Ошибка 02:36

Раскаты грома сотрясают стены, дрожь передается сквозь пол, вибрирует в стеклах. Ливень беспощадно хлещет по окнам, шум такой, что даже через наушники, выкрученные на полную громкость, Юнсо слышит его отчетливо. Всего десять вечера. Это значит, что мама вернется с работы через час или около того. Аерин — ее мама — всегда говорит, чтобы дочь не ждала ее и ложилась спать, но Юнсо по привычке остается. Ждет. Ждет, чтобы увидеть маму хотя бы на пару минут, чтобы перекинуться парой слов. Она знает: Аерин будет уставшей, возможно, даже сразу уйдет в спальню, но они хотя бы поздороваются. Ее мама работает в научной лаборатории. Опыты, эксперименты, исследования — все строго засекречено. Аерин запрещено выносить какую-либо информацию за пределы стен лаборатории, но Юнсо точно знает: она и ее команда разрабатывают лекарства от неизлечимых болезней. Это требует времени, терпения — но, главное, сил и нервов. Получается ли у них что-то или терпят неудачу, Юнсо не знает. Мама никогда не говорит. Раньше у них были теплые, почти идеальные отношения. Не то чтобы теперь все изменилось — они по-прежнему любят и ценят друг друга, — но видятся гораздо реже. Раньше они гуляли, ходили по магазинам, просто пересекались дома — теперь это стало чем-то невозможным. Аерин допоздна пропадает на работе, уходит рано утром. Юнсо скучает. Она уверена: мама тоже. Когда Аерин узнала, что Юнсо вовсе не в школьной поездке, как предполагалось, а оказалась похищенной вместе с классом, она не сразу поверила. Затем, осознав правду, бросила все и помчалась в больницу, куда доставили учеников и их учителя. Тогда она не отходила от Юнсо ни на шаг. Забрала домой, согрела горячей ванной, пока дочь отмокала в воде, готовила ужин. Потом слушала — внимательно, не перебивая, позволяя ей выговориться. Постоянно целовала в лоб, гладила по голове, успокаивала. В ту ночь они спали вместе, и Аерин крепко держала Юнсо в объятиях, словно боясь, что дочь снова исчезнет. У Юнсо прекрасная мама. По крайней мере, так считает она. Об отце ее мнение такое же. Тэхван работал детективом вместе со своим лучшим другом Ко Сонджэ — отцом Кенджуна. Он всегда говорил, что правда стоит любой цены, но никто не думал, что эта цена окажется настолько высокой. Одна операция — и его не стало. Юнсо было всего девять. Она помнит тот день слишком четко. Помнит, как мама разговаривала по телефону, сначала спокойно, потом все тише, потом… потом телефон выпал из ее рук. Помнит, как взгляд Аерин застыл, как ее пальцы дрожали, а губы беззвучно произносили: «Нет». Юнсо не сразу поняла, что произошло. В голове не укладывалось: папа не мог умереть. Он же обещал, что вернется. Он всегда возвращался. Он говорил, что ничего не боится. Что защитит их. Тогда она просто перестала что-либо чувствовать. Все вокруг словно застыло: звуки, краски, люди. Боль будто не дошла до нее, замерла где-то внутри. На похоронах она не проронила ни слезинки, просто стояла рядом с мамой, сжав кулаки, и смотрела, как его опускают в землю. Все говорили, каким он был хорошим человеком, честным, добрым, смелым — но она не слышала. А потом, когда похороны закончились и тишина дома навалилась на нее тяжестью, когда вдруг пришло осознание, что папа не вернется, что его нет, что никогда больше не услышит его голос, не уткнется в его плечо, не рассмеется над его шуткой, — тогда боль прорвалась. И она рыдала. Рыдала, не переставая, дни напролет. Каникулы прошли в темноте комнаты, в согнутом одеялом теле, в голоде, от которого просто не хотелось есть. В тишине, прерываемой только всхлипами. Ей казалось, что если она закроет глаза, то исчезнет вместе с ним, и это было бы легче, чем продолжать жить без него. Если бы не мама… Если бы не ее теплые руки, не осторожные поглаживания по спине, не тихий голос, который заставлял есть хоть понемногу, которая приносила горячий чай, включала ночник, просто сидела рядом, даже когда Юнсо молчала и не реагировала… Если бы не мама, она бы не справилась. Тэхван был потрясающим человеком. Честным, справедливым, сильным. Никто не мог сказать о нем плохого слова. Да и не за что было — он всегда приходил на помощь, всегда