Ошибка 02:36

В автобусе стояла тишина — почти священная, если не считать приглушенных голосов двух пожилых женщин на задних сиденьях. Юнсо с Кенджуном сидели впереди, ближе к выходу, и сперва казалось, что поездка пройдет спокойно, почти незаметно. Но через несколько остановок разговор за их спиной набрал обороты. Сначала тихий обмен мнениями, затем — резкие интонации, вскрики, перебивания, и вот уже слова превращались в удары. Водитель резко прикрикнул, раздраженно бросив: — Тише там! Хоть немного уважения! Но, похоже, его никто не услышал. Или услышали, но проигнорировали. Женщины продолжали кричать, будто вся ярость, накопленная за жизнь, нашла сейчас выход. Юнсо нервно оглянулась через плечо. Один из жестов оказался слишком резким, и на секунду ей показалось, что сейчас одна ударит другую. У нее сжалось в груди — от страха, от беспомощности. И в этот момент Кенджун легким движением похлопал ее по бедру. Она резко повернулась к нему, а когда осознала, куда он ее коснулся — вся вспыхнула от смущения. Он лениво склонился к ней, не отрывая взгляда от окна, и прошептал с легкой усмешкой: — Не пялься. Еще глядишь так на них — переключатся на тебя. Не надо тебе этого, милая. Ее сердце предательски пропустило удар. Он сказал это так… спокойно. Спокойно, но близко. Словно его слова были не предупреждением, а обещанием: «Я рядом. Я защищу». Она кивнула. Медленно, неуверенно. Стараясь не вникать в чужую ссору, Юнсо уставилась в окно. Там, за стеклом, мир был не менее тревожен: прохожие ругались, один парень толкал другого, кто-то спорил у продуктовой лавки. Все словно продолжало вибрировать в том же хаотичном ритме, что и в последние часы ее жизни. — Выйдем на следующей, — вдруг проговорил Кенджун, почти касаясь ее уха. Его голос был тихим, но властным. Она повернулась, и в спешке их носы едва не столкнулись. Он не отстранился. А она… она на миг задержала дыхание, прежде чем отпрянуть на пару сантиметров и едва слышно прошептать: — Хорошо… И все же ей стало неловко. Не от близости, от чего-то другого. Как только они вернулись в реальность, в ее голове всплыло имя. Джунхи. Его сообщение, светлая улыбка на аватарке. Его согласие прийти с ней к Сеын. И тут в груди кольнуло. Сначала легонько, затем сильнее. Она вспомнила, как менялся Кенджун каждый раз, когда слышал про Джунхи. Он не говорил ничего. Ни одного слова. Но она видела, как в глазах застывает лед. Как сжимаются его челюсти. Как он вдруг становился чужим. Не здесь. Не с ней. Ей становилось стыдно. Глупо, необъяснимо — но стыдно. Будто она сделала что-то неправильное, хотя ведь… разве нет? Разве она не имела права общаться с Джунхи? Разве Кенджун был ей кто-то? Но все же перед ним было неловко. Даже имя Джунхи теперь казалось опасным, как спичка рядом с бензином. И Юнсо ненавидела это ощущение — будто она предает кого-то, сама не зная кого. Они вышли на неприметной остановке, хотя до школы оставалось ехать еще остановки четыре. — Почему именно здесь? — наконец не выдержала Юнсо, оглядываясь по сторонам. Путь не казался ей пугающим, но странным. Кенджун шел вперед, засунув руки в карманы. Без оглядки. Без колебаний. — Не хотелось оставаться рядом с теми бабками, — бросил он. — Из-за шума? — Не совсем. Мне шум не мешает. — он бросил на нее взгляд через плечо, холодный, отстраненный. — В следующий раз, может, будешь ставить вопросы, а не кидать их как кирпичи? Она упрямо качнула головой. — Нет. Он не ответил. И, почему-то, в этой тишине между ними Юнсо почувствовала больше, чем во всех словах за это утро. Юнсо шла чуть позади Кенджуна, беззвучно ступая по асфальту. Он сперва шел быстро, как