Это только цветочки

Сознание просыпается медленно. Перед тем, как понять, что он бодрствует, он осознал, что хохочет, словно умалишённый, пока под ногами мечутся несчастные грешники. Что щупальца вьются бешенными змеями в пятерке кварталов. Что рассматривает всеобщую истерию с болезненным восхищением истинного психопата. Что высотой на несколько десятков метров больше привычного отличается. Что горло дерёт болью от смеха, а грудь полосует чистая агония. Ясно. Они наслаждались. И вдоволь навеселились, судя по тому, что отдали тело на его попечение. Поддерживая на лице мину тотального контроля над всем, сдерживая кашель и дикое желание упасть на колени, дав трясущимся ногам передышку, он спокойно уменьшается, как ни в чём не бывало отряхивает алый сюртук от свидетелей их времяпровождения – пыли и кровавых капель невезучих демонов. Сливается с тенью. Чёртова рана, ебанное кровотечение, блять, почему они довели его тело до такого состояния?! Отлично. Всё хорошо. Почему так жарко? Неважно. Что они хотели этим сказать? Они благосклонны к нему? Они догадались, они недовольны или просто развлекались? В любом случае, он вряд ли узнает ответ на эти вопросы, так зачем же заморачиваться? Они не выразили ярого разочарования в нём, значит, он может – пока – не тяготиться тяжестью тревог, он отхватил недлинную передышку, ведь перед смертью всегда хочется побыть хоть чуть менее несчастным, ежели был он почти всю жизнь. Перед смертью не надышишься. Аластор позволит это себе, позволит на оставшееся время ослабить старый, оставивший под собой вогнутый шрам на отсутствующей душе ремень контроля, позволит не думать о каждой мало-мальской чепушинке. – Тебе нельзя. Не заслужил. Но ясность ума застилает тонкий дым страдания, и голос уже не имеет над ним такой власти. В глазах темнее, чем обычно, когда тень выплёвывает его на крыльцо отеля. Он лишь надеется, что глупышка не ждала его всё то время, пока они веселились где-то, что он не так важен для неё, чтобы действительно беспокоиться. Всё равно хочет верить, что желание тревожиться о нём, выявленное Чарли несколько раз, не просто вежливая ерунда, которая была навязана хорошим воспитанием. Словом, Аластор рассчитывал на появление в своей комнате. Ну что ж. Не судьба. Отработанным движением открывает и закрывает дверь, сторожно ступая, и входит в темный зал. Ах, глупышка ждала. Сидит здесь, вся закутанная, а рядом посапывает, судя по всему, Вагатта. Дурочка, зачем же? Отчего она не чувствует, что он больше не может быть с ней близок, как дорогой приятель, которого Чарли так усердно в нём видит? Её отец должен заменить его во всех вопросах управления и поддержки, так зачем она держится за него мёртвой хваткой? Печаль скручивается под ребрами, рядышком с его маленьким садом, обхватившим сердце. Белокурый комок в одеяле неуклюже шевелиться и чуть не падает, пока горечь во рту грозит задушить его внезапными слезами – чёрт возьми, ему нельзя здесь и сейчас разрыдаться, ни в коем случае. Он подходит, аккуратно подхватывает её, садит на диван, к спящей девушке. Шарлотта хочет что-то сказать, нечто, несомненно, важное для неё, но широкий зевок пресекает её попытки. Чуть ошарашенная реакцией собственного тела, она сонно моргает, доверчиво падая на подушку. Хлопоком перед лицом потерявшегося в мыслях ощущается, что Чарли уже слишком сильно обосновалась в его проданной душе, что он уже никогда не сможет перестать о ней заботиться и никак не сумеет до своей смерти перестать её любить, как друга – или даже младшую сестру, которой у него никогда не было, – а значит, что и отдалиться ему будет почти невозможно. Как жаль, что она могла догадаться об его состоянии, они