Самый преданный поклонник

      Саундчек проходил спокойно, если не считать нервного Пушкина, останавливающего репетицию каждые десять минут. То он забыл слова, то ему показалось, что кто-то из музыкантов играет неправильно, а то претензия прилетела и вовсе режиссеру по свету – видите ли, он не вовремя включил боковые прожекторы, и фронтмену это не понравилось.       К слову, никаких ошибок никто на самом деле не совершал, просто личные трудности настолько перекрыли Пушкину профессиональную объективность, что страдали теперь все.

влюбился волк – страдает стая

      После затянувшегося на три с половиной часа чека группа полным составов ввалилась в большую гримерную, рассчитанную человек на десять, если не больше, поэтому места хватило всем. И пока ребята отдыхали, вальяжно развалившись на мягких креслах и двух раскладных диванах, Саша измерял шагами комнату. В наушниках долбил какой-то кор-метал, который по его задумке должен был заглушить все мысли, но это не помогало.       – Сань, не мельтеши. – Корфу надоело смотреть на черную фигуру, которая по кругу ходила туда-сюда.       Пушкин посмотрел на друга как-то очень недовольно и даже агрессивно. Венка на лбу вздулась, щеки покраснели – злость в нем в этот момент выдавало буквально всё.       Он резким движением снял с головы большие темно-синие наушники и кинул их куда-то в угол под стол. Те с характерным звуком ударились о металлическую ножку и, похоже, сломались пополам. Плевать: купит новые, если вообще вспомнит об этой потере.       Саша схватил ближайший черный пластиковый стул, стоявший около длинного узкого гримерного стола, и, развернув его спинкой к парням, уселся, широко расставив ноги.       – Где у нас сет-лист? – тихо спросил Пушкин, глотая переполнявшие его эмоции.       Коля протянул ему стопку листов бумаги с одинаковым списком песен. Саша вытащил из кармана черный перманентный маркер и зачеркнул новую песню в каждом из них. Затем что-то быстро напечатал в телефоне и отдал листы обратно.       – Мы не будем больше ее играть. – Тон, не терпящий возражений.       И тем не менее, не всех эта позиция устроила. Точнее – вообще никого. Это было видно по недовольным лицам ребят. Однако мысли свои никто озвучивать не спешил. Нарушителем спокойствия, как обычно, стал Данзас.       – Пушкин, соберись! – Костя подошел и хлопнул друга по плечу, – это же новая песня! Как мы можем ее не играть? Тем более твоими стараниями все наши фанаты уже знают про эту премьеру.       – И ждут! – вставил свои пять копеек Бенкендорф, как всегда, не отлипающий от Романова.       – И зачем тогда мы сейчас полчаса ее репетировали? Ты же сам настаивал, что нужно ее сделать идеальной! – тут уже не выдержал Николай.       Парни выстроились около Пушкина, образовав тесный круг. Если бы он сейчас решил сбежать – ничего бы не вышло. Он был окружен. И практически сломлен. Но внутренний голос говорил, что надо продолжать настаивать на своем.       – Да мне плевать! – Саша вскочил со стула, и тот упал, ударив солиста по ноге нижним креплением. – Мне абсолютно все равно, кто чего ждет! Я не могу ее петь без него, понимаете вы? Не могу исполнять для кого-то другого! Мы поэтому и репетировали так долго – я просто не вывожу эту песню без его глаз, понятно вам?       Видимо, в дополнение к своим словам, он пнул упавший стул, и тихо зашипел от боли, пронзившей голеностоп.       Пилецкий, восседавший все это время в углу комнаты на маленьком коричневом кресле, громко вздохнул и твердым шагом подошел к Пушкину.       – Ты с ума сошел? – его вкрадчивый размеренный тон пробирал до костей, – ты видел его один раз, ты не знаешь даже его имени, ты не знаешь совершенно ничего. И ради этого «ничего» ты готов пожертвовать песней, на которую положил столько сил и времени? Готов разочаровать пятитысячную толпу, которая сегодня придет на концерт? Ты адекватный?       Чем дальше Мартын говорил, тем явственнее из него выливалась злость. К концу диспута он обнаружил себя держащим Сашу за воротник худи, в которую тот был одет.       – Отпусти. – прорычал Пушкин.       Пилецкий выпустил мягкую ткань из рук и отошел на два шага назад. Все молчали. Тишину нарушало только тиканье настенных часов на противоположной стороне комнаты.       – Да, я ради него готов пожертвовать этой песней. Слышите? Готов! И это меньшее, что я могу сделать. – Пушкин говорил твердо, в его голосе не было ни капли сомнения или неуверенности.       Все понимали: новой песни действительно не будет. По крайней мере, сегодня. А как судьба композиции сложится дальше – покажет время.       А еще все понимали, что надо постараться каким-то образом помочь Саше найти этого рыжего парня, пока солист окончательно не сошел с ума.