обычно, с привычной уверенностью, но заметив, что ей трудно поспевать, замедлился. Его шаг стал мягким, неторопливым. Теперь, со стороны, они выглядели просто парой школьников, прогуливающихся вместе в тишине утра. Людей на улице было немного. Притихшие прохожие казались менее раздраженными, чем те, кого Юнсо видела сегодня в автобусе. На скамейке у дороги, чуть поодаль, сидела девушка. В ней было что-то… странное, особенное. Нижняя губа проколота тонким кольцом, волосы острижены коротко и выкрашены в насыщенно-черный. Черный лак на ногтях, черная одежда, цепи — гремящий вызов всему, что привыкли считать нормой в этой стране, где внешний вид — почти религия. Она не была кореянкой, это сразу бросалось в глаза. И выглядела она отстраненно, как будто все происходящее вокруг — не ее дело. Она просто… была. Смотрела куда-то вдаль, будто в другой мир, тихий и спокойный. Юнсо невольно задержала на ней взгляд. А потом перевела его на молодую женщину с коляской. Та шагала медленно, с каким-то измученным, выжженным видом. Ее пальцы сжимали ручку коляски так крепко, что костяшки побелели. Она прижимала ладонь ко лбу, точно пытаясь унять головную боль, губы ее были поджаты в тонкую ниточку. В коляске беспокойно крутился ребенок — маленький комочек жизни, который, кажется, только добавлял веса на ее уставшие плечи. Что-то в этой картине тревожило. Все было… слишком. Слишком много боли. Слишком тихое отчаяние. Юнсо шла, не отрывая взгляда, и с каждой секундой сердце сжималось все сильнее. Она не заметила, как замедлилась. Не поняла, что подошла слишком близко к Кенджуну — пока не врезалась в его спину. Потеряв равновесие, едва не упала, захватив воздух руками. Он обернулся, нахмурился: — Осторожнее. Смотри под ноги, — но, увидев, как растеряна она, осекся. Не говоря ни слова, он взял ее за руку. Просто — как будто это самое естественное движение в мире. Его пальцы были теплыми, уверенными. Она машинально сжала его ладонь в ответ. Сначала — в смущении, потом — в тревоге. Она снова оглянулась. Женщина с коляской замерла. Ее плечи подрагивали. Губы были прикусаны так сильно, что Юнсо с ужасом заметила капельку крови, скатившуюся по подбородку. Она не двигалась — словно боролась с чем-то внутри себя. Чем-то огромным. Разрушительным. И в тот же миг, словно в замедленной съемке, женщина достала нож. Обычный, складной, тот, что многие девушки носят в сумках для самообороны. Но он в ее руке выглядел иначе. Опаснее. Реальнее. Юнсо замерла. Горло перехватило, дыхание замедлилось. Она не могла отвести взгляд. Она видела — видела, как рука женщины дрожит, как напряжены ее мышцы, как темнеет взгляд. Ей казалось, что в любой момент может случиться непоправимое. Ребенок плакал. Он просто был ребенком. Но в ее глазах — это стало шумом. Шумом, от которого нельзя спрятаться. Который лезет в голову и не дает дышать. Юнсо сжала руку Кенджуна крепче. Он ответил тем же. Мягко. Почти ласково. Но даже этот жест не смог развеять то холодное напряжение, что окутало ее грудь. Женщина будто боролась с самой собой. Она не сводила взгляда с ребенка, но в этих глазах было все: и страх, и злоба, и боль. И невероятная усталость. Рядом, на скамейке, девушка в черном выпрямилась, накинула наушники на шею и теперь глядела на реку, по-прежнему не замечая происходящего за спиной. Юнсо хотелось закричать. Сделать хоть что-то. Предупредить. Остановить. Но в следующую секунду женщина резко качнула головой, словно пытаясь прогнать морок. Губы ее зашептали — почти беззвучно, словно молитву: — Приди в себя… приди в себя… это твоя малышка… И тут — резкое движение. Но не туда, куда боялась