боролся за правду, всегда был настоящим. И, что важнее всего для Юнсо, он был идеальным отцом. Она скучает. Скучает так, что это больно. Так, что временами ей не хватает воздуха, и в голове только одно: если бы он был здесь… Если бы он обнял ее, как раньше, если бы просто положил руку ей на голову и сказал: «Все будет хорошо». Ей так его не хватает. Когда-то она пыталась верить, что он инсценировал свою смерть. Что он где-то там, живет под другой личностью, что просто защищает их, что когда-нибудь он вернется. Но это были лишь детские фантазии. Его нет. И оттого только больнее. Может быть, Аерин болеет этой потерей даже сильнее. Юнсо никогда не встречала женщину, способную так любить мужчину. Не просто любить — дышать им. Казалось, каждый вдох Аерин зависел от Тэхвана, словно он был ее воздухом, ее солнцем, ее жизнью. Это была не просто привязанность — одержимость, с которой невозможно спорить, потому что она не разрушала, а наоборот, наполняла. Наверное, именно это передалось Юнсо от матери — непоколебимое убеждение, что связывать свою жизнь стоит только с тем, кого будешь любить так же безусловно. Так же, как Аерин любила Тэхвана. И наоборот. Тэхван смотрел на Аерин так, будто в мире не существовало ничего, кроме нее. Забота — слишком слабое слово, чтобы описать, как он с ней обращался. Он лелеял ее, как нечто бесценное, как тайну, которую боишься выдать даже самому себе. В его глазах Аерин была чудом. Они растворялись друг в друге, как будто были созданы из одной ткани, сшиты из одного дыхания. Они были по-настоящему единым целым. И когда он ушел, что-то в Аерин умерло вместе с ним. Будто, уходя, он забрал с собой кусочек ее души, оставив за собой лишь тень той женщины, которую Юнсо помнила. А может, не тень — просто человек, научившийся жить с болью, не вырывая ее наружу. Их история любви трагичная. Но именно она стала для Юнсо эталоном. Маяком. Мечтой. Она не примет в свою жизнь того, кто не полюбит ее так же сильно. И сама не позволит себе чувств, если в них не будет того жара, что был между ее родителями. Снаружи гром прогремел с новой силой, заставив стены дрожать, а стекла дребезжать. Дождь, казалось, только усилился, будто небо сорвалось с цепи. Юнсо плотнее закуталась в пушистое одеяло. Май месяц, но ночи бывали обманчиво холодными, особенно в такие, как эта — когда воздух напоен сыростью, и ветер скребется в окна, как будто хочет войти. Молния вспорола небо, вспыхнула на мгновение и растворилась в темноте. Где-то недалеко грохнул гром, короткий и яростный. Погода за окном была пугающей, почти апокалиптичной. Юнсо поежилась от одной только мысли: будто что-то надвигается, что-то большее, чем просто буря. На телефон пришло короткое уведомление, и Юнсо, нехотя, выключила музыку. Экран мигнул знакомым именем. Мама.

Мамуля:

«Очень задержусь на работе, поэтому меня не жди. Люблю тебя.»

Юнсо выдохнула сквозь сжатые губы. Ладно. Ждать маму привычно. Не трудно. Но если она пишет, что задержится, значит, действительно задержится. Не на час — на долгие, изматывающие часы. Значит, не будет короткого «спокойной ночи», ни мимолетного взгляда, ни прикосновения к волосам перед сном. Она прошла в комнату, поставила телефон на зарядку и плюхнулась на кровать. Сон будто не шел, но разум подсказывал: лучше уснуть сейчас, иначе утром она просто проспит. Она перевернулась на бок и закрыла глаза. Но гром не утихал. Тяжелые раскаты перекатывались по небу, гулко ударяя по нервам. Юнсо не могла расслабиться, словно само небо не позволяло ей уйти в покой. А когда наконец ей удалось отрешиться от внешнего шума, внезапный грохот на балконе пробил тишину, как выстрел. Она резко распахнула глаза и, сев на кровати, застыла. На балконе, в тусклом свете, отбрасывающем мрачные тени сквозь занавески, стояла фигура. Черный силуэт. Чужой. Зловещий. Смотрящий прямо на нее. Сердце рванулось вверх, забилось в висках, сбилось с ритма. Паника накатила моментально. Грудь сжалась, пальцы задрожали, дыхание перехватило. И, чтобы не закричать, она прикусила язык. Что делать? Ее разум метался, цепляясь за обрывки логики. Подойти? Бежать? Кричать? Оцепенение сковывало, но она