никогда не шифруются. Вина хлюпает в груди, словно что-то мерзкое и вязкое, как нефть, пролитая в море, смертоносная для несчастных морских обитателей, и Аластор усыпляет принцессу, попутно стирая ей память. Он не знает, специально ли не рассчитал свои скудные силы, так, что она скорее всего вспомнит всё. С тяжелым вздохом и с горем пополам он добирается до своей комнаты. Между тем, его ноги дрожат с невообразимой силой. Он может поклясться, что слышно на всем этаже, как рваное дыхание разрывает его глотку, несмотря на то, что он старается идти очень медленно и опасливо. Главное, чтобы никто не проснулся, иначе ему придется долго объяснятся, а он такого никак не выдержит, благо, что в новом отеле отличная звукоизоляция. Холодный пот отчего-то покрывает всё тело, а в груди так больно, что Аластор стремиться дышать как можно легче. В темноте своей комнаты он наконец позволяет себе немного развалиться и понуро осесть на теплый пол. Чувствует, как неприятно течёт слишком жидкая от ангельской отравы кровь под промокшей одеждой и сырыми бинтами, морщится от отвращения к этой жалкой версии себя, для которой почти невыполнимой задачей кажется просто-напросто встать и привести себя в порядок. В голове стучит набатом, а в глазах троиться всё и мажется в испорченную картину, заброшенную на полпути. Почему он такой никчёмный? Аластор не может понять, где он совершил фатальную оплошность, которой и является, когда он стал кем-то настолько ничтожным. Он ведь когда-то гордился тем, кто он есть, гордился тем, кого почти полностью создал собственноручно, через пот и кровь, выкорчевывая сорняки недостойности, стирая неугодное, приумножая достойное. Как давно были эти времена... Жалеть ему нечего, прошедшего не вернуть, ведь это всё равно ничего не изменит... Смерть близка и милосердна, он уверен. А пока она не настала... Пока этого не произошло, ему придется сделать хоть что-нибудь, чтобы прямо сейчас же не скопытиться от потери крови, всё же через два дня чистка, на которой он обязан быть хотя бы для того, чтоб чуточку помочь Шарлотте и не подвести её в самый ответственный момент, не повторить ошибки её отца и его. Можно же сменить одежду и вымокшую марлю, взять в руки достать из глубин сознания рычащие и дико сопротивляющиеся остатки былого желания жить и выглядеть блистательно, стать – пусть на секунду, чтобы вспомнить радость быть тем, кем он всегда хотел, кого создал сам, без чужого влияния – гордым Оверлордом с высоко поднятой головой, который не сломлен погаными обстоятельствами и хлесткими потерями, кого не поглотила гнусная апатия и желание закончить свои страдания наконец. Глубоко внутри он ощущал, что всё ещё может стать хорошо, что дурацкая надежда пока не рассеялась далёким миражом, что Чарли ещё может принять его тем ничтожеством, что он есть, а Вокс не отвергнет его чувства, и Рози поддержит, а не рассмеется в лицо. Аластор знает, что он просто неисправимый и необоснованный оптимист, мечте жить которого место гнить на помойке. Резкий выдох, и он рваным движением оказывается в вертикальном положении. В глазах мгновенно темнеет, и для поддержки – ага, ага, ври себе больше, эта стена – единственная причина, почему ты ещё не валяешся на полу ничком – опирается на стену. Колени почти подгибаются, но Аластор усилием воли заставляет себя стоять. Проглатывая тошноту и хватаясь за всё, что было поблизости и могло хоть теоретически помочь ему не превратиться в лужу на досках паркета, потому что его дрянные ноги не могут выдержать его чёртового веса, он шаркает к столу, где лежат сомнительного вида бинты, столько раз уже перестиранные, что он уже и не помнит, какого цвета они были