***

      В Питере утро только наступало. Зима близилась, поэтому в десять часов утра светлеть только начинало. Собственно, от яркого солнца Пущин и проснулся. Планов на день не было, поэтому хотелось просто полежать, а еще лучше – выспаться на неделю вперед. Мало ли, что там жизнь ему заготовила.       Ваня потянулся, взял в руки телефон и стал лениво закрывать все пришедшие за ночь уведомления. Как вдруг он вспомнил про Пушкина, который так ему и не ответил. Около сообщения значился статус «Отправлено» – значит, он его даже и не видел. Жаль, конечно.       Пущин зашел в аккаунт солиста любимой группы и стал изучать описание профиля. Ссылка на аккаунт «ПушкинЪ», рабочая почта – наверняка общая, и номер телефона менеджера. Александр Бенкендорф. Звучит почему-то совершенно не дружелюбно. Однако, решив, что это – единственный вариант, который может сработать, Ваня скопировал номер и тут же его набрал. Будь что будет.       – Алло?       Голос на том конце показался Ване жестким. На секунду он было подумал положить трубку и сделать вид, что ничего не было, но вдруг решил, что отступать поздно.       – Здравствуйте, Александр. Меня зовут Иван, я тот парень с питерского концерта…       Договорить ему не дали. Бенкедорф сначала закашлялся, а потом попросил немного подождать. Он быстро куда-то шел, а Ваня ждал, сам не зная, чего.       – Иван, вы – тот, кого Пушкин ищет четвертый день?       – Да, все так. Понимаете, я писал ему в «Инстаграме», писал в «Тик-токе», в «Твиттере», но он не читал сообщений.       – В его стиле. А вы не могли бы выслать мне свою фотографию, чтобы я убедился, что это именно вы были на концерте?       Ваня усмехнулся, но пообещал выслать селфи, как только они закончат разговор. На том и порешали: как только Бенкендорф получает фотографию в качестве доказательства, он сразу же передает номер Вани Пушкину. А дальше – сами.       Заниматься их дальнейшим сводничеством Бенкендорфу не хотелось, да и времени на это у него совсем не было. К тому же, номера телефона, вроде как, должно быть вполне достаточно для того, чтобы Пушкин простил и его, и всех остальных за то, что они якобы лишали его права на счастье все эти годы.       Через полчаса на телефон Пущина начали приходить уведомления – одно за другим. Их в конце концов оказалось пятнадцать, и все – от одного человека. В «Телеграме» ему писал сам Александр Пушкин. Александр Пушкин: Привет! Ты же Ваня, верно? А я Саша) Хотя… ты ведь и так знаешь. Знаешь, я отказался играть сегодня новую песню. Не хочу держать за руку кого-то другого. Хочу снова смотреть в твои глаза… Почему ты не отвечаешь, Вань? Прости, наверное, я отвлекаю тебя. Я ведь уже не надеялся тебя найти. А тут Бенкендорф говорит, ты сам позвонил. Получается, ты тоже меня искал?))) Как бы я хотел сейчас сидеть с тобой в какой-нибудь кофейне, а не к концерту готовиться. Знаешь, настроения работать вообще нет. А ты чем занимаешься? Кстати, Ваня, сколько тебе лет? Я все еще жду твоего ответа… Забавно. Саша умудрился написать все это в течение десяти минут, а выглядит все так, будто он ждет, как минимум, сутки. Пущин несколько раз перечитал написанное, улыбнулся, и принялся печатать ответ.

Иван Пущин:

Привет, Саш! Рад познакомиться.

Я тебе писал, но, видимо, твой директ не позволил нам найтись раньше.

Мне 23, я на год тебя младше)

Учусь, работаю, веду твои фанатские группы ахах

Разве ты можешь лишить своих слушателей премьеры песни? Они ждут, наверное…

Александр Пушкин: Могу, Ванечка, причем очень просто. А вот петь ее с кем-то, кроме тебя, уже не могу. Я завтра прилетаю. Увидимся?

Иван Пущин:

Ого, так быстро?

Давай увидимся. Во сколько прилетаешь?

             Александр Пушкин:              А ты решительный) Мне нравится.              Самолет садится в «Пулково» в 13.48.                    

Иван Пущин:

Я сам не ожидал.

      

Тогда до завтра, Саш)

      

Хорошего концерта!

             В ответ он получил три смайлика-поцелуйчика. Улыбнувшись, Ваня прижал телефон к груди, довольно выдохнул и отправился приводить себя в порядок.              Поверить в то, что теперь это – его новая реальность, было очень сложно. Он действительно не мог до конца убедить себя в том, что теперь они с Сашей знакомы; в том, что они абсолютно точно друг другу нравятся; в том, что уже завтра они увидятся не просто как артист и зритель, а как люди, между которыми что-то завязывается. В течение дня он еще несколько раз открывал и перечитывал их переписку, стараясь убедиться в ее реалистичности, но мозг пока не мог полностью принять ситуацию. Ему казалось, что все это – какой-то невероятный сон: стоит немного задуматься, задремать и вновь проснуться – и все развеется, как туман над Невой.