заставила себя сделать выбор. Бежать. Вскочив с кровати, она вылетела из комнаты, едва не споткнувшись о собственные ноги. Сзади — резкий щелчок двери балкона, потом порыв ветра, вспышка грома, и глухой удар — дверь захлопнулась. Кто-то вошел. О, Боже… На кухне Юнсо схватила нож. Рукоять впилась в ладонь, но она только крепче сжала ее. Руки дрожали, но взгляд был цепким. Она не умела драться, но знала, куда бить — ее учил отец. Шаги. В темноте силуэт приблизился, медленно вошел в гостиную, переплетенную с кухней. Она осторожно подошла к торшеру и включила свет. Слабое, теплое свечение осветило комнату — и раскрыло лицо. — Кенджун? — ее голос дрогнул, будто не поверил тому, что видят глаза. Она опустила нож. Его взгляд скользнул к ее руке. — Почему ты здесь? — Я к твоей маме, — просто сказал он. — Зачем? — недоверие все еще звучало в ее голосе. — Должен кое-что передать. — Поэтому ты залез через балкон? — хмуро спросила Юнсо, поджимая губы. — Это… странно. — Я всегда так делаю. Твоя мама знает. — И что говорит на этот счет? — Шутит, — пожал он плечами, будто все это — обыденность. — Я повздорил с этим ублюдком у подъезда, теперь он меня не пускает. — Ты про охранника? Он кивнул. Юнсо невольно усмехнулась — коротко, сухо. Слишком напряженной была атмосфера, чтобы по-настоящему рассмеяться. Но затем выражение ее лица вновь посерьезнело. Она смотрела на Кенджуна с осторожностью. — Итак… что ты должен ей передать? Он промолчал. Она внимательно оглядела его: Кенджун промок до нитки. С волос капала вода, рубашка прилипла к телу, джинсы будто только что вытащили из бассейна. Он дрожал, но держался прямо. — Не могу сказать. Где она? Ее губы сжались в тонкую линию. Возмущение — легкое, но острое, как укол. Это ведь ее мама. Почему он не может ей сказать? Это не лабораторная тайна. Если бы дело касалось работы, Кенджун и сам бы не знал. Значит, все проще. Значит… он просто не хочет ей говорить. От этого стало немного обидно. — Она сегодня задержится на работе, — тихо произнесла Юнсо, отводя взгляд в сторону. Кенджун какое-то время молчал, ни словом не отзываясь. Его взгляд — цепкий, внимательный — скользил по ее лицу, словно пытался что-то прочитать между строк, что-то уловить в мельчайших выражениях, которых она не хотела выдавать. Он заметил, что она нервничает. Конечно заметил. — Ясно, — наконец выдал он, бесстрастно, почти равнодушно. — Но разве она обычно не дома в это время? — Обычно — да, — кивнула Юнсо. — Но не сегодня. Она изо всех сил старалась говорить спокойно, не выдать растущего внутри удивления. Откуда он это знает? Откуда вообще столько знает о ее матери? Их семьи никогда не были особенно близки — по крайней мере, она всегда так думала. Но, выходит, ошибалась. Кенджун и мама, похоже, общаются чаще, чем она могла представить. Даже такие мелочи, как время ее возвращения домой, ему известны. Это было… странно. И немного обидно. — Ладно, книжная сыщица, будь здорова, — пробурчал он, уже поворачиваясь к выходу. — Подожди! — она поспешно положила нож на барную стойку и сделала несколько шагов вперед. Он остановился. — Ты только что назвал меня книжной сыщицей? Он лениво обернулся, губы тронула еле заметная насмешка. — Не нравится? По-моему, очень тебе идет. — Почему ты так решил? — Кто из нас читает одни детективы, а? — Откуда ты вообще знаешь, что я читаю? Он замолчал. Похоже, размышлял, стоит ли отвечать, или просто не хотел. Лицо не выдавало ничего — ни раздражения, ни смущения, ни хитрости. Пустая маска. Как всегда. — Так ты все-таки против? — уклончиво спросил он, явно уводя разговор в сторону. — Может, тебе больше по вкусу что-то вроде… сыщульки? Леди Кристи? Детективки? Интриганочки? Леди Загадки? Шерлокини?.. — Прекрати! — Юнсо раздраженно скрестила руки на груди. — Тебе бы себя лучше в порядок привести. Весь вымок — наверняка уже подцепил простуду. — Это ты так заботу проявляешь? — Просто констатирую факт. — Ни капельки сочувствия, да? — усмехнулся он, но взгляд у него оставался все таким же пронизывающим, от которого почему-то хотелось отвести глаза. Он почти дошел до выхода, но вдруг, как будто вспомнив что-то, остановился. Замешкался, замолчал, затем