Юнсо. Не к ребенку. Нож полоснул по собственному запястью. Резко, с яростью. Кровь хлынула алым, густым потоком, стекала по пальцам, падала на асфальт темными каплями. Женщина не кричала. Она лишь зажмурилась, и из глаз ее потекли слезы. Беззвучные, как и весь этот безумный мир вокруг. Юнсо прижала ладонь ко рту, не в силах сдержать содрогание. Глаза защипало, но слезы не шли — будто сердце сжалось слишком сильно, чтобы отпустить хоть каплю. Она хотела подойти. Сказать что-то. Протянуть руку. Но… как? Что сказать в такой момент, чтобы не навредить еще сильнее? Какие слова нужны женщине, которая только что отвоевала свою душу у тьмы? Которая только что чуть не убила своего ребенка? С каждым шагом они отдалялись. И с каждым шагом ей становилось все труднее идти. Она обернулась еще раз. Кровь на асфальте уже начинала темнеть. Они шли по тротуару, и шаги звучали одинаково — будто отмеряли время. Тук, тук, тук… Но внутри Юнсо все было разбито. Словно стекло — треснувшее, не склеиваемое, но все еще держалось на грани. Она не отпускала его руку. Не потому что боялась отстать, а потому что не хотела быть одна. Мир вокруг вдруг стал слишком громким. Даже несмотря на то, что звуков почти не было. Голоса сливались в фон, шорохи — царапали. Даже ветер обдувал как-то остро, змеился по шее, под воротником, и ей казалось, что он пытается проникнуть внутрь, потревожить все, что она тщетно прячет. Женщина с ножом. Мать. Своего ребенка. Ребенка. Юнсо зажмурилась на пару секунд, будто от этого образ исчезнет. Но он все еще был там. Под веками. На коже. В легких. Она чувствовала, как грудная клетка становится жестче. Тугой. Воздух заходил с усилием, будто через узкий фильтр. Не приступ, нет. Пока нет. Но она знала — еще чуть-чуть, и ее дыхание предаст ее. Сделай вдох. Спокойно. Медленно. Считай. Раз, два, три… Четыре. Она незаметно убрала свободную ладонь в карман бомбера и крепко сжала пальцы. Нужно было за что-то уцепиться, чтобы не расползтись. Что с ней случилось? Почему она дошла до такого? Но даже эти мысли звучали не как осуждение. Вовсе нет. В Юнсо не было ни капли злости к той женщине. Только ужас и странное чувство вины. Будто она должна была что-то сделать. Что-то сказать. Подойти. Обнять. Может быть, всего одно касание, один взгляд — и все пошло бы по-другому? — Юнсо? — тихо произнес Кенджун. Его голос — почти шепот, но он выдернул ее из вязкого мрака. Она подняла глаза, не отвечая, просто качнула головой. — Все нормально, — соврала. Он не поверил, она видела это. Но и не стал настаивать. Его ладонь только чуть крепче сжала ее пальцы. Это было важно. Маленький якорь, что не давал ей утонуть. А внутри все продолжало гореть. Она снова вспомнила, как женщина дрожала. Как будто у нее внутри что-то ломалось. Как будто все стены, выстроенные за годы, треснули в одночасье. Юнсо сама была такой. Иногда. Только без ножа. Только с астмой и разбитой головой. Она знала, как это — когда в груди так много всего, что ты не знаешь, как выдохнуть. Как давит горло, как в голове пульсирует одна и та же мысль: «Ты не справляешься». Как пальцы дрожат, а взгляд становится стеклянным. Как страшно просыпаться по утрам, потому что опять все сначала. Может, та женщина просто не выдержала еще одну ночь, где она одна. Еще один день без помощи. Без поддержки. Юнсо вдруг поняла — на самом деле, они не так уж и разные. Просто у одной был нож. А у другой — Кенджун. Эта мысль больно кольнула. Он не знал, насколько важен сейчас. Может быть, никогда не узнает. Но именно его молчаливое присутствие держало ее сейчас на плаву. Он — и этот тихий, неровный, упрямый стук сердца.

