рядом с тобой есть место силы, оно красивое

Что бабушка говорила про привычку не завязывать шнурки? К чему примета? Семь лет неудач? Плохие новости? К ссоре? Не, это про соль. Вроде про провал зачёта там ничего не было, думает Слава, заталкивая свободолюбивый шнурок в кеды поглубже. Не было – значит, можно запихать обратно и не париться. Ну, по крайней мере сегодня. По крайней мере пока снова не споткнется, как только что, перед мостом. Он балансирует на одной ноге у перил моста, рюкзак перевешивает, болтаясь на единственной целой лямке, и прохожие толкают локтями безжалостно. Слава в душе не знает, откуда в нем такая тяга к скрытому мазохизму, можно же было просто утром завязать спокойно кеды, пришить – ещё неделю назад – эту сраную лямку, выучить хоть один билет к зачёту и… – Бля, – сообщают ему слева. Громко, через весь мост, через весь канал. – Братиш, сядь, не мельтеши. Слава делает два шага послушно – идея правда получше, чем те акробатические номера, что он тут выполнял на одной ноге, вот же он, гранитный бортик, рукой подать. Плюхается на нагретый под июньским питерским солнцем камень, задевает рюкзаком гитару сердобольного уличного музыканта. – Ну давай, – чувак смеётся коротко, отодвигается. – Разнеси мне тут все, мы же миллионеры. Бухущий, что ли, чё тебя так ведет? – Хуже, – ворчит Слава. Шнурки за неделю раздолбайства превращаются в гордиев узел, только резать. Не то чтобы это было первостепенное дело сейчас – в конце концов, чем плох план с «запихать под пятку и все»? Но если прийти слишком рано – пойдешь в первой пятерке в аудиторию. Поэтому время потянуть – святое. Все равно ж уже уселся. – Студент перед зачётом. Ножа не найдется? – А, – на Славу фыркают с пониманием бывалого второгодника. – Сочувствую тогда, чё. Он реально тянется за ножом в карман футляра, ухмыляется Славе, когда тот наконец поднимает глаза. Кудрявый – как Боб Дилан – виски выбриты, в татухах чернил больше, чем в Славиных конспектах за два года обучения. Если он сейчас отпустит шутку про вскрыться, думает Слава, будет очевидно и разочаровывающе, будет очевидно и… – Как вскроешься, нож верни, студент, – говорит «Боб Дилан» весело. Пихает носком кроссовка футляр от гитары, мелочь бренчит звонко и радостно. – Ползарплаты в него всадил так-то. Он Славиного мрачного «ага» не дожидается, кладет руку на струны – пальцы у него красивые, думает Слава, пока шнурок поддевает лезвием, узкие, музыкальные, черный маник сгрызен наполовину – даёт аккорд, прислушивается. – Сыграю тебе, пока ты тут крафтишь, денежку – вон туда, будь добр. У него с ритмом что-то – Слава ловит не сразу, настолько она ненавязчиво вплетена в мелодию, эта ошибка, этот сбой. Как будто что-то перескочило, дрогнуло, встало не так. Не в том месте акцент, не там за ниточку дёрнул. Почти идеально, почти на пятерочку, но. Слава не успевает себя одернуть – морщится. Ему хочется исправить, хочется сказать «давай ещё раз, но нормально» – новый знакомый ловит эту эмоцию. Улыбается – широко, легко, во все зубы, с предвкушением каким-то. – Чё? – тянет он, покачивая гитару на колене – джинсы рваные, загорелая кожа, торчащие острые косточки среди синей бахромы. – Да ничего, – Слава шлёпает себя по губам мысленно. Не хочешь навязываться – тогда и держи эмоции и советы при себе. Интересно, если ему втащат гитарой на мосту – это будет считаться весомой причиной неявки на зачёт? «Боб Дилан» фыркает: – Ну да, конечно. Давай, чего скривился? Он дёргает струну – звук нетерпеливый и живой. Черт. В унике Славе обычно говорят – «спасибо, блять, без тебя ну никак не поняли бы». – Ритм, – Слава машет рукой, жест получается неопределенный, расплывчатый. – Ты сбиваешь. – Ну нихуя себе, эксперт, – он хмыкает. Забавляется, Слава видит – по короткой вспышке в глазах, по зубастой ухмылке. – Давай-ка