медленно повернул голову. — Это сегодняшнее происшествие, — он говорил ровно, но с каким-то странным напряжением, будто слова ему не нравились, — оно на тебя не повлияло? Юнсо на секунду растерялась. Что он имеет в виду? Потом — вспышка. Воспоминание. Образ Сунхо. Его руки. Его голос. Эти мерзкие, липкие слова, от которых хотелось смыться до крови. Внутри все сжалось, будто на нее вылили холодную воду. Но снаружи — ни мускул не дрогнул. — Нет, можешь не переживать, — спокойно сказала она. Соврала. — Я и не переживаю, — мгновенно отозвался он. — Просто не хотелось бы, чтобы ты кому-то пожаловалась. А то у моих парней будут проблемы. Твои парни… В ней что-то вспыхнуло. Горькое, злое. Брезгливость к Сунхо обернулась раздражением на Кенджуна. — Ты правда так волнуешься за свою стаю? — холодно сказала она. — За этих больных придурков, в числе которых ты сам? Кенджун чуть склонил голову набок. Бровь его приподнялась, губы дернулись в неуловимой ухмылке. — Ты теперь так заговорила? Он смотрел на нее так, будто пытался сломать ее броню. В ее голосе звучала ярость, но он видел — под ней скрывается страх. Обида. Отвращение. И, возможно, что-то еще, что он сам не хотел называть. Юнсо ничего не ответила. Ни слова. Просто смотрела на него с каменным лицом, за которым прятался целый шквал эмоций. Ей и правда нечего было сказать — и не потому, что она не хотела, а потому что сказать хоть что-то значило бы раскрыться. А с Кенджуном это было опасно. Он — как хищник. Чуть покажешь уязвимость — вцепится. Он, видимо, это понял. Понял, что ответа не будет, и, конечно, не смог пройти мимо. Сухая, колючая фраза соскользнула с его губ: — Я бы подумал, что ты приревновала, но… — он хмыкнул, зарываясь пальцами в мокрые черные волосы и небрежно зачесывая их назад. — Потом вспомнил, что ты втрескалась в малыша Джунхи. Как трогательно, правда. Юнсо чуть приоткрыла рот, будто собиралась что-то сказать, но так и замерла. Его слова больно задели. И дело было даже не в самой фразе, а в тоне. Словно он ее высмеял. Упрекнул. Презрение в голосе жгло сильнее молнии за окном. — Я не влюблена в Джунхи, — возразила она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Почти получилось. Почти. Кенджун склонил голову, глядя на нее снисходительно: — Н-да? — протянул он с ленцой. — Забавно. Твое вранье светится за километр. Все уже заметили, как ты на него смотришь. — Это тебя не касается! — вспыхнула она. Сердце заколотилось. Неприятно. Неловко. Словно он обнажил что-то слишком личное, чего она даже сама до конца не осознавала. Да, Джунхи ей нравился. Но назвать это влюбленностью? Или — не дай бог — любовью? Нет. Ее чувства были слишком сырыми, слишком неопределенными, чтобы заслужить такие большие названия. Кенджун только пожал плечами. Словно все это действительно было ему безразлично. — Во всяком случае плевать, — сказал он, будто отрезал. И, не дожидаясь ответа, двинулся к двери. — Подожди! — крикнула она, торопливо. Он раздраженно выдохнул, но остановился. Обернулся через плечо, нахмуренный. — В этот раз через дверь пойдешь? — спросила она, скрестив руки. Тон у нее был почти насмешливым, но в голосе проскользнула тревога. — Дождь все еще льет. Спускаться по перилам — не лучший план. Можно соскользнуть, — ответил он так, будто это был самый очевидный ответ в мире. — А охранник? — Я не задержусь. Пронесет. Она колебалась. Хотела что-то сказать, может, предложить что-то менее опасное, но в голове витал лишь один вариант: — Хочешь, я спущусь с тобой? — спросила она мягко. Он прищурился. Взгляд стал внимательнее. — Какая забота, — проговорил он с усмешкой. — Но нет, не утруждай себя. — Он повернулся, подошел к двери. И, прежде чем выйти, обернулся, не скрывая насмешки: — Но я запомню твое беспокойство обо мне, моя госпожа. Дверь за ним захлопнулась с коротким глухим стуком. Он ушел. Юнсо опустила взгляд и прикрыла лицо ладонями. Ее щеки горели — то ли от смущения, то ли от злости. Или и того, и другого сразу. Почему она чувствовала себя так, будто только что выставила себя на посмешище? Как будто проиграла в какой-то игре, правила которой даже не знала. Чертов Кенджун.