изначально. Через определенные промежутки времени Аластор выдыхает и вдыхает, легко, будто надеется с помощью этого вообще не дышать. Всё хорошо, всё хорошо, он определенно не свалиться без сознания, однозначно его не заберут туда, поколе он в отключке, осторожные вдох и выдох. Они только что повеселились, так быстро никогда не возвращаются, всё хорошо... Сердце колотиться где-то в теле так неистово, что Аластор подозревает, что оно хочет разорваться от напряжения и выпустить наружу всё его страхи, секреты и глубокие привязанности, когда он добирается до стола и стягивает с себя липкую от пота и крови одежду, затем промокщую марлю. Кровь, без преграды в виде бинтов, вытекает бурным потоком и быстро оставляет на полу порядочных размеров лужу, заливая его неухоженный, свалявшийся мех на торсе и сравнительно чистые брюки. Нужно действовать скорей. Вдох, выдох, всё хорошо. Остановив кровотечение посредством наматывания чистых тряпок-импровизированных-бинтов на свой тощий торс, морщась от любого неверного движения, Аластор еле приволачивается к собственной кровати, обессиленно, но осторожно плюхается на одеяло. Вдох, выдох, вот и всё, теперь сдохнуть от травмы будет не так легко, и можно чуть-чуть отдохнуть. Нападает холодный озноб. Дрожь, словно с трудом сдерживаемый дикий зверь, бегает по коже. Тошнота скручивается под ребрами, жмётся ближе к больному сердцу в цветах, иногда играет на диафрагме, будто на арфе, сворачивая волокна мышцы, как струны разгоряченный и разоренный артист, который всё эмоций выливает в музыку, которому некуда идти и которого никто не ждёт, который ярость свою на жизнь может отдать только несчастному инструменту. Свернувшись калачиком на красном покрывале, стараясь успокоиться, Аластор раз за разом убеждает себя, что всё будет хорошо. Конечно, при таком раскладе сил это "хорошо" будет не с ним, а с теми, кого он любит всей своей сломанной душой, отданной по глупой ошибке, да и верится, что смерть его – это именно "хорошо", а, может, даже и "отлично". Зачем-то вспоминается Энджел, который по милости и внезапной щедрости хозяев оказался, по сути, свободным. Аластор внутренне улыбается – не как обычно, нет, а по-доброму и так, что внутри даже стыдно как-то становится за сею непривычную реакцию – представляя, как он удивится, если Аластор отдаст ему чистую свободу в многочисленные руки – его душу держать было даже им совершенно не интересно, да и оставлять его не вольным было гадко той человечности, что каким-то образом осталась существовать внутри него. Хочется отдать кому-то счастье. От своих-то грехов не откупишься. Думая об Энджеле, приходит на ум и Хаскер, постоянно крутящийся поблизости бывшего порноактера, наблюдающий с нескрытой привязанностью и чуточкой беспокойства. Разумеется, Энтони замечает это и всегда находит такие места, где бармену будет удобно за ним следить, попутно не отступая от своей работы. Аластор подозревает, что их отношения далеки от дружеских, намного ближе, чем у любовников, и, вероятно, скорее романтические, ежели какие-то ещё – новомодные словечки, характеризующие всё эти тонкости, он не знает. Хаска тоже хотелось отпустить, причем давно. Жаль, что им нравилось пугать кота. Жаль, что кот им показался слишком смешным, чтоб быть независимым и со своей не проданной душой внутри себя, а не вплетенной в договор продажи снаружи. Аластор залезает под одеяло, потому что озноб диктует собственные правила существования в пространстве. Трясясь под толстым укрывалом, материализовывает прямо на себе старый свитер из шкафа, который каким-то образом остался цел после неудавшейся чистки. Печально, но свитер оказывается не слишком хорошим