ещё раз тогда. Берет аккорд, играет снова. Слава слышит точно на этот – лажает упорно в одном месте. Это могло быть фишкой, но здесь звучит просто… ну, не туда. – Вот, – Слава тычет пальцем – насколько можно указать на звук физически. – Ты это специально? «Боб Дилан» смеётся так громко и весело, что оборачиваются даже туристы с прогулочного катера, летящего по каналу: – А если скажу, что да? Не то чтобы у Славы осталось много времени до зачёта. Не то чтобы он торопился. Тем более этот чувак явно слушает его с большим интересом, чем будет слушать препод. Это, ну. Немного приятно. Хоть и стрёмно все это в целом. Мама была бы в ужасе, что он болтает с кудрявым питерским маргиналом вместо зачёта. – Ну тогда фигня идея, – говорит он. – Ты же сам слышишь, что сбито. – Слышу, – подтверждает «Боб Дилан». Самодовольненько так подтверждает, со вкусом. – Слышу, что это моя охрененная музыка. Зачем ему футляр для сбора денег, думает Слава мрачно, сам же от себя тащится явно больше, чем от возможности копеечку заработать. Он встаёт с бортика, протягивает нож – все равно такого со шнурками наворотил, вовек не исправишь. Как и этот нелепый разговор с незнакомцем. – Ты там долю теряешь, – говорит Слава. «Боб Дилан» забирает у него нож – пальцы теплые, подушечки шершавые и пахнут табаком и нагретым гитарным грифом. – Из-за этого кажется, что мелодия плывет. – Ага, – кто-то из проходящих мимо кидает монетку в футляр. За их академический спор, что ли? – Проебываю, то есть, безжалостно? Грубовато, Слава морщится. – Немного. «Боб Дилан» хохочет, заливисто громко – теперь уже не просто улыбается, сияет. Как будто ему настроение подняли и жизнь теперь прекрасна. – Ты шикарный. Просто взял и сказал. Раздражение подкатывает, не спрашивая, знакомое, приевшееся, – вот это вот снисходительное «ты шикарный». Как будто ему пятнадцать и он только что впервые в жизни открыл рот, чтобы сказать что-то путное о музыке. – Надо было повежливее? Типа «ох, извините, сударь, у вас там ошибка»? Надо было не повежливее. Надо было не лезть. Он прикусывает язык, подхватывает рюкзак – «Боб Дилан» с интересом провожает взглядом дерзкий полет оборванной лямки и беспорядочную какофонию значков. – Не беги, – он снова смеётся – кажется, процентов на восемьдесят состоит из этого смеха, громкого, бесстыдного, заливистого. На оставшиеся двадцать – из мата и музыки. – Давай ещё раз. Он играет снова – корректирует, переставляет акцент. Поглядывает на Славу снизу вверх, из-под кудрей – ресницы темные, длиннющие, как у девчонки, тонкие, едва заметные, не тронутые загаром полукружия от солнечных очков под глазами. У него совсем нет академичности в музыке, Слава слышит отчётливо. Есть опыт – много опыта. Явно играет давно, явно в этом уверенном «я художник, я так вижу». Слава верит в академичность музыки. Но больше он верит в таланты. Талант этого парня ему хочется взять в охапку и бережно утащить, отточить, сделать огранку, впихнуть на эстраду с криками «это точно выстрелит, пацаны». – Так лучше? До зачёта пять минут по часам. Пять минут и пять остановок на автобусе. Ровненько. Слава кивает: – Теперь круто. – А, то есть, теперь не «фигня идея»? – он фыркает, Слава закатывает глаза в ответ. Засчитано, злопамятно. Атмосфера момента спадает, накрывает влажной духотой, горячим паром от асфальта – будет дождь. Слава копается в карманах – проездной, студак, пластинка ягодной жвачки: – Сколько тебе подкинуть, чтобы не лажал больше? – Твоих бесценных советов достаточно, братишка, – «Боб Дилан» смеётся – Славе вдруг очень хочется узнать его настоящее имя. Может быть, посмотреть, как глянцево заблестят его татухи под дождем. Насколько дерзко будет пропустить зачёт, к которому он совершенно не готов и уже все равно безбожно опоздал? Насколько навязчиво будет… – Спешишь?