***

Во дворе школы гудело, как в улье. Перемена. Солнечные лучи отражались от оконных стекол и падали на мокрый после ночного ливня и утреннего тумана асфальт, озаряя лица учеников, спешащих выхватить немного свободы между уроками. Юнсо, не поднимая глаз, осторожно выскользнула из-под теплой, уверенной хватки Кенджуна. Их переплетенные пальцы разомкнулись с неловкой осторожностью, словно это прикосновение было чем-то запретным теперь, на глазах у сотен других. Он не сказал ни слова. Только коротко хмыкнул, будто отметил для себя ее реакцию. Она уловила это — ту едва заметную перемену в его лице, в тоне. В этом молчании скрывалась целая история, но Юнсо не знала, как ее прочесть. Она сглотнула, ощутив, как гулкая неловкость пульсирует в горле. Неподалеку мелькнули знакомые силуэты — Нахи и Джису. Девушки стояли рядом у края школьной клумбы, ярко обсуждая что-то свое, и при виде них Юнсо заторопилась, будто вдруг вспомнила, что должна быть там, с ними. Пальцы ее дрожали, и взгляд метался — от подруг к Кенджуну и обратно. Это было заметно. Она сама себе казалась растерянной и детской. — Ну… я пойду? — выдавила она наконец, приподняв голову, чтобы поймать его взгляд. — Иди, — он пожал плечами, голос звучал нейтрально, почти равнодушно. — Успей вернуться в школу к завершению уроков, чтобы нам не пришлось тебя ждать. Юнсо догадалась, почему эти слова звучали так издевательски. Джунхи. Конечно, снова он. Эти слова были как тонкий укол — не ранящий открыто, но оставляющий после себя саднящее чувство. Почему в его голосе прозвучал упрек? Почему каждый раз, когда речь заходила о Джунхи, между ними будто опускалась невидимая стена? Она кивнула. Коротко и бессловесно. Взгляд свой опустила, а шаг ускорила — будто убегала от его холодной тени. Мысли путались, чувства были тяжелыми, словно вода в легких. С каждым шагом она все больше отдалялась от Кенджуна, и все ближе были Нахи и Джису. Хотела ли она к ним? Или просто убегала от чего-то, что еще не умела называть? Нет, она хотела к своим подругам. Нахи заметила ее первой. Ее солнечная улыбка осветила лицо, и она рванулась вперед — легкая, открытая, как всегда. Юнсо не смогла не улыбнуться в ответ. Она раскрыла объятия, и Нахи нырнула в них так естественно, будто этот момент был самым долгожданным за день. — Ты пришла! — голос ее был полон радости. — Джунхи сказал мне, что ты будешь. Имя снова прозвучало как камешек, брошенный в уже неспокойную воду. Юнсо вздрогнула, но постаралась скрыть это. Она автоматически оглянулась через плечо, ища Кенджуна взглядом. Но того уже не было. Он ушел, растворился где-то среди учеников, среди своих друзей, унося с собой холодный взгляд и полуслово. — Да… так сложились обстоятельства. Я на один урок и снова ухожу, — пробормотала она, словно оправдываясь перед кем-то. — И завтра тебя не будет? — переспросила Нахи с оттенком грусти в голосе. Юнсо кивнула. Да, не будет. Вряд ли она нашла бы в себе силы переубедить маму и вернуться в это место, где тревожность клубилась под кожей, где каждый взгляд был как сканирующий луч, и каждый шепот — подозрительно знакомым. Джису подошла молча, но ее улыбка была теплой, как объятие. Они не были особенно близки, но в этот момент Юнсо ощутила, как сильно нуждается в этом спокойствии, в этой доброй тишине между словами. — Как ты, Юнсо? — тихо спросила Джису. — Выглядишь… разбитой. «Разбитой.» Слово пронзило. Да, это оно. Точно. Разбитая, рассыпанная изнутри. Ее лицо оставалось спокойным, но внутри бушевали тревога, страх, вина. Та женщина… тот нож… ее пустой взгляд. Плачущий