союзником против лихорадочного замерзания, даже будучи самым теплым предметом его гардероба. Вздохает тихо, и плюёт на попытки согреться. Можно и так полежать. В тишине вдруг понимает, что если – когда, дурак – он умрёт, то и Даст, и Хаск окажутся сразу в загребущих руках хозяев. А может даже и в нигде. Страх, желавший лишь ущипнуть беспокойством, не рассчитывает силу, и Аластор чуть ли не подскакивает на кровати, на миг забыв про рану, отвратительное самочувствие, трясущиеся руки, шелестящие внутри цветы и надежду на скорое окончание мучений. Нет, нет, нет, ни в коем случае этого нельзя допустить, он просто физически не может вынести мысли о том, что кому-либо придется перенести то же, что и ему, там. Дыхание бьётся раненной птицей, и горло болит с новой силой, когда он попытается неловко сесть на мягком матрасе. Благо, что голова быстро остывает от порывов подорваться и срочно вручить чужие души в лапы законных хозяев. Ведь, во-первых, он скорей всего не даст, сочтя за попытку снизить статус его маски. Во-вторых, он просто-напросто не дойдет до комнат Энджела и Хаска, а призвать их среди ночи кажется ему диким зверством – они любят вырывать его из кровати, когда всё даже отдаленно здравомыслящие видят десятый сон, а поэтому он прекрасно представляет насколько это удивительно отвратительный опыт. В-третьих, что он им скажет? Хей, ребята, я могу отбросить копыта в любой момент, но так как я не хочу, чтобы вы попали в руки моих хозяев, я возвращаю вам ваши души! Или – мои дорогие, вы были хорошими мальчиками, а я – нет, поэтому мне требуется вас отпустить! Чёрт побери, да они сразу же побегут к Шарлотте, мол, Аластор совсем с катушек съехал, вон, души уже всем раздаёт. Ёжится. Чарли беспокоить не хочется ни капли. Накрывается одеялом поплотней, негромко кашляет. Интересно, что сказал бы Вокс на всю ситуацию, если б не забывал все прошлое так быстро, а поэтому был с ним так же близок, как и в первые годы в Аду? Если б был тем наивным и добродушным пареньком, только недавно оказавшемся в Преисподней велением немилосердных обстоятельств? Может, "Хей," – тут он бы смущённо покраснел, на экране розовые полоски, и он, вечно неуверенный в своих словах независимо от их важности, – "Ал, ты справишься!" – или, может – "Дружище, ты же такой сильный, я уверен, что всё образуется!" – или любую другую поддерживающую хрень, которую мог придумать, широко и неловко улыбаясь. Аластор бы рассмеялся и уверенно подтвердил, что сможет всё уладить. Тихая слеза вытекает из уголка глаза. Чёрт, как же он скучал по тому Воксу. Давление в груди усиливается и он не может сдержать сотрясающего тело кашля. Капли крови остаются на простыне. Глупая ханахаки. Того Вокса уже давно не существует. Есть лишь новый человек, совершенно незнакомый и до боли похожий. Который всё равно прекрасен. Рана вновь тягуче ноет от резких движений, вырисовывая на неопознанного цвета бинтах тёмные пятна. Горло досадно першит, а в животе оседает опустошающее ощущение покинутости. Мигрень трещит за глазами. Теперь он в самом деле никому не нужен. Ведь всё и так предрешено. Скоро, очень скоро, он сможет не ложиться грузом ответственности на своих близких, избавить их от своего неприятного общества, остаться забытым во всеобщей памяти, как один из множества ублюдков. Хорошо. Прикрывает веки, оставив щелки для наблюдения. Всё же, у него ещё остались дела, которые необходимо завершить, не хотелось бы, чтобы его сейчас сожрали голодные тени. Они давно были некормлены, и только небывалой удачей ему удалось уцелеть. Благословением их, что весьма более вероятно. Организм отчаянно требует отдыха. Ладно, он может понадеяться на него, ведь Аластору