***

Юнсо проснулась от странного шума, доносившегося из гостиной. Что-то упало, что-то шуршало — казалось, квартира будто ожила своей жизнью. Потянувшись, она неохотно села на кровати и бросила взгляд на часы. Проспала. Резкий толчок тревоги поднял ее с постели. В панике она забегала по комнате, наскоро натягивая школьную форму и даже не заметив, как в спешке надела юбку задом наперед. Пробежка в ванную, умывание ледяной водой — все это происходило в полусне, на автопилоте. Только одно стучало в голове: опоздала. Мысли о Кенджуне всплыли в сознании, как неуместный привкус. Вчера она долго не могла уснуть — слишком много раздражения оставил после себя этот самодовольный хулиган. Он вечно лезет, вечно язвит, вечно рядом. Уж не говоря о том, что живет буквально напротив. Тот факт, что они — соседи, казался проклятием. Но даже это раздражение вмиг рассыпалось, стоило Юнсо выйти в гостиную. Аерин была дома. В это время — дома. Такое бывало редко, после смерти отца почти никогда. И сейчас, в отличие от обычно безмятежной, уравновешенной женщины, Юнсо увидела мать, будто вырванную из другого мира — взъерошенную, растерянную, с трясущимися руками. — Как хорошо, что ты проснулась, малышка, — выдохнула она с еле заметной улыбкой, подойдя и поцеловав Юнсо в лоб. — Собирайся, ты уезжаешь. Внутри будто что-то резко оборвалось. — Что?.. — прошептала Юнсо, но голос тут же сорвался. — Мам, что значит уезжаю? Куда? Почему? — Тише, девочка моя, — мягко сказала мать, но голос ее тоже дрожал. Только сейчас Юнсо заметила разбросанные по полу документы, сумку, открытую наполовину, рассыпанные аптечки, одежду, книги. Хаос. Он был везде. — Ты поедешь к Чэхи в Пусан, — продолжила Аерин. — Собери вещи на первое время. Быстро. И не забудь ингалятор. — Подожди… ты говоришь про маму Кенджуна? — Юнсо в ужасе чуть не закатила глаза. Только этой встречи сейчас и не хватало. — Мам… у меня школа… — Кенджун будет с тобой, — отрезала Аерин и развернулась, исчезая в своей комнате. Юнсо стояла в ступоре, будто ее ударили по голове. Только через несколько секунд она почувствовала, как пальцы начинают дрожать. Тревога разливалась внутри, будто яд — невидимый, но стремительно отравляющий разум. Что происходит? Она бросилась за матерью. — Мам! — голос ее сорвался, стал выше. — Что случилось? Почему такая спешка? Все же… все же было хорошо! Аерин остановилась. Лишь на секунду взглянула на Юнсо — и в этом взгляде было все: страх, вина, безысходность. — Вот именно, — прошептала она. — Все было хорошо. Но не сейчас. — Мам… пожалуйста… Аерин сглотнула, отвела взгляд, а потом снова посмотрела на нее — на дочь, которую любила больше жизни, которую уже однажды почти потеряла. И сейчас… была близка к тому, чтобы потерять снова. — Я не могу объяснить, — прошептала она, а в голосе прорезалась трещина, будто внутри что-то сломалось. — Прости, Юнсо. Мне так жаль… Так стыдно. Я не могу все исправить. Она подняла руку и провела пальцами по щеке дочери. Глаза ее слегка блестели, но слезы не падали. Она не позволяла. — Все, что я могу сейчас — это спасти тебя, — прошептала она почти неслышно. — Я не переживу, если потеряю еще и тебя. Не переживу, Юнсо… Юнсо стояла молча, как будто мир вокруг стал ватным. Звук, свет, даже мамино дыхание — все казалось далеким, словно через толстое стекло. Она пыталась ухватиться за хоть какую-то мысль, но в голове звенело пустотой. Лишь одно ощущение било током: что-то случилось. Что-то очень плохое. — Я надолго уеду? — спросила она почти шепотом, устало, сдавшись перед ситуацией, которую не понимала. Аерин опустила руку, будто только что держала что-то тяжелое, и шагнула назад. В ее глазах метались сомнения, как маленькие птицы, бьющиеся о стекло. Она на секунду отвернулась, как будто не могла смотреть дочери в глаза. Лгать ей было мучительно, но правду сказать — невозможно. — Пока неясно, — произнесла она, и в голосе зазвенела фальшь, которую ни одна мать не смогла бы спрятать. — На… неопределенное