рядом с тобой есть место силы, оно красивое

Алишер, думает Слава, пока ждёт чертов светофор на перекрестке. Город гудит, машины, пешеходы движутся неловкими рывками в общем потоке, тесно, тесно. К лету в Питере Слава никак не может привыкнуть – воздух влажный, теплый, густой, жаркое марево. Не успеваешь выйти на улицу – и ты уже мокрый, уже задыхаешься. Виной всему – ожидания, наверное. Славу всегда подводят его ожидания. Переезжая из Новосиба – он ждал бесконечных питерских дождей. Как раз об этом он и болтает сейчас с мамой. Ну как. Болтает в основном мама. О том, как ему вреден климат болотистой местности – куда тебе в Питер с твоими синуситами и соплями – о том, как они все соскучились, как ждут его в июле, после всех зачётов, домой, как… Слава кивает, поддакивает, «нумамкает» где нужно – он многозадачный, может быть сразу в двух местах одновременно. Рисовать аниме-тянок на полях и слушать лекцию по кинопроизводству. Писать тексты для треков – которые, наверное, никогда не сведёт, – под душное управление проектами в кинематографии. Или вот как сейчас. Кеды прилипают к горячему асфальту, рюкзак с конспектами – надо выложить кинопроизводство, все равно не явился на зачёт – тянет к земле. Мама называет его «умницей» а он, как дурак, – совсем не умница – думает о том, что у его кудрявой неожиданной обсессии есть имя. Он так и говорит: – Алишерка, – как ребенок, забравшийся на стульчик читать стихи и представляющийся перед этим важно. Чтобы знали, кому мандаринку дарить. – А ты – дай угадаю – Артемий Троицкий*? Слава отсылку оценивает. Внезапно точное интуитивное попадание в свое настоящее – нелюбимое – имя тоже. – Если хочешь, – разрешает он милостиво. «Боб Дилан» – Алишер, теперь Алишер, надо переучиваться – ухмыляется. – Но можно просто Слава. – Славик, значит, – ему, похоже, нравится. Ему вообще все нравится – шум города, собственная музыка, Славино присутствие. – Рассказывай, в кого такой музыкальный, Славик? – Тёма, – говорит мама. В ее голосе те самые нотки сдержанного беспокойства, за которое Слава себя обычно ругает нещадно – снова встревожил, даже не заметил, как. Она так хорошо чувствует малейшие изменения в его настроении, проколоться ничего не стоит. – У тебя все хорошо? Как зачёт вчера сдал? Зачёт. Да. – Ты же на зачёт бежал, – вспоминает Алишер. Потягивается с наслаждением, гитара лежит на коленях – Славе хочется, чтобы он сыграл ещё, а не задавал вопросы, провоцирующие тревожку. Видимо, какой-то спектр паники он все-таки выдает выражением лица, потому что новый приятель переобувается максимально быстро. – Понял, все, да и хуй с ним, пересдашь. Ты же умненький, да? По глазам вижу. Умненький. Слава кивает вяло. – Обычно не там, где надо. – А где надо? – мужик с портфелем спотыкается о чехол Алишера, материт их обоих – и чехол – смачно, ага, говорит Алишер, ага, нахуй иди. – Где ты хочешь блистать умом? – Не по той профессии, на которую учусь, – признается Слава. Незнакомцу о таком – о том, что учится он совершенно без энтузиазма и ничьи надежды оправдывать не собирается – рассказать проще. – Не люблю вкладываться в то, что не интересно. – Сюда вопрос просится, да? – он протягивает сиги, улыбается на Славин торопливый отказ. – Кто ты у нас? И кем пока не стал?

***

В квартире обычно не так душно. Лето в Мурино почему-то всегда пахнет рекой – рыбной такой, мелкой. Немного хлорированной. Запах берется будто бы из-под земли, из-под асфальта, из мелких трещинок, заползает на первые этажи, в парадные. Слава мокрый как мышь. Окно открыто настежь – влетают только комары из ближайшей парковой зоны и пьяненькие песни с соседней лоджии. О прохладе речи и не идёт. Кто там говорил, что в Питере всегда холодно. Ткнуть бы носом в прогноз погоды и заблокать все чаты. Он вяло машет ладонью над лицом – разгоняет ещё больше липкую духоту. Сосед – студию в Мурино с их студенческими средствами можно снимать только вдвоем, Слава ненавидит компанию, но ложиться спать голодным зато в гордом одиночестве, ненавидит ещё больше – спит как убитый на своем диванчике. Он всегда такой тихий, что хочется периодически палочкой потыкать тревожно – живой там ещё? Они почти не видятся дома – не беспокоят друг друга и ладно. Так даже проще. Слава переворачивается на живот, пинает одеяло к краю кровати раздражённо. Нет, его не возбуждают чужие музыкальные ошибки, дурацкие вызывающие татухи и едва знакомые люди в целом. В данный конкретный период его вообще мало что возбуждает кроме возможности посводить биты всласть в перерыве между парами и домашкой – и желательно, чтобы ноут не сдох в процессе. Просто жара, просто вымотался, просто нервы. Вот и реакции ненужные, мысли эти бесконечные. Просто у него никого нет сейчас – сейчас, как и два года назад во время переезда из дома в чужой город, – просто мама передает во время звонка, что бабушка спрашивает, не подружился ли он с положительной умной девочкой. Ну глупо же. Алишер симпатичный – откровенно красивый, окей, – но Слава же не настолько визуал, чтобы на это повестись, он себя знает. Скорее, аудиал. Ушами, на слух и… Ах да, так ещё хуже получается оправдать ситуацию. Ему бы в группу. Алишеру. Или в соло, только на сцене покруче питерских улиц. Таланта точно хватит, чтобы двигаться дальше, опыта тоже. Обаяния, чтобы покорить всех – хоть ложкой черпай. Слава вон уже. Проникся. Чисто профессиональным интересом – твердым и уверенным как камень. Он стонет раздражённо – получается слишком громко, сосед вздрагивает во сне, бормочет что-то между «ну хули ты» и «дай поспать». Может, надо было спросить номер, думает Слава беспомощно, или что там обычно делают люди, умеющие легко знакомиться на улицах? Говорят: ты шикарный, сыграем как-нибудь вместе? сходим, кофе попьем? приедешь ко мне в Мурино, свою музыку покажу, не окажись маньяком, пожалуйста? Питер огромный, а Слава не особо верит в магию и связь с первого взгляда. Вряд ли они встретятся ещё раз.