так больно и хочется спать... Он защитит от теней, наверное. Засыпая, Аластор думает, что в самом деле выбора довериться ему или нет, у него не имеется. Он слишком устал, чтобы следить и быть бдительным. Но, если его съедят, будет жаль, конечно, ой, он не помог Чарли, но, если быть искренним, то это не так уж и важно. Она приспособится к его отсутствию. *** – Блять, Вэл, – рычит Вокс, когда Валентино в который раз пытается убедить его взять с собой на экспедицию по пизденью Аластора. – Ты совсем идиот? Сколько раз тебе нужно повторить, чтобы до твоего крохотного мозга дошло? Н-Е-Т. Вэл тут же стремительно надувается, превращаясь в намного более серьёзного и озлобленного демона, с которым, несмотря на тихую ярость, так и бурлящую под бледной кожей, вполне можно договориться и придавить весомыми аргументами. Теледемон давно использует этот приём, с тех пор как понял, что в обычном состоянии его бойфренд ни в каком виде не подходит для любого вида... Разговоров. Не сказать, что сутенёр против такого. – Извини. – чуть охлаждает его пыл Вокс, – Но ты пойми, я пойду один, как и сказал, не потому, что я хочу забрать все лавры себе, – а потому, что хочу переговорить с ним тет-а-тет, узнать, что же с ними произошло тогда, – А потому что ты ничего противопоставить ему просто-напросто не можешь. Вэл, ты был с Радио-Гандоном в одной комнате, и он – прости – тебя целиком и полностью отпиздил! Ты был не без сознания, когда он пришел, не под наркотой – не под дурью же? – осторожный отказ с прищуренными недоверчиво глазами, – И ты всё равно ничего ему сделать не мог! Вэл молчит, напряжённо слушает. – Я прекрасно представляю, что ты чувствуешь сейчас, но это банально небезопасно. Чтобы ты мог выместить – глупую, в его-то положении по иерархии Ада, – Злость, ты должен быть хоть чуть сильнее этого старпёра, или хитрее его, или иметь чёткий и идеально продуманный план, который не превратиться в хуйню при действительном исполнении, но, конечно же, лучше всё это сразу и быстро, потому что в иной ситуации в лучшем случае тебе дадут нехилой пизды! Всё это было незыблемой правдой, но Валентино отчего-то упрямиться. – Знаю... – жужжит он сквозь стиснутые зубы. – И отчего не соглашаешься? Не понимаешь, как я за тебя беспокоюсь? Жаль это признавать, но дело обстоит так: Вокс не мог перестать заботиться о всех существах, с которыми имел сколько-нибудь позитивную связь, будь это хоть тот же Вэл, которому чаще хотелось дать подзатыльник, ежели что-либо ещё, или Варк, постоянно пытающийся откусить ему руку, даже после того, как Вокс высыпал в ненасытное существо ведро любимой рыбы. Будь трижды проклято это желание, ведь Валентино он чуть ли не за уши вытаскивал из какого-то дерьма с завидной регулярностью. Бесит неимоверно. Но получается так, что тревожится о всех из Ви почти постоянно – Вельветт на удивление часто ругается в мессенджерах с не совсем беспомощными грешниками. А они, как известно, демоны очень злопамятные, любят устраивать всякие второсортные клубы ненависти, а потом приходить к башке Ви и бунтовать. У Теледемона даже имеется расширенная аптечка для непредвиденных ситуаций. Он не помнит, зачем её купил. Знает, что ни для кого из Ви, а для кого-то определенного, намного более близкого и далёкого одновременно. Память негодующе шуршит и не поддаётся, когда он пытается узнать. Слёзы жгли бы глаза, если бы они у него были. Ах, точно, как он мог так зависнуть? Вэл многозначительно удерживается от слов. Тяжёлый вздох, бормотание: – И зачем я на это вообще подписался? – затем, громче, – Ладно, для твоего душевного спокойствия я сфоткаю ебучего динозавра, которого отхуячу, и пофиг, что там будут