время. Юнсо кивнула, слишком вымотанная тревогой, чтобы спорить. Она развернулась и ушла в свою комнату, чувствуя, как за спиной хлопает дверь. Не как прощание, а как рубеж. В ее руках дрожала сумка, в которой она машинально укладывала вещи на первое время. Все это казалось таким мелким, почти нелепым по сравнению с тем, что происходило. Она добавила школьные принадлежности. Плевать, что уезжает — экзамены не отменяются, жизнь не замирает. Внутри все скручивалось в узел. Мысли носились как рой пчел, натыкаясь друг на друга, гудели, жалили. Почему она должна уехать? Почему так срочно? Почему с ним? От одной мысли о Кенджуне хотелось взвыть. Жить с ним под одной крышей — хуже наказания. Его ухмылки, язвительные замечания, вечная бравада. Он будто создан, чтобы ломать ее терпение. Но Чэхи — мама Кенджуна — всегда была доброй. Спокойной. С ней будет легче. Юнсо сняла телефон с зарядки, и пальцы сами нашли контакт Нахи. Быстро написала короткое сообщение, объяснив, что уезжает на неопределенный срок. Девочка была одной из немногих, кому Юнсо могла доверять — после похищения они стали по-настоящему близки. В отличие от Соми, которая как была, так и осталась пустышкой, Нахи была настоящей. Может, на нее повлиял Хенхо — хотя оба и делают вид, что между ними ничего нет. Но Юнсо-то видит. Все давно видно. Палец завис над именем Джунхи. Писать или нет? Сердце сжалось. После вчерашнего разговора с Кенджуном было как-то не по себе. Словно в ее чувствах кто-то начал копаться грязными руками. Она не хочет, чтобы Джунхи думал, будто она к нему неровно дышит. Хотя… это ведь правда? Нет. Неправда. Точнее — не любовь. Просто интерес. Симпатия. Дружба. Обычное волнение, когда он улыбается. Она убрала телефон. Не сейчас. — Я готова, — сказала Юнсо, выходя из комнаты. — Отлично! — обернулась Аерин и поспешно взяла ее сумку. — Обувайся, только поживее. Сонджэ уже ждет нас. — Отец Кенджуна?.. — Юнсо натянула лоферы, холодом сжимающие ноги. Сердце екнуло — не от страха, а от бессилия. — Мы с ним отвезем вас и вернемся, — спокойно ответила Аерин. Но в ее лице что-то изменилось, зажалось. — Не сейчас, Юнсо. Не спрашивай. Я не могу покидать город. Он тоже. Сейчас… время другое. Эти слова отозвались как звон колокольчика в тумане. Юнсо не знала, что именно имела в виду мать. Но интуиция — старая, как мир — настойчиво шептала: сейчас начинается что-то страшное. Юнсо в последний раз оглядела квартиру, в которой провела почти всю свою жизнь. Все выглядело до боли знакомо — узкий коридор, поцарапанная входная дверь, тусклый свет из кухни, запах утреннего кофе, все то, что всегда казалось вечным, стабильным, незыблемым. Перед глазами будто промелькнула пленка — детские воспоминания, как кадры старого фильма: она смеется, забираясь на мамины колени, отец, носящий ее на плечах, как будто она — самое драгоценное сокровище на свете. Тогда Аерин не задерживалась на работе до полуночи, не приходила домой с потухшими глазами. Тогда она работала с утра до вечера, но всегда спешила домой, бросаясь к двери в предвкушении этих маленьких, но бесценных моментов счастья. Глаза защипало. Но Юнсо моргнула, быстро, решительно, выгоняя слабость. Сейчас не время. Она ведь обязательно вернется. Пройдет немного времени — и все снова станет, как раньше. Нужно лишь потерпеть. Они спустились на лифте вниз. Металлическая коробка скрипнула, словно недовольно проснулась. В вестибюле их встретил знакомый силуэт — охранник Мунсу, с его вечной полуулыбкой, как у уставшего, но доброго дядьки из двора. — Доброе утро, — бодро поприветствовал он, заметив их. — И вам! — Аерин улыбнулась, как будто только что вспомнила, как это — улыбаться по-настоящему. — Желаю вам хорошего дня, Мунсу-ши. — Как и я вам! — ответил он кивком, уже собираясь вернуться к чтению своего утреннего кроссворда, но вдруг прищурился и спохватился: — О, погодите! Госпожа Ли, вы должны знать! К вам постоянно пробирается этот наглый мальчишка. Вчера я снова видел, как он слинял по