Самый преданный поклонник

      Утро выдалось чуть менее дождливым, чем два предыдущих дня, но тучи на небе сгущались и, казалось, темнели с каждой минутой. К моменту выезда в аэропорт вместо серых облаков сверху осталось только темно-синее, практически черное, пространство, то тут, то там посверкивающее блестящими узорами молний. Где-то на востоке отдаленно гремело, ветер дул все сильнее, как бы намекая: скоро начнется гроза. Дождь то расходился до ливня, который становился стеной, за которой не было видно совершенно ничего, то затихал, намекая на свое скорое окончание.       Парни ехали в аэропорт тревожно. В такую погоду все, что угодно может произойти – а вдруг рейс задержат на несколько часов или вообще отменят? Не давать концерт, тем более в таком крупном городе, нельзя. Переносить – некуда. В общем, улететь им сегодня надо любой ценой.       Пушкин явился в «Пулково» последним из коллектива – он, конечно, еще не опоздал, но до конца регистрации осталось пятнадцать минут, когда он влетел в зал регистрации с чемоданом наперевес. На входе его задержал охранник, которому не понравилась заставка на экране Сашиного телефона. Потом он долго пробирался сквозь плотную толпу, которая готова была начать митинговать прямо у входа в зал со стойками.       Около стойки №18, где проходила регистрация на рейс 846 «Санкт-Петербург – Новосибирск», людей было так много, что создавалось ощущение, будто их сейчас отправят в двадцать вагонов пассажирского поезда, а не в один самолет. И это при том, что регистрация, вообще-то, шла уже два часа.       Пройти эту процедуру онлайн Пушкин почему-то не догадался – да и никто из группы, если быть честным, этого тоже не сделал. Но парни, по крайней мере, приехали в аэропорт заранее, поэтому сейчас уже заканчивали проходить досмотр и попутно выбирали из местных кафешек ту, где не придется за чашку кофе выложить весь гонорар за прошедший на днях концерт.       Саша, понимая, что очередь практически не двигается, а до конца регистрации остается всего восемь минут, начал паниковать. Он то и дело смотрел на время на экране телефона, открывал диалог с Бенкендорфом, заглядывал в чат группы, осматривался по сторонам… Но его как будто никто и не потерял, и, соответственно, не искал. Такое спокойствие коллектива его, безусловно, удивляло, но он совершенно не мог понять, что вообще происходит.       В любое другое время Бенкендорф рвал бы и метал – и это еще в лучшем случае. И парня бы своего потащил ругаться тоже, потому что они с Колей в принципе ничего раздельно делать не умеют. Да и Данзас тоже не упустил бы шанса подстебнуть друга, сообщить ему, что он безответственный и неблагонадежный солист. Но сейчас всё было спокойно. Слишком. И это вызывало подозрения.       Пока Пушкин думал, очередь дошла до него.       – Молодой человек, пожалуйста, давайте паспорт скорее. – Милая девушка за стойкой явно тоже испытывала напряжение, не желая закрывать регистрацию до того, как ее пройдут все пассажиры.       Опомнившись, он положил на стойку паспорт в светло-серой кожаной обложке с фанатским артом «Майора Грома». Взглянув на нее, девушка, на чьем бейдже значилось «Наталья», вдруг смягчилась и радостно улыбнулась.       – Красивая у вас обложка. Не подскажите, где брали?       Саша улыбнулся в ответ, пытаясь вспомнить, откуда у него этот мерч.       – Кажется, на каком-то арт-маркете в Москве, еще когда была премьера фильма.       Наталья разочаровано вздохнула, что-то набирая на клавиатуре, а через мгновение подала Пушкину его паспорт вместе с билетом и посадочным талоном.       – Счастливого пути!       Торопиться на досмотре было необязательно – теперь он бы уже точно никуда не опоздал. Но, поскольку его по-прежнему никто не искал, он решил сам узнать, где это его друзья (пока еще, кажется, так) засели без него. И выяснить, почему, конечно.       Отстояв еще одну длинную очередь, Саша прошел через все рамки, металлодетекторы, показал все, что просили охранники, и, забрав свои вещи, надел часы на руку, сунул телефон в карман поясной сумки и вытянул ручку сине-зеленого чемодана, который уже получил наклейку «Ручная кладь». Теперь предстояло найти коллектив, с которым ему хотелось бы нормально работать и дальше.       Пройдя через весь фудкорт, он не обнаружил никого из парней ни в одной забегаловке. Оно и понятно – искать он начал с пространства с самыми дорогими ресторанами во всем аэропорту.       Свернув налево, он казался в крыле поменьше. Здесь расположились магазины, маленькие кафетерии и несколько известных кофеен. В одной из них он и заметил свою группу: парни сидели за самым большим столом, громко что-то обсуждая. Бенкендорф, не стесняясь, держал за руку Романова, а Данзас, как обычно, громче всех смеялся неизвестно над чем. Корф залипал в свой телефон, лениво поднимая глаза на друзей-коллег, а Пилецкий, как истинный басист, вообще будто куда-то пропал, спрятавшись за спины ребят. Разглядеть его позади Данзаса Саша смог лишь тогда, когда подошел совсем близко к столу, где обитал его коллектив.       До вылета оставалось полтора часа, и провести их в привычной компании друзей казалось наилучшей идеей. Если бы только не их странное поведение с самого утра. Больше всего Саше хотелось выяснить, что вообще происходит.       – Ну привет, команда! – он возник за спинами ребят довольно неожиданно, поэтому Коля вздрогнул от такого вторжения, а потом все обернулись в сторону вновь прибывшего.       Все как-то резко замолчали, одновременно глядя на Пушкина. С лиц мгновенно пропали улыбки, а Данзас вдруг покраснел, чего за ним никогда ранее не наблюдалось. Отвечать на приветствие никто не собирался, пока из-за спин не вынырнул Пилецкий.       – И тебе доброго утра, Александр. – Мартын поправил очки, вскинул голову и обвел взглядом остальных.       Парни отмерли, потянули Саше руки для приветствия и как-то очень тихо проговорили себе под нос приветствия. Легче не становилась – ситуация только больше запутывалась, и что с этим делать, Пушкин совсем не понимал.       – А что происходит? – он вдруг резко стал серьезным сам, внимательно оглядывая товарищей.       Костя прокашлялся, решив, видимо взять слово, но, пока он собирался с мыслями, Бенкендорф его опередил. Ну, все, в принципе, логично – он же все-таки директор группы. Значит, и проблемы должен решать сам, не перекладывая ответственность на музыкантов.       – Видишь ли, Саша, твоя тяга к поиску красивого мальчика зашла слишком далеко.       – Ты собираешься вот так запросто публично разыскивать своего рыжего фаната, пока он не выйдет на связь? – Коля подхватил серьезный настрой своего партнера.       – Сань, мы все понимаем, но ты вообще осознаешь, как это может сказаться на твоей репутации? Да на нашей репутации! – Данзас практически орал, не стесняясь людей вокруг.       Пушкин стоял и слушал все это, будто холодной водой облитый. Он чувствовал себя крайне некомфортно, и уже думал о том, что лучше бы он ребят не находил – встретились бы в самолете, спокойно долетели, а там уже кроме работы и не было бы разговоров.

Были бы. Он понимал, что держать в себе парни ничего бы не смогли, тем более так долго.

