Лоскуты в клетку

Раньше не было так больно. Что случилось? Когда и в какую сторону опять произошел сдвиг по фазе в его мозгах? Лололошка жмурится, прогоняя наваждение. Только флэшбеков ему сейчас не хватало. Крики, выстрелы, кровь – не все из этого имеет контекст, кое-что теряется в глубинах забытых ощущений. У чужой Смерти всегда тяжёлое дыхание. Особенно если ты её причина. Сосредоточься, Лололошка. По заветам собственных мыслеобразов он отметает панику в сторону и дышит. Сперва прийти в себя, потом думать. Натягивает повыше перчатки, откидывает мокрые волосы со лба и сползает по стеночке на пол, как только чувствует, что в лёгкие поступает достаточно кислорода. По комнате бродит гусыня. Лололошка прислушивается к звукам, которые она издает, сквозь шум приборов. Это помогает – пленка воспоминаний сменяется на более радостную, и теперь он может безопасно размышлять на гадкие, царапающие душу изнутри темы. Лололошка потенциально – идеальный штурмовик. Нет, не так. Не с такой стороны. Но он убивал до этого, много убивал. Разумеется, это не было просто. Религиозным он никогда не был, – какой смысл молиться местным мирским богам, если ты можешь в любой момент поговорить с ними на равных – однако у него был маленький нехитрый ритуал. Склонив голову, с закрытыми глазами, он молча вспоминал лица из толпы, позволяя себе миг скорби. Не просил прощения. Поздно было. Просто искренне желал покоя. Трупы переставали быть его врагами. Абди, помнится, как-то застал его за этим занятием. Пришлось ему объяснять, что это вместо обращения к Кнефмтити. Нелегко было всегда. Была больная привычка – нож лежал в ладони тошнотворно правильно, вес огнестрела ощущался почти родным, руки были готовы ломать кости и душить. Это не избавляло от сожалений. (Хотя он изо всех сил старался не жалеть, считая жалость худшим из оскорблений) Нелегко было всегда, – но страшно стало на его памяти впервые. Лололошка не знает, что не так. Теперь, когда амнезия не играет на адаптивность, он вдруг словил сентиментальную волну? Конечно, он не гордится былым хладнокровием. Он не должен был привыкать к жестокости. Выбора просто не было. И всё-таки – это почти неестественным образом странно. Появилось время на осознание? Смешно. В этой ветке время мертво – и, возможно, в этом все и дело. Теперь приходится думать о том, что у жизни есть ценность, как никогда много. Зацепил кое-что во время путешествия в прошлое? Возможно. Вальд что-то там про альтруизм говорил. Хотя прямой связи тут вообще никакой, а больше информации о себе у него хер. Руки все равно дрожат. Механически Лололошка сжимает и разжимает кулаки, будто вправду надеется, что это поможет. Снимает очки, небрежно убирает в сторону. Думай-думай-думай, что за поворот в перспективе. Почему от себя противно, как никогда раньше? Нравоучения Лайи? Убийство Эграссы? На фоне Джона святым себя почувствовал? Лололошка проглатывает безмолвный крик и, сощурившись пялится прямо на лампочку. Он не понимает, почему он сам себе кажется чертовым лицемером. Смерть была направлена на неприятелей. Смерть была последним средством. Быстрый выбор на основе показаний надломанного морального компаса – когда любое другое действие либо недопустимо, либо слишком тяжело в исполнении, либо вовсе невозможно. Всегда – всего лишь выбор. Не решение. Убийство никогда не было конечным результатом. Это так себе оправдание, но Лололошка наверное впервые чувствует себя не бездушным инструментом, а злобным вершителем судеб. Впервые у него в принципе есть возможность осознать, что он, черт возьми, натворил. Не пометить галочкой и бросить на полку невстреченных психотравм – столкнуться лицом к лицу с последствиями. Да кто вообще, блять, решил, что Лололошка – хороший человек? Тихо и небольно он бьётся затылком об обшивку в репитативном порядке. Снова закрывает глаза, тянется рукой к шее, борясь с острым желанием пожать себе горло. Вот ведь красавец, а. И он ещё что-то о морали рассуждал. Обвиняет Организацию, они мол плохие, а сам-то. Конечно, ветки стирать ему ещё не приходилось. По крайней мере, он этого не помнит. Тем не менее, его не раз тыкали носом в его же жестокость, но глаза он открыл почему-то только сейчас. Как будто ему в один момент вставили в пустую грудную клетку рабочее сердце – и лишь тогда оно заболело. Спихнуть ответственность на кого-то другого было бы простым выходом. Это не то, что он может и хочет сделать прямо сейчас. Малецки говорил, что может быть тяжело. До Лололошки вдруг доходит, что тяжело уже было – просто теперь он в состоянии это отследить. В мыслях зажившим клеймом отпечатываются слова Лайи. Что, мироходец, столкнулся с ситуацией которую необходимо прожить? Немного не то. У него обычно не остаётся возможности сбежать. Закрыться, разве что. Толпы мертвецов у него за спиной совершенно не значат, что он хочет отнимать жизни впредь – это больно, это, внезапно, страшно, это не то, что поддается оправданию. Скорее всего, ему придется. Поток сознания встаёт в цикл. Лололошка чешет бровь и тянется за очками, чтобы снова поставить между собой и миром линзы. Ему следует сосредоточиться и прийти в себя – на его плечах лежит слишком большая ответственность, и, если он не справится, ответом будет смерть. Дурить почти в одиночку гигантский бюрократический аппарат. Вести переговоры с чокнутым и могущественным существом. Постараться дальше не расстраивать Малецки. (Очень грустно, когда Малецки расстраивается) Разобраться с мерзким чувством, возникающим после каждого убийства. Или не убивать совсем. К черту. Стоп. Дальше цепляться за это – только больше загоняться. Он поднимается на ноги, гладит по пути гусыню и отправляется на очередной осмотр бункера. Как и всегда – с самим собой он разберётся потом.