лестнице! Я его не пускаю, честно, но он все равно как-то появляется. Смотрите в оба — а то еще дочурку вашу похитит! Аерин застыла, будто осмысливая сказанное, а потом вдруг… рассмеялась. Чисто, звонко, искренне — так, как Юнсо не слышала уже давно. В ее смехе прозвучало облегчение, как будто этот дурацкий выпад охранника был именно тем, что нужно, чтобы сбить внутреннюю тревогу хотя бы на минуту. — Ах ты, Мунсу! Ну почему ты такой строгий с ним? — Потому что он мелкий нахал, — вздохнул тот, скрестив руки. — Притворяется хорошим, но внутри — демон в кедах. Не доверяйте ему. Он… он из тех, кто будет смотреть вам в глаза, пока крадет печенье из кармана. — А я-то думала, он просто застенчивый мальчик! — прикинулась наивной Аерин, весело всплеснув руками. — Он добрый! Он вежливый! Он слабый, хрупкий ребенок! — «Ребенок», — фыркнула Юнсо. — Скорее дикобраз на батарейках. Грубый, неотесанный, вечно что-то бурчит. Манер у него, как у дворника после трех ночных смен. — Вот и я о том же! — торжественно подхватил Мунсу, хлопнув в ладони. — Вы меня понимаете, девочка моя! — А вы не говорите так об этом ангелочке! — защекотала воздух пальцем Аерин. — Он просто… misunderstood. Вы не знаете, каков он на самом деле. Мунсу переглянулся с Юнсо, и они синхронно закатили глаза. Юнсо не удержалась — ей впервые за утро стало хоть немного тепло на душе. Даже если ее мир рушится, такие моменты, когда все кажется обычным, настоящим… они бесценны. В этот момент в вестибюль вошел Сонджэ. Сдержанный, подтянутый, с легким запахом кожаных перчаток и утреннего кофе. Он кивнул охраннику, приветливо улыбнулся дамам, взял сумку Юнсо и сказал: — Поспешите, дорога долгая. Вещи я уже уложил. — Дядя Мунсу… — выдохнула Юнсо, и вдруг почувствовала, как к горлу подкатывает что-то теплое и горькое. — Я буду по вам скучать. Охранник удивился, потом смягчился, убрал руки за спину. — Вы уезжаете? — Она кивнула. — Жаль, — сказал он, вздыхая. — Без вас тут совсем тихо станет. Возвращайтесь поскорее, слышите? Скучно будет без ваших фырканий и книжек. Юнсо шагнула к нему и крепко обняла. Тот поначалу растерялся, но через секунду аккуратно похлопал ее по спине. Он действительно знал ее с самого детства — учил кататься на велосипеде во дворе, угощал конфетами на Хэллоуин, и всегда, всегда был рядом. Потом они пошли к машине. Аерин бережно направила дочь к заднему сиденью, и Юнсо едва не застыла, увидев там его. Кенджун повернул голову, взглянул на нее с тем равнодушием, за которым что-то все-таки пряталось, и снова отвернулся, уставившись в окно. Она села, как можно дальше от него, будто даже расстояние между ними могло ее защитить. Все ее тело напряглось, будто наэлектризовалось. Сердце стучало в горле — от тревоги, раздражения и чего-то необъяснимого. Сонджэ сел за руль. Аерин устроилась рядом с ним, ее пальцы машинально перебирали прядь волос, словно пытались распутать не только локон, но и всю кашу в голове. Двигатель загудел. Машина мягко тронулась, оставляя позади дом, подъезд, охранника, ее детство и всю прежнюю жизнь. Что-то менялось. Но это ведь не невозвратно? Она вернется. Они выехали за пределы жилого комплекса, миновали многоэтажки, где каждый угол был знаком до боли, и двинулись по трассе. Юнсо молча наблюдала за ускользающими пейзажами. На фоне мелькали вывески, люди, идущие по делам, словно этот день ничем не отличался от сотен других — обычный, будничный. Но у нее внутри все было не так. Что-то надломилось. Что-то исчезло. Мир за окном был ей привычен, почти родной — а теперь уже не ее. Не принадлежал ей. И чем дальше они отъезжали, тем сильнее сжималось сердце. Когда взгляд выхватил из толпы силуэты — Нахи и Джису, идущих к школе, как будто все по-прежнему, — она едва не вскрикнула. Мир остался на месте. Только она из него выпала. Это ощущение выбивало почву из-под ног, будто ее без предупреждения вышвырнули из собственной жизни. Без права выбора, без шанса возразить. Телефон вибрировал. На экране — сообщение от Нахи.