      – А как это скажется? Я не писал, что ищу партнера, не обозначал никаких своих чувств. В чем проблема?       Тут уже вспыхнул всегда спокойный Корф. Он соскочил со своего места и уперся руками в стол – чтобы выглядеть убедительнее, а еще, чтобы быть более уверенным в том, что говорит.       – В чем проблема? Ты серьезно задаешь этот вопрос? А ничего, что там все прозрачно, в твоем тексте? Ты прямо пишешь про красивого рыжего парня, Саша, очнись!       Пушкин пододвинул стул, который был свободен около соседнего столика, и сел в торце стола, чтобы видеть всех. Жестом попросив Корфа присесть и не орать на всю кофейню, он тяжело вздохнул, положил перед собой телефон с тем самым открытым постом и, глядя, в глаза Данзасу, ответил:       – Во-первых, в нашем коллективе крайне мало гетеросексуальной энергии, будем честны. И почему-то до этого момента ни одного из вас это не волновало! Во-вторых, Коля и Саша прямо сейчас держатся за руки, да и вообще никогда не стесняются открыто показывать, что они в отношениях. И вы мне будете что-то говорить?       Все затихли, понимая, вероятно, что Саша прав. Только отступать от намеченного плана не хотелось. Они ведь так быстро коллективно решили, что Пушкина надо вынудить отказаться от этого парня, всё так хорошо шло – и вдруг он выдает речь, с которой не поспоришь.       Переведя дух, он продолжил:       – Костя, ты, вроде как, мой лучший друг, да? Мне кажется, или ты должен меня поддерживать, помогать в таких вот ситуациях, а не становиться участником заговора против солиста?       А знаете, что еще меня волнует? То, что вы – все вы – всегда были против того, чтобы я становился счастливым. Вы никогда не давали мне даже возможности попробовать. Сколько раз я пытался вступить в отношения, но вашими стараниями ничего не выходило? Вспомните, посчитайте. А ведь вы знаете, как для меня это важно, как мне это нужно.       Говорил он спокойно, не устраивая скандалов и истерик. Главная задача Саши заключалась в том, чтобы донести все, что он ощущал, так, чтобы ребята точно его услышали и поняли. Он, конечно, не мог ручаться за то, что его пламенная речь не прозвучала даром, а была принята к сведению, но, по крайней мере, мог на это надеяться.       Закончив, он встал, вернул стул на место, поднял свои вещи и направился к столику в другом конце зала. Сидеть рядом с друзьями, которые последние пять лет не давали ему даже шанса на поиск партнера, сейчас хотелось меньше всего.       Он заказал себе капучино с вишневым и ванильным сиропами, взял большой сендвич с лососем и свежим авокадо, и попросил на десерт принести ему пару лавандовых макарунов. Воткнув наушники в уши, он запустил «Мою волну» и через пять минут забылся.       Когда он доедал свой сендвич, к нему подсели Романов и Бенкендорф. Ни тот, ни другой на звание его лучшего друга не претендовал, но пришли они почему-то раньше Данзаса, который сейчас сидел и наблюдал с другого конца зала за складывающейся ситуацией. И Саша его видел.       – Саш, ты прав. Прости нас, пожалуйста. Мы вообще меньше всех имеем право так себя вести. – Бенкендорф виновато посмотрел в пол, сильнее сжимая руку Николая.       – Да, прости, Саш. Мы совершенно забыли, что вокруг есть те, кому тоже нужен партнер, который будет любить. Мы так привыкли к тому, что у нас все это есть, что совсем не обращаем внимание на отсутствие этого у других. – Коля, кажется, сам шокировался от того, какую речь произнес.       – Да прощаю, прощаю. – отмахнулся Пушкин, – только вы, пожалуйста, в следующий раз думайте. Мне и так тяжело, а сейчас – еще и больно. Представьте себя на моем месте.       Данзас видел раскаявшиеся лица ребят и немного недовольного Сашу. И он очень хотел подойди, хлопнуть друга по плечу и сказать что-то вроде: «Сань, да брось ты обижаться! Ну кто еще скажет, если не друзья?». И хорошо, что вовремя себя остановил, иначе этот конфликт никогда бы не разрешился.       Правда, Костя действительно подошел, когда к столу вернулась парочка – они сообщили, что Пушкин, вроде как, успокоился, выслушал их и даже простил. Прокручивая в голове подходящие слова, Данзас направился к товарищу, а подойдя, как и хотел, хлопнул его по плечу.       Саша поднял голову, а в глазах читался вопрос – мол, Костя, ты сейчас серьезно? Ну, начинать действительно надо было не с этого, но у Данзаса по-другому не бывает. Он опустился на стул напротив друга и посмотрел ему в глаза.       – Сань, ну ладно, извини. Ну, правда, некрасиво получилось…       – Да уж – некрасиво. –усмехнулся Пушкин, избегая зрительного контакта.       – Ты все правильно сказал – мы не имеем права запрещать тебе любить. И если этот парень тебе так понравился, то ты можешь его искать хоть через ФСБ.       – Спасибо за разрешение.       Данзас вздохнул. Саша явно не собирался так просто прощать его, и это неудивительно. Решив, что тут помогут только действия, он покивал, еще раз хлопнул друга по плечу и отправился назад, к общему большому столу.       Через десять минут объявили посадку на их рейс, и они, всей командой, будто ничего и не было, друг за другом пошли по приставному трапу в самолет.       Поднявшись на борт, они прошли в бизнес-класс, и тут выяснилось, что Пушкин сидит рядом с Данзасом, что означало неизбежное примирение в ближайшие три часа. Но, откровенно говоря, мириться сейчас не хотелось, поэтому сразу после взлета Саша надел большие наушники, отвернулся к иллюминатору, который предварительно зашторил, закинулся пледом по самые глаза – и вскоре заснул.       Разбудил его Костя примерно в середине полета – стюардесса предлагала выбрать вариант завтрака. Он взял салат с тунцом и сырники с шоколадным соусом. В стойку для напитков, расположенную между кресел, им поставили два больших стакана с зеленым чаем. Еду подали практически сразу, поэтому Саша незамедлительно приступил ко второму завтраку.       Данзас пытался поговорить, что-то спрашивал и периодически виновато озирался, но Пушкин отвечал односложно, а порой и вообще игнорировал его попытки вернуть былое доверие. Закончив с едой, он отвернулся обратно к окошку и быстро заснул.       Саше снилось, что он путается в рыжих кудрявых волосах. Он скользит носом по чьей-то рельефной шее, от которой приятно пахнет парфюмом с нотками шоколада и гибискуса, спускается к ключице и нежно прикусывает кожу, а затем мягко мажет по месту укуса языком. По его спине скользят чьи-то руки, и это – он готов поклясться – все, что ему нужно в этой жизни. Он поднимается вверх, оставляет несколько легких влажных поцелуев на скуле, а потом зарывается носом в тех самых волосах, вдыхая их аромат.       Руки с его спины перемещаются к шее, а сам он обнимает кого-то, пытаясь прижаться как можно ближе. Руки опускаются на плечи и легко тянут его вниз. Он опускается – и тонет в голубых глазах напротив. Не в силах сдерживаться, он наклоняется и глубоко и требовательно целует парня, запуская одну руку в его волосы, а второй оглаживая шею, которая отчего-то так сильно манит.       На его собственной талии обвиваются руки партнера, который норовит залезть под футболку – и она в итоге улетает куда-то в сторону. Парень под ним начинает тихо стонать в поцелуй, и у Саши срывает башню. Он опускается чуть ниже, оставляет засос на его шее, а потом восторженно смотрит на результат своих действий.       – Сфоткай, – хриплым голосом просит парень, нашаривая на тумбочке телефон.       И Саша фоткает. А потом показывает парню, и тот просит еще. Пушкин оставляет дорожку ярко-фиолетовых засосов от скулы до ключицы, снова фоткает, но телефон до партнера уже не доходит – летит, видимо, туда же, где уже валяется футболка. Но все это сейчас настолько неважно и неинтересно...       Он вновь возвращается к ярко-рыжим волосам, стараясь запомнить их аромат. Что-то неразборчиво шепчет парню на ухо, от чего тот улыбается – совершенно не смущенно, а с явственным вызовом. Он тянется за новым поцелуем, одновременно цепляет пальцами резинку пижамных шорт парня, медленно спуская их вниз.       И в этот момент Пушкина вырывают из сна. Он скидывает с себя плед и наушники, открывает глаза и возмущенно стонет. А потом приходит осознание: во сне он видел именно того, кем в последние три дня постоянно заняты его мысли. И это еще один импульс к тому, чтобы начать искать парня активнее.       Он разочаровано смотрит на Данзаса, который пытается объяснить, что самолет сел и им пора выходить, но ничего не понимает толком. Слышит он будто через толстый слой ваты. Постепенно приходя в себя, Пушкин закрывает лицо руками, и вдруг неожиданно чувствует, что на ладонях остались мокрые следы – от слез. – Доведешь ты меня. – шепчет себе под нос Саша, а затем начинает собираться.