Лоскуты в клетку

– Знаешь, – бросает с почти ласковой небрежностью Дилан, и сам себе ужасается. – Возможно, ты не так уж и плох. Лололошка щурится, улыбается, пихает руки в карманы смущённо. Ему на нос падает косой золотой луч. И сам он весь невозможно белый и дурацкий, почти нереальный. Идиот идиотом, но красивый – солнечный. Немного неряшливый и кудрявый, с горячими ладонями, ехидный и смешливый. Дилан глупо думает, что где-нибудь в далёкой реальности, где возможно все, он смог бы влюбиться. Без свиданий-поцелуев, без прогулок за ручку и конфет, а так – просто и до беспамятства. Крепко и растерянно – в нежной восторженной привязанности пропасть. Лололошка выковыривает божью коровку из волос. Осторожно – не раздавить. Где-то на фоне что-то тихонько бубнит Карл, но это совсем не важно и, вопреки обыкновению, не раздражает. Дилан фыркает, стараясь скрыть смех, поспешно отворачивается. Комната мерно шумит – греется чайник, стучат клавиши, бежит вода. Такие вечера необычайно умиротворенны и хороши собой, и Дилан, поддаваясь их сонному порыву, почти может признать, что он доволен. Ночью ему снится ванильная дурь вроде розовых облаков и радостного Лололошки. А следующим утром стекла целы и соседа нет. Конечно, соседа нет, ещё ведь никто не заселился, верно? Брендон приедет только на днях, его ненаглядный Митчелл вообще неясно, появится ли... Дилана охватывает смутное беспокойство. Ему мучительно кажется, что что-то где-то рухнуло безнадежно в пропасть. Наверное, не стоило вчера играть «последний раунд». Неважно. У него совсем немного времени, чтоб насладиться крошечными осколками тишины, прежде чем появится наверняка громкий кто-нибудь ещё. И этого времени – не хватает. – У тебя имя-то хоть есть? – спрашивает он у новичка, с трудом ворочая языком. Лохматое чудо отчего-то шмыгает своим веснушчатым носом и смотрит очень-очень внимательно. Рассеянно кивает: – Лололошка. Дилан утыкается в ноутбук. Под ребрами настойчиво ноет. Что за имя такое дурацкое, трогающее болезненно изнутри? Лололошка, к его чести, заново завести заглохший диалог не пытается и скрывается поспешно в комнате. Появляются Брендон, потом Карл, потом Тайлер. (Тайлер?) Лололошка исчезает, пропадает в лесах. У Дилана по телу фантомно бежит холод, на коже копошатся букашки. Зудит, как от комариных укусов. Он оборачивается в какой-то отчаянной слепой уверенности – но окно закрыто. Лололошка оказывается ненавязчиво за плечом всякий раз, как Дилану хочется побиться головой о кафель. Ничего не говорит, только иногда трогает под лопатки и пялится вопросительно. У Дилана в голове какого черта – свое. У Дилана в голове – перестань быть чудесным – чужое. Лололошка плохо спит, пялится подолгу на предметы, окружающих, небо и пол и иногда дёргает на себе волосы. Лололошка повторяется лексически слишком часто. Для галочки – Карл более нервный, чем всегда, Брендон выпендривается сильно меньше обычного, а Тайлер продолжает играть на скрипке и на чужих нервах. Идиллия вполне себе утопичная, за вычетом нюансов. Дилан думает, я мог бы влюбиться. Дилан жмурится и мотает головой – кто ты. Кошка вертится возле кровати, и ее зовут Кот. Дилан сам с собой спорит – ну какой же Кот, если Абилка? Он благодарит Карла и тактично игнорирует крайнее недоумение на чужом лице. Он выходит на улицу, – по своей воле – потому что стены впервые начинают казаться удушающими. Его сосед... Эй, у него есть сосед? – Я... – зовёт Дилан. (Я тебя...) Нет. Мягкость, спрятанные улыбки, радость встречи, головная боль – это ведь не любовь, верно? – Ты классный. Ага? Лололошка – собрание вселенской печали, скорбно кивает и улыбается. Эхом отзывается: – Я? И что-то съезжает вбок. Утром Абилка не тычется носом Дилану в щеку. Конечно. У него ведь нет кошки.