Лоскуты в клетку

Спустя пару десятков минут относительной тишины Лололошка бросает бесцельно бродить по бункеру. Он в два прыжка взбирается по лестнице к кровати, где Вальдхар сидит и рассеянно пялится в книгу, даже не пытаясь делать вид, что действительно читает. Вздыхает, усаживается на пол. Спина к перегородке, колени к груди и теребит шнурок на кофте. Ничего осуждающего не говорит, даже не смотрит, но Вальдхар все равно поднимает голову и вскидывает брови. – Так не терпится меня прогнать? – А? – Лололошка поправляет очки. – Да нет, я не... ты же понимаешь, что дело не в этом. Системы навязчиво гудят. Это то, что становится легко игнорировать, когда дни превращаются в сумасшедшее нечто. Вальдхар тушуется. – Не парься, понимаю, – хмуро кивает он. – Безопасность и бла-бла-бла. За неимением более остроумных комментариев почти тянет на нервный смешок. Это странно. Чертовски. Лололошка просто понятия не имеет куда и как себя девать в компании Вальдхара. Вальд, казалось бы, друг. Казалось бы, давний и дорогой – и безусловному доверию не нужна никакая рациональная память, чтобы узнать комфорт в лицо. Но у Лололошки есть только имя, день и поганое дежавю. И этого просто ничтожно мало. С каждым упоминанием прошлого неловкость прилипает плотнее, а где-то за спиной растет тенью вширь экзистенциальный ужас, на который в нынешних обстоятельствах просто нет времени. Во всех смыслах. Лололошка проглатывает слова. Он не уверен, позволено ли ему что-то говорить за рамками «по делу». В конце концов, Вальдхар, вроде бы, даже не воспринимает это всерьёз. – Насчёт Эграссы... – Лололошка делает вдох, и это больно, и он не до конца понимает почему. – Я даже не помню, знал ли я. Вальдхар угрюмо мычит и прикрывает книжку за ненадобностью. Он становится вдумчивее, когда речь идёт не о его собственной боли. Они все были просто без ума от Эграссы, не так ли? Бункер пахнет затхлостью. – Я всё-таки не пойму, Ло. Как ты забыть-то умудрился? – Понятия не имею, – Лололошка невесело смеётся. – Я забыл, как забыл. Вальдхар тянется за подушкой, чтоб переложить ее на другую сторону и устраивается лёжа, к Лололошке лицом. Книгу кладет на тумбочку где-то по дороге. – То есть ты не в курсе, что случилось? – уточняет почти осторожно. Лололошке остаётся только плечами пожать. Он никогда ни с кем это не обсуждал, – возможности не было – и он сомневается, что это стоящая разговора вещь. В смысле, как вообще можно обернуть произошедшую хрень в слова? Особенно когда не уверен, что конкретно произошло. – Какое-то время я себе при каждом переходе память стирал. Против своей же воли. Я не знаю, Вальд. Вальдхар почти подскакивает, приподнимаясь на руках. Живо изумлённый. Настолько, что Лололошка ловит мимолётный укол стыда за то, что вообще открыл рот. – При каждом переходе? – неверяще переспрашивает он. – Типа, как слабенький мироходец какой-то? Пренебрежение в его голосе Лололошке не нравится, но чисто фактически он прав. Лололошка кивает. Только с запозданием до него доходит, что так он, считай, расписывается в собственной слабости. Противно. – Твою мать, – Вальдхар качает головой. – Неудивительно тогда, что ты пользоваться заклинаниями отвык. Лололошка думал об этом. Немного и вперемешку с более насущными тревогами, но к неутешительному выводу все же пришёл – может быть Лайя и права. Это не то что он готов дальше развивать. Не сейчас. Сейчас он удивлен, что Вальдхар не занимается профессиональным преуменьшением и обесцениванием. Настолько, что ли, устал? Лололошка хотел бы, чтоб его заткнули чем-нибудь беспечным и позитивным на грани с