он сделал, через что прошёл, сколько осталось за гранью чужого понимания. Он казался скалой — холодной, непроницаемой, лишённой малейших эмоций. Но сейчас, когда она видела всё, когда он отвечал на поцелуй с той самой яростью, что копилась годами, — было ясно: он живой. По-настоящему. Он нуждался в любви и признании, как в воздухе, — просто никогда этого не показывал. И почему-то именно она хотела стать той, кто сегодня даст ему это. Она ожидала, что вот-вот он придёт в себя, оттолкнёт её, прогонит прочь. Но он не только этого не сделал — наоборот: одной рукой притянул к себе за талию, а второй зарылся в волосы. Пальцы скользнули ниже и сжали ягодицу так резко и сильно, что из её горла вырвался сдавленный стон. Он прикусил её губу, а затем, не отрываясь, провёл ладонью под рубашку, нащупал застёжку лифчика — и расстегнул его одним точным движением. Но прежде чем он успел сделать что-либо ещё, раздался настойчивый стук. — Мистер Скоар, вы ещё тут? Я увидел, что горит свет, — голос снаружи прозвучал обеспокоенно. — Мистер Скоар, пожалуйста! У Мэнди поднялась температура. Гермиона резко отстранилась, стараясь привести дыхание в порядок. Его глаза, ещё недавно полные пустоты, теперь пылали. Не гневом — похотью. — Я подожду в кабинете, чтобы не ставить вас в неловкое положение, — прошептала она, отступив и скрывшись за дверью. Снейп быстро справился: выслушал, задал пару уточняющих вопросов, дал рекомендации и сдержанно, но доброжелательно пожелал Мэнди скорейшего выздоровления. Когда дверь за посетителем захлопнулась, Гермиона медленно вышла из кабинета. — Простите меня, профессор… Я не знаю, что на меня нашло. Обещаю, больше не побеспокою и сохраню вашу тайну, — выговорила быстро и, не дожидаясь ответа, развернулась, чтобы уйти. Но он остановил её, ловко перехватив за запястье. Взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах. Он боролся с собой — и проиграл. — Чёрт бы вас побрал, мисс Грейнджер, — выдохнул он и в следующую секунду подхватил её на руки, усаживая на стойку. Губы сплелись в новом жарком поцелуе. Спустя минуту — или, может быть, вечность поцелуев, тело окутал внезапный холод. Одежда исчезла, оставив лишь туфли и тонкую кружевную полоску нижнего белья. Соски напряглись от резкого перепада температуры, но больше — от смущения в перемешку с возбуждением. — Профессор! — выдохнула Гермиона с возмущением прямо в губы. — И как, по-вашему, я должна идти домой? — Вы — умна, я — изобретателен, — отозвался с ленивой усмешкой. — Кто-кто, а мы что-нибудь придумаем. Он наклонился и, не дав ей времени на возражения, обхватил губами сосок. Сосал жадно, напористо, без стеснения. Периодически прикусывал, заставляя вздрагивать, выгибаться, стонать. Она и не думала, что это может быть настолько сладко, настолько интенсивно. Сознание ускользало, но остатки здравого смысла ещё цеплялись за происходящее. И чем яснее она осознавала — где, с кем и что делает, — тем сильнее нарастало желание. Она была обнажённой, жаждущей, в руках мужчины, которого когда-то боялась, который когда-то указывал ей на ошибки в зельях холодным, бездушным голосом. А теперь она сидела перед ним с раздвинутыми ногами, горела изнутри и просила — без слов — продолжения. Это было грязно. Это было постыдно. Это было потрясающе. — Раздвиньте ноги шире, — скомандовал он, и она подчинилась без колебаний, будто всё ещё сидела за партой в подземельях, а не на стойке в аптеке. Он не стал тянуть. Не отвлёкся на ласки, не растягивал удовольствие. Просто отодвинул в сторону тонкую ткань — и вошёл. Одним, точным, глубоким движением. Внутри он ощущался так, как никто раньше: тяжёлым, плотным, правильным. Сердце стучало в ушах, дыхание сбилось. Холод мраморной поверхности под бёдрами контрастировал с жаром внутри. — Профессор… дверь… она не… — попыталась прошептать она, но последние слова растворились в стоне. — Не заперта, — отозвался он с рычанием, уткнувшись в её шею. — Так что держите рот закрытым, если не хотите зрителей. Страх, что кто-то может войти в любой момент, не остужал. Наоборот: возбуждение только усиливалось, переплетаясь со стыдом и адреналином. Толчки становились всё резче, всё жёстче, всё болезненнее — будто он хотел проникнуть глубже, чем позволяла физиология. Дыхание срывалось — не только от темпа, но и от того, как его ладонь сжимала горло, не позволяя вдохнуть глубоко. Удар за ударом, толчок за толчком — и она сорвалась. Оргазм накрыл резко, больно, выворачивая изнутри. Низ живота свело спазмом — не сладким, а почти нестерпимым, граничащим с болью. Это было так мощно, что освобождение казалось наказанием. Тело требовало опоры — и она нашла её, вцепившись в него. Руки скользнули под рубашку, ногти вонзились в спину, оставляя глубокие, алые борозды. Ещё пара толчков, и она ощутила, как тёплая, пульсирующая струя заполняет изнутри. На смену сладкому оргазму пришла тревога. Вот сейчас он точно её прогонит, скажет, что это ошибка. Но профессор не спешил отстраняться — тяжело дышал и удерживал горло, всё ещё не позволяя вдохнуть полной грудью. Рука соскользнула, и лёгкие наполнились пьянящим кислородом. Она едва успела отдышаться, как он приподнял её подбородок. Никакой нежности. Один взгляд — и поцелуй. Грубый. — Мисс Грейнджер, вы очень красива, когда кончаете, — хрипло выдохнул профессор, медленно покидая лоно. Он не потрудился использовать очищающее заклинание, просто натянул брюки на покрытый её соками член. И это, почему-то, смущало сильнее самого секса. Профессор был полностью одет, почти не тронут внешне, сдержан, как всегда. А она — почти голая, испачканная его спермой и собственным возбуждением. Гермиона залилась краской, но не пошевелилась — казалось, любое движение — и она рухнет со стойки. Снейп окинул её ленивым, тяжёлым взглядом, закатил глаза: — Мисс Грейнджер, вы краснеете, как студентка перед преподавателем. Лицо Снейпа изменилось — похоже, до него наконец дошло, что именно он только что произнёс вслух. — Ну, строго говоря, так и есть, профессор. — Гермиона не сдержала смешок.