Моя Нахи:

Ох, я буду скучать по тебе, моя нежная! Надеюсь, что ты вернешься как можно скорее *сверкающее эмодзи сердечка*.

Юнсо машинально улыбнулась, лайкнула сообщение. И сразу убрала телефон — смотреть на него было больно. Слишком живое напоминание о том, что она покидает не только дом. Ее вырывают из повседневности, из круга друзей, из ощущений стабильности. Из нормальности. Она скосила взгляд на Сонджэ. Знал ли он? Он, казалось, был чересчур спокоен. Но это могло быть только маской — взрослые ведь всегда так делают. Она задумалась: Значит ли что-то то, что они едут именно с ним? И, главное, почему ее мама все еще не сказала ни слова? Либо это связано с работой Аерин — она часто молчит о ней. Либо… произошло нечто настолько ужасное, что сказать правду означало бы нанести удар. И тогда Юнсо подумала: А что, если мама боится ее сломать? Холодок пробежал по спине. Но это ведь нелепо. Что может быть настолько страшным, чтобы оправдать бегство из города? Аерин все еще нервничала. Она не просто ерзала — она будто стискивала себя изнутри, теребила прядь волос с такой силой, словно это могло сдержать бурю, надвигающуюся внутри нее. Юнсо видела: это не тревога «из-за дороги», не капризный стресс. Это настоящий, застарелый страх, тот, который выедает изнутри. Но почему, если они уже уезжают? Разве это не должно было стать решением? А вот Кенджун… спокойный. Почти безразличный. Растянулся на сиденье, как будто везут его на пляж, а не в неизвестность. Может, он просто все знал заранее? Или притворяется. Нет, не притворяется — он слишком искренне равнодушен. Будто привык к подобному. И это пугало даже больше. Юнсо отвела взгляд. Ни одной эмоции. Даже не злости. Даже не раздражения. А ведь они теперь под одной крышей… Центр Дэгу. Огромные пробки. Сначала все выглядело как обычная городская суета, пока она не заметила, что машины стоят при зеленом свете. Люди выскакивают из авто, кричат, ругаются. Один — ударил другого по лицу, и тут же вспыхнула драка. Полицейские спешат к ним. Это не обычная пробка. Что происходит? Юнсо вжалась в сиденье. Все в ней застыло. Где-то внутри начало расползаться липкое, непрошеное предчувствие. Соседняя машина остановилась слишком близко. Водитель выскочил, зажал голову руками, будто ее вот-вот разорвет. И он был не один такой. Несколько человек — та же самая поза. Будто боль, проникающая в мозг. Или страх, который давит физически. Аерин выдохнула. Глухо. Почти обреченно. Словно не удивилась происходящему. Словно ждала этого. — Что тут такое? — хрипловато спросил Сонджэ, и Юнсо заметила, как побелели его пальцы на руле. — Будто все с ума посходили. — Мам? — Юнсо наклонилась вперед, голос дрожал. — Из-за этого ты тревожишься? Твое состояние как-то связано с происходящим? Аерин сжалась. Ее руки уже не просто дрожат, они подрагивают до кончиков пальцев. И это заметили все. Даже Кенджун отвел взгляд от окна. Она ничего не ответила. Только покачала головой. Но в этом жесте не было отрицания. Это было что-то другое. Глубже. Пугающе двусмысленное. Сонджэ потянулся к бардачку и достал пистолет. Его лицо потемнело. — Куда ты собрался? — встрепенулась Аерин, схватив его за руку. — Я детектив. Я должен разобраться, Аерин. — Я с тобой. — Нет… — Я с тобой, — повторила она твердо. Без колебаний. И в этом «я с тобой» прозвучало что-то большее. Как будто… на прощание. Сонджэ выругался тихо, сдержанно. Потом обернулся. Смотрел сначала на Юнсо, потом — на Кенджуна. — Позаботься о ней, — сказал он сыну. — Никуда не выходите. — Как скажешь, отец, — ответил тот. Без лишних слов. Дверцы хлопнули. И вот — они ушли. А Юнсо осталась в машине. Впервые за все утро — в тишине. Только она и Кенджун. Но тишина не была спокойной. Она была наэлектризованной, как воздух перед ударом молнии. Юнсо осторожно посмотрела в его сторону. И поймала тот самый взгляд — быстрый, но обжигающий. Он не был тревожным. Ни капли страха. Ни удивления. Только непонятная, странная сосредоточенность. Как будто он… ждал этого момента.