токсичностью. Именно так Вальдхар, очевидно, справляется со своим «не в порядке». В этот раз этого просто не происходит. Почему. – Когда я говорю «вообще ничего», я имею в виду, что даже не узнал бы тебя, если бы мне не приспичило как-то кое-что конкретное из прошлого выяснить, – Лололошка не готов к собственному откровению. Его голос едва уловимо дрожит. – В сугубо практических целях. И для этого мне пришлось использовать память Искры. По чужой наводке. Я, блин, даже не знал, что так можно. Немного он боится, что Вальд просто хлопнет его по плечу и начнет в качестве поддержки плести пустую ванильную чушь. Вальд, кажется, ловит несвойственную ему проницательность и чуткость. В память об Эграссе, не иначе. Он ничего не говорит. Лололошка ему за это невероятно благодарен. – Ты прости, – пытается загладить неловкость он. Получается как-то совсем наоборот, потому что Вальдхар пялится на него в священном непонимании. – За что? – Каждый раз, когда ты говоришь о чем-то нас объединяющем, я чувствую только растерянность и беспомощность. Это... неправильно. Лампы мигают. Хочется закрыть глаза – даже очки слабо спасают от болезненной яркости. – Да, – признает Вальдхар, впервые за вообще все время позволяя себе печаль. – Это неправильно. Тем не менее, Лололошка не слышит упрека. В принципе непривычно – тон у Вальда не злобный, не преувеличенно бодрый и не истеричный, и это самое близкое к безопасности равновесие, которое он ловил. Он вытягивает ноги и закидывает голову назад. – Ещё раз прости. – Ло, это не твоя вина. – Мы этого не знаем, – резко спорит Лололошка. – Ты мне говорил, что и сам бы многое предпочел бы забыть. Может, я чего-то там не выдержал и поступил как последний трус. – Это не то, за что я тебя бы осудил, – бормочет в подушку Вальдхар на грани слышимости. Легче не становится. Мерзкое-мерзкое чувство, что кто-то другой опять знает про него больше, чем он сам, скребётся о ребра. Рассеянно Лололошка сжимает кофту в районе груди. Испуганно себя одергивает. Он хочет, черт возьми, знать, что скрывается за белой мутной пеленой забвения, он хочет контролировать ситуацию, он хочет снова доверять себе. Вместе с этим он боится того, что может сам про себя узнать. Вальдхар второй, кто предупреждает, что будет больно. И в его случае это уже нихрена не догадки, а данность. Какая разница. Лололошка все равно без понятия, как все вернуть. Он просто не чувствует себя собой. И у него, опять-таки, нет времени с этим разбираться. Не сейчас. Как там говорил Джон? Когда-нибудь, наверное, он должен будет это проработать – если выдастся свободная минутка между попытками починить мультивселенную. – Твой костюм, скорее всего, уже зарядился, – после долгого молчания напоминает Лололошка. Это значит, что разговор окончен, и что он пришел в никуда, потому что Лололошка вымотался где-то посередине. Никаких чертовых ресурсов не хватает на болтовню о себе. Глупая затея. И он глупый. Ему надо бы готовиться к разговору с Тадмавриелем, а не сопли на кулак мотать. Вальдхар даже не препирается и не острит, просто послушно стекает с кровати, а после влезает в костюм. Лололошка спускается вместе с ним, конечно. Отвезти. – Лололошка, – зовёт Вальдхар напоследок, уже глухо, из-под шлема. Сквозь небольшую паузу они как бы оборачиваются друг на друга – Лололошка надевает шлем тоже. – ...Когда я говорил, что ты не изменился, я действительно это имел в виду, – сердце невольно сжимается. – С памятью или без, ты все ещё мой друг. Он кивает, радуясь, что Вальд не видит его лица. Он кивает – только и всего. Бункер ненадолго делается тихим.