***

Чтобы не идти домой полураздетой, Снейп молча протянул Гермионе своё пальто. Оно пахло кожей, кофе и чем-то ещё — чем-то, что с этого вечера будет ассоциироваться только с ним. Он не предложил, а сказал, что проводит её домой. Бескомпромиссно. И она не стала спорить. Шли молча. Половину пути — точно. Гермиона чувствовала, как под тканью пальто тело становится чувствительным к каждому движению. Нижнее бельё, влажное от возбуждения, прилипало, и каждый шаг только напоминал об этом. Ветер прохаживался по голым ногам, заставляя кожу покрываться мурашками. Туфли натёрли, но снимать их она не решалась. Снейп шёл чуть впереди, словно отгораживая от внешнего мира. В осанке не было ни тени неловкости или раскаяния. Он выглядел так, словно всю жизнь провожал женщин домой в своём пальто на голое тело. — Не жалеете? — вдруг спросил он, не поворачивая головы. — О чём именно? — Она замедлила шаг, догоняя его. — О том, что произошло. Она задумалась. Ответ пришёл не сразу, но прозвучал чётко: — Нет. Он повернул голову, глядя на неё в полутьме. — Я не чувствую сожаления, — продолжила она, сжав пальцы на лацкане пальто. — Ни за то, что проникла в аптеку, ни за то, что узнала правду. Ни за то, что… позволила всему случиться. — Даже если это было безумием? — голос звучал тише, чем обычно. — Всё, что мы делали в жизни, — в чём-то было безумием. Он кивнул. Легко. Почти незаметно. — Не думал, что именно вы окажетесь той, кто доберётся до правды. Хотя, если быть откровенным, — это было отвратительно. Кто вас учил легилименции? Гермиона ответила не сразу. Замедлив шаг и спрятав руки в карманы пальто, рассматривала трещины на асфальте. — Сама, — она запнулась, раздумывая, говорить ли больше. — Мои родители. Я стёрла им память. Перед войной. Убедила их, что они другие люди. Что у них никогда не было дочери. Отправила в Австралию. Это казалось… правильным. Снейп молчал. Только дыхание стало немного тише. — После войны я нашла их, — голос Гермионы дрогнул. — Попробовала вернуть всё, как было. Я была уверена, что смогу. Но… ничего не получилось. Он не сразу ответил. Его взгляд был устремлён вперёд, но явно уже не на дорогу. — Странно, — сказал тихо. — В вашем сознании этого не было. Ни одного образа. Ни намёка. — Я думаю, вы тоже не раскрыли мне всех своих секретов, — произнесла спокойно. Пауза. Длинная. Наполненная не только согласием, но и взаимным пониманием. — Пожалуй, — признал он и слегка кивнул, будто соглашаясь не столько с ней, сколько с собой. Они шли дальше в молчании. Уже не отдаляясь, но и не сближаясь нарочито — как двое людей, которые в темноте наконец разглядели друг в друге нечто большее, чем при свете дня. Спустя какое-то время Снейп заговорил: — Вы, пожалуй, открыли даже те сундуки с воспоминаниями, о существовании которых я и сам успел забыть. Гермиона не смогла сдержать улыбку — она расплылась по её лицу невольно, искренне. — Это была похвала, профессор? — Не обольщайтесь, мисс Грейнджер, — усмехнулся он. — Вы сделали это с грацией медведя. Она остановилась. Они стояли у её двери. Её дом — граница, где всё могло закончиться. — Может, зайдёте? Я переоденусь и верну вам пальто, а пока — выпьете кофе. Профессор задумался, видимо что-то взвешивая в голове, и молча кивнул.