ребенок. И то, что она просто ушла. Просто прошла мимо. Она подумала — а Кенджун это видел? Он ведь шел чуть впереди, даже несмотря на то, что держал ее за руку. А плач ребенка — настолько обыденный шум, что едва ли кто-то обернется. Женщина же… она не кричала. Не привлекала внимания. Ее борьба происходила в тишине. Он видел? Наверное, нет. Он просто шел рядом. Уверенно, как всегда. Может быть, если бы он заметил, сделал бы что-то. Что-то настоящее. Не просто сжал руку Юнсо, как она сделала это с ним — действовал. От этой мысли стало стыдно. Горько. Тошно от самой себя. — Если честно, у меня не все хорошо, — произнесла она тихо, почти неслышно, будто сама боялась силы этих слов. Девушки переглянулись между собой, взглядами обменялись — короткими, но наполненными тревожным пониманием. Затем, будто по негласной договоренности, встали ближе, обняли Юнсо за локти с обеих сторон и мягко повели ее в сторону, туда, где у края двора стояла скамейка, укрытая в тени дерева. Юнсо не сопротивлялась. Позволила им вести себя, как в детстве позволяют вести себя маме — не из слабости, а из доверия. Она села между ними, позволяя плечам немного расслабиться. В груди все еще стояла тяжесть, тянущая изнутри, но в этом маленьком укрытии из дружбы и света, она казалась чуть легче. Она не сразу заговорила. Молчала, опустив взгляд на собственные колени, не зная, с чего начать. Мамино поведение? Пробка? Женщина? Все это напоминало узел, слишком туго затянутый, чтобы его просто развязать. — Итак, мы внимательно слушаем, — с нежной серьезностью произнесла Нахи. Юнсо подняла взгляд. В этот момент она поняла: лгать не сможет. Не им. Сейчас, в этих главах ее жизни, они — единственные, кому она может открыть хотя бы часть того, что происходит внутри. Пусть не все, пусть не о Кенджуне, с его странными фразами, прикосновениями, молчанием. Эта тема оставалась где-то глубоко, почти невыносимо личной. Слишком мутной, чтобы прикасаться к ней вслух. И она начала. Тихо. Без пафоса, без попытки сделать свои слова более значимыми. Просто рассказ — с самого утра, с обычного пробуждения, которое в тот момент казалось просто спешкой, обычным началом школьного дня. Как мама вдруг сказала, что ей нужно уехать. Как все это прозвучало сухо, без объяснений, как будто что-то должно было быть понято без слов — но так и не было. Она рассказала про пробку. О том, как улицы Дэгу будто перестали жить по привычным законам. Когда люди, еще секунду назад мирные, начинали кричать, ссориться, а кто-то даже драться. Когда на зеленый свет никто не ехал, потому что никто уже не слушал. Все стояло — не только машины, но и разум, будто бы время сломалось. Юнсо говорила ровно. Почти без интонации. Только глаза выдавали то, что происходило в ней в момент рассказа. Там, за словами, бурлили страх, недоумение и глухая тревога. Она перешла к женщине. Сказала об этом так, как будто бы заново переживала каждый миг. Пропуская эмоции сквозь себя. Упомянула Кенджуна — мельком, будто он был просто деталью картины, случайным спутником. Также вскользь сказала, что была не только с мамой, но и с ним и его отцом — ровно настолько, чтобы не вызвать вопросов, но не больше. Она не могла, не хотела, чтобы ее чувства к Кенджуну как-то прозвучали в этой беседе. Сердце билось слишком шумно, чтобы произносить его имя спокойно. Когда она рассказывала о женщине, голос ее слегка дрожал. В нем чувствовалась та самая смесь бессилия и вины, что бывает, когда ты — просто свидетель. Не герой. Не спасатель. Просто человек рядом. Нахи и Джису слушали молча. Иногда хмурили