одни помехи. – Валентино удовлетворенно кивает, уже выглядит намного довольнее, на лице рисуется улыбка предвкушения, – И куплю то помещение, где ты хотел построить бордель. Демон тут же прощает всё сказанное, и, счастливо подпрыгивая, как влюбленная девица, обнимает одной парой лапок своего парня. Вокс, вжатый в розовый халат всем экраном, даже спиной чувствует, что сутенёр уже раздумывает, как обустроит новое помещение, каких шлюх туда отправит, какие клиенты там будут, и как нужно будет себя там вести, чтобы втереться в доверие, получить новых подневольных да что там снимать... В общем, строит безотказную стратегию. Ну, он же делец до мозга костей. И почему он не пользуется этими навыками в других аспектах жизни? Почему так сильно хочет полагаться на Вокса? Теперь со стороны они выглядят почти, как нормальная пара. С устойчивой мыслью, что эти отношения пора разорвать, потому что они оба лжецы, дефис, гадкие лицемеры, дефис, полные идиоты, он утекает током по проводам. Валентино мрачно хмурится. Вокса здесь больше нет, значит, маску глупца можно снять. Он не любит делать так перед ним, но ради подтверждения догадки приходиться. Жаль, что показывать искренние чувства он может только в половине случаев. Вэл хочет доказательств. Ведь если он окажется прав... То его счастье может весьма скоропостижно уйти. Чему он воспротивиться. *** Вокс материализуется на крыше отеля. Проверяет датчики, реагирующие на движение, нитки защитной магии, подозрительно слабые. Легко убирает все техногенные и магические преграды, и, наконец, обнаруживает дверь в гостиницу, у которой заел замок. Какая ирония. Будто бы самое простое стало самым неудобным. Силами взломать не получается, приходиться создать что-то, лишь отдаленно похожее на отмычку, но со своей задачей справляющиеся прекрасно. Отворив дверь, спускается по незахламленным лестницам, тихо ходит по коврам коридоров. Ищет Аластрово присутствие. Шагая в приглушённом ночном освещении отеля, он вдруг понимает, что в голове почему-то совершенно пусто, хотя всегда там было полно мыслей, отмеченных дел и убираемых в дальний угол чувств, расчетов, планов и всего остального, что обычно плавает в голове в свободном доступе. Сейчас же, когда Воксу необходимо придумать стратегию, вспомнить информацию о манипуляциях и обдумать, как расспросить Радио-Демона, там так пусто. Только очень старые мечты боязливо выползают на первый план. Вокс любил когда-то кого-то, кто был слишком похож на Аластора. Любил всей душой и сердцем. Он хотел прожить с ним всю жизнь. Почему-то не смог. Ничего нет, даже расчетливая часть не предполагает, где находится старпёр. Так странно. Прямо перед безусловным номером своего "врага" – только здесь он чувствует его ауру, странно, что так слабо – он останавливается. Интересно, кто они друг для друга? Уж точно не враги, не друзья, не любимые. Блять, экран искрит. Часто же с телом происходят какие-то неполадки, когда Радио-Демон поблизости. Может, он поставил какую-нибудь сложнющую защиту от всяких там Теледемонов? К тому же, при любом его упоминании везде в Воксе что-то будто ломается: в животе бурлит, кулаки против воли нервно сжимаются, а в матрице разверзается пропасть ярости, или чего-то другого, что обозначить он никак не может. Противоречивые желания сначала обматерить, а потом обнять и завернуть в одеялко тоже пытаются им овладеть, но успешно подавляются ввиду того, что это его "враг", которого можно только обматерить. Что он с радостью каждый раз и делает. "Врагом" же Аластор является с того, что Вокс помнит, как они ожесточенно дрались, – ещё до семилетнего отсутствия этой древности – как злость наполняла их тела и