Лоскуты в клетку

Дилан вздыхает. Гасит экран и немного пялится, выигрывая себе время на хоть какое-то осознание. – Ты истекаешь кровью, – у него тон пустой – ни вопроса, ни удивления. Лололошка мычит что-то грустно утвердительное, запускает пальцы в липкие волосы на затылке. Его белая одежда безобразна подсыхающим алым. Дилан замечает, среди прочего, старый бурый след на рукаве. Никаких блядских вопросов. Просто нет. – У тебя есть тряпка ненужная или что-нибудь типа того? Дилан качает головой. Язык его совсем не слушается, и, перед сонным вечерним оцепенением, он готов признать за собой ужас. Это чёртовы литры крови. Это чертова дырка прямо посередине живота, откуда отчетливо видно ещё живое, дышащее мясо. – О, Господи... – он отворачивается – становится дурно. – Пожалуй, откажусь на ближайшую недельку от свинины. Лололошка грустно смеётся и кое-как стаскивает с себя грязную до омерзения кофту. Что-то ещё озадаченно у себя внутри ковыряет с каким-то утомленным любопытством. И даже писка не издает – будто ему и не больно совсем. Как будто это нормально, заявляться в общагу через окно... вот так. – Куда ты грязными руками? – возмущается Дилан и, как издалека, осознает, что его голос дрожит. – Ты хоть как-то обработал это? Лололошка мотает головой коротко и резко в сторону. Значит, нет. – Сдохнешь послезавтра, – цитирует Дилан. Истерично. – У тебя, не знаю, аптечка есть? Этот придурок отвечать не хочет, хлопает глазами изумлённо. Взгляд у него теряет осмысленность, стекленеет. Плохо. Дилан коротко оценивает на вид пустую, тронутую разве что пылью половину соседа и понимает – нет у него никакой аптечки. – Чтоб его, – хрипит. – Я первую помощь оказывать не учился, слышишь, ты? Лололошка откидывается назад и серьезно кивает, закусив губу. Шепчет: – Я понимаю, – его веки тяжело смыкаются. – Прости. – Эй, – хватая за руку панику, зовёт Дилан. – Ты сюда умирать приполз? Больной силуэт отвечает безмолвием, тревожно застыв. Лампочка, забавляясь, моргает – хихикает. Лололошка молчит и умирает. Об ноги – слишком, слишком хладнокровно и невозмутимо – трётся Кот. Что-то падает и разбивается в комнате этажом ниже. Дилан моргает, жмурится, и желает, чтобы все оказалось сном. Словно по команде, тени радостно ползут к нему, накрывают холодными ладонями уши, давят на веки. Шепчут колыбель. Сквозь их бормотание что-то стонет страдальчески Лололошка. И он просыпается. Не судорожно, а просто открывает глаза и слушает взволнованное биение сердца. Следит молча, как его сосед, раздетый, замёрзший, свесив ноги с кровати, хватает себя за плечи и беззвучно рыдает. Его одежда валяется кругом повсюду. Луна стучится в окно, гладит его лопатки ласково. Наконец, Лололошка, кое-как натянув штаны и запихав руки в рукава, встаёт и бредёт куда-то прочь, и шаги у него сбивчивые, нетвердые. Дилан хочет тоже подняться и что-то сказать вдогонку, однако не может придумать, как объяснить свой странный сон. Тишина тикает под марш. Уверяет, что ничего нельзя сделать. И Дилан, сонный, слабый и уставший, довольно быстро с ней соглашается. Он отворачивается к стене и заставляет себя закрыть глаза. Никаких блядских вопросов. Просто нет.