необыкновенная химия парила между ними, даже если его оппонентом владело скорее диковинное безумие. В совокупности с тем, что Вэл сказал в тот ебанный период, пока они оба были пьяными вусмерть, что-то вроде: "Этот конченный гандон отверг твоё предложение присоединиться к Ви, по причине полный ебанат". Ещё прошелестел, что "конченный ебанат" когда-то был Вокса близким другом, но слетел с катушек. При их последней встрече Теледемон почти поверил, что Радио-Демон действительно двинутый. Такое сумасшествие в человеке он никогда не видел. Красные глаза блестели ненавистью, радостью, омерзением и восторгом одновременно! Холодок прошёлся по спине, и Теледемон чуть ли не убежал, трусливо поджав хвост, когда кто-то настолько безумный посмотрел прямо на него, нет, даже сквозь него. Улыбающиеся лицо дрогнуло, и в нем промелькнул и обосновался совершенно другой человек, который пробудил в Воксе ужас абсолютно другого рода. Ужас знакомости нового человека. Ведь Вокс помнит, как ведёт себя этот человек. Помнит бегающие глаза при неловких темах, помнит мягкие улыбки при разговорах, помнит громкий смех во время хороших шуток. И многое другое тоже помнит. И вот сейчас он сможет узнать, что это всё было, конечно, только если Аластор ему расскажет. Несколько раз негромко постучав, и не получив ответа, Теледемон на пробу дёргает за дверную ручку. Дверь доверчиво приоткрывается. Вокс, сдерживая плохое предчувствие где-то за своими недорёбрами из неизвестных материалов, шагает в красноватую темноту. Незваный гость на полу видит капли крови. Они собрались подсохшей лужей прямо у двери, словно кто-то сидел там, пытаясь собраться с силами, а потом рассеиваются по комнате, будто несчастный шатался в стороны, направляясь к столу. У стола есть ещё одна лужица, покрупнее. В памяти всплывает запись прошедшего боя с экзорцистами. Адам заносит секиру-гитару, взмах, и у Аластора разломлен посох, на груди тонкий длинный порез, он матерится. Чёрт побери, он был ранен всё это время?! Вокс думал, что Повелители могут исцелиться от несмертельных ангельских ранений. Он судил по поведению Радио-Демона, который после битвы будто бы и в ус не дул. Чёрт возьми, незажившая травма такого размера без госпитализации слишком опасна. К тому же, вряд ли Аластор восполнял потерянную кровь переливаниями, значит, вероятность его смерти сейчас приближается к критическим восьмидесяти процентам. Блять, блять, блять. А может он уже умер? Спокойно, во сне, не подозревая, что Вокс хочет с ним переговорить, что Вокс должен узнать, что происходило с ними раньше... В глаза бросается довольно большая кумачовая кровать, без изяществ, но на вид удобная. На ней свернулся небольшой комочек, укрытый покрывалом, тихое сопение которого Теледемон может различить только сейчас. Подойдя ближе, он замечает торчащие из-под края одеяла черные кисточки на знакомых красных ушах. Облегченный вздох вырывается из его груди невыносимо громко в ночном безмолвии и Вокс замирает, испуганный возможностью скорой расправы от не вовремя проснувшегося хозяина комнаты, испуганный неблагоугодным и, слишком вероятно, негативным настроением Аластора, при котором даже надежда на правду испарится в прах. Отступает и ненароком наступает на скрипучую половицу. Страх чёрной дырой разверзается в животе. Комочек двигается и неслышно сонно бормочет, показывая измученное лицо, мутные, расфокусированные глаза и, какого-то чёрта, широкую улыбку. – Вокс, – шепчет он хрипло, зевая и зарываясь обратно в теплую ткань, – Зачем ты снова здесь, мой дорогой? Теледемон млеет от его мягкого тона. Отблески старых воспоминаний маячат где-то в подсознании. – Мой дорогой, – говорит любимый голос с помехами в баре с теплым освещением. – Мой милый друг, – и шепчет, и смеётся, перекрывая сам себя в нескольких местах одновременно. – Мой Вокс, – очарованно трещит и рассыпается на кусочки. Комок в горле не даёт сглотнуть. Ему кажется, что его несуществующие глаза щиплет. Прогнав оцепенение и внезапный тоскливый полуфлешбек, он наблюдает, как Аластор с трудом садится на кровати, болезненно морщась. – Старый друг, не терзай меня больше, – шелестит помехами, как-то грустно. – Ты знаешь ведь, что скоро всё закончится, – растягивает губы пошире, будто старается убедить. Себя или Вокса, это уже вопрос другой. – Аластор, тебе нужна срочная медицинская помощь. Он в ответ лишь горько смеётся, потом заходится лающим кашлем. – Уже нет, этого мне никак не требуется. – смотрит в экран Вокса рассеянно, – Это бессмысленная трата медикаментов и времени. – Почему же? – Теледемон не может сдержать хмурость. Очевидно, что Радио-Демон самостоятельно не вылечиться, так зачем отказывается от добровольно предложенного лечения? – Бес-смы-сле-нно! – хихикает он по-детски. Вокс сам не понимает, что кладет руку ему на лоб и проверяет температуру. Лихорадочно горячий. Так вот почему присутствие такое слабое: он болен. Магическая защита, с которой Вокс расправился, была такой херовой именно по этой причине. Аластор булькает чем-то в горле, но снова прыскает и закашливается, складывается пополам, прикрывая рот рукой. – Дорогой, ты такой смешной! Я совсем скоро умру, не нужно исцелять мёртвых, – глядит в экран, искренне веря в свои слова. – Плод моей больной фантазии, отчего ты не знаешь этой бесспорной истины? Я очень сильно оплошал, теперь меня покарают так, как я этого заслуживаю! – Ал, – он слишком серьёзен, обращаясь к "врагу", когда абсурдно знакомое прозвище легко слетает с языка. Нестрашно, что он считает его разыгравшимся воображением. – Тебе нужно переливание, судя по твоей крови на полу, и курс антибиотиков. Неважно, что тебя "покарают", всё равно надо... – что надо, они уж точно не друзья, чтоб он мог о нем так заботиться. Или это то дурацкое желание заботиться обо всех? Нужно забыть его, чтобы надолго продержаться в том месте пищевой цепочки, где он есть сейчас. Но Аластор смотрит. Доверчиво так. Будто, если Вокс предложит продырявить ему лёгкие, он без споров согласиться, да и к тому же дополнительно прыгнет на арматуру, только чтоб его порадовать. – Ладно, я не буду настаивать, – отводит взгляд от болезненно открытого взгляда, – Но при одном условии: ты расскажешь мне, почему мы дрались и почему ты отказал мне в предложении присоединиться к Ви девять лет назад. – Ах, мой дорогой, – он пытается подпрыгнуть, но терпит неудачу, которой не замечает, – Я не знаю! Глядя на ошарашенное выражение его экрана, хохочет и кашляет. – Они никогда мне ничего не рассказывают о своих похождениях, хотят, чтобы я сам приспосабливался к полученным условиям. – бухается на кровать и съеживается от боли, тихо чертыхается, – Поэтому я не знаю. – Они? Кто это? – Они! – Аластор театрально выпучивает глаза, где несмотря на кривляния, есть страх, – Но я тебе этого не говорил, мой дорогой плод воображения. А теперь уходи, мне кажется, кто-то идёт по коридору сюда. Вокс встаёт с постели, на которую сам не понял, как успел сесть, и не оборачиваясь, уходит. Проходя мимо тумбочки, телепортирует картонную коробочку с блистерами антибиотиков из своей аптечки. С него не убудет. – Спасибо, старый друг, – шепчет, уже открывая дверь и осматривая коридор, зная, что его услышат. Ниффти, появившаяся словно бы из ниоткуда прямо посередине прохода, пугает его так, что он не сдерживается и, громко ругаясь, падает на пятую точку.