лбы, иногда качали головами с недоверием, а иногда просто вздыхали. Никаких слов. Только присутствие. Когда Юнсо закончила, над скамейкой опустилась тишина. Не пустая — осмысленная. В этой тишине слышался отдаленный гул других школьников, щебет птиц, легкое шелестение листвы, тронутой ветерком. Время будто замедлилось, позволяя каждой из них переварить услышанное. Наконец, спустя несколько минут, Джису первой нарушила молчание. Голос ее был мягким, но в нем чувствовалась сила. — То, что ты только что рассказала, Юнсо… это поразительно, — выдохнула она, немного наклонившись вперед. — На самом деле, твой рассказ об обезумевших людях не кажется бредовым. Совсем. Юнсо неуверенно подняла на нее глаза. — Правда? — Да, — кивнула Джису. — Потому что сегодня все учителя вели себя слишком уж агрессивно. Такого раньше не было. Юнсо удивленно вскинула брови, недоверчиво взглянув на Джису. В ее глазах читалось сомнение, почти тревожное. Она резко перевела взгляд на Нахи — будто искала в ее лице правду, надеялась, что та опровергнет сказанное, уличит подругу в преувеличении. Но Нахи выглядела спокойно. Может, не до конца пришла в себя, все еще переваривала рассказ Юнсо, но точно не вела себя так, будто Джису говорила неправду. — То есть… учителя тоже? — наконец тихо переспросила Юнсо, голос ее был осторожным, словно она боялась услышать подтверждение. — Угу, — кивнула Нахи, слегка пожимая плечами. — Это, если честно, ужасно странно. Они срывались по пустякам: кто-то вырвал лист из тетради — и все, гнев; кто-то написал что-то не так — новый повод. Даже обычный шелест страниц вызывал раздражение. — Вот именно, — Джису закатила глаза, раздраженно качнув головой. — У нас сегодня Урам просто чихнул, и его выгнали из класса. — Почему? — выдохнула Юнсо, искренне потрясенная. — Было громко. Хотя, как по мне, обычный чих, — фыркнула она, по-прежнему возмущенная. — Безумие, — почти прошептала Юнсо, потрясенно качая головой. — Цирк! — нахмурилась Нахи, скрестив руки на груди. — Это вообще ни в какие ворота. Сначала мы думали, что это из-за приближающейся проверки. Ну, знаешь, нервы и все такое. — А потом это начало выглядеть слишком странно, — подхватила Джису, ее голос стал тише, задумчивее. — Мы просто не понимали, что происходит. А теперь, после твоего рассказа, Юнсо, все стало еще запутаннее, — сказала Нахи, и в ее тоне прозвучала настоящая растерянность. Юнсо нахмурилась, опустив взгляд, прикусила нижнюю губу. Мысли в ее голове вихрем проносились одна за другой, события с утра до этого момента мелькали, как кадры в слишком быстрой перемотке, и все равно — она стояла на месте. Не было ни ответов, ни даже зацепок. Как будто весь день она блуждала в каком-то тумане, и все, что чувствовала — это неизвестность и тревога. В ее любимых книгах всегда были преступления, которые в итоге можно было раскрыть. Все поддавалось логике. А это? Разве не преступление — то, что происходило с людьми вокруг? Разве не нарушение? Только правил она не знала. Мысленно Юнсо вернулась к Кенджуну. Вспомнила его голос, поведение, слова, которые он бросал, как камни в воду — круги расходились, а смысл был скрыт. Она бьется об заклад, что он что-то знает. Что-то, за что можно ухватиться, если бы только он захотел рассказать. Может быть, все связано с Аерин. И тогда становится вдвойне труднее — потому что это ее мать. И потому что правда может ранить. — Юнсо? — позвала Нахи, наклоняя голову, пытаясь заглянуть ей в глаза. — Ты не обижайся, но после того, что ты рассказала про маму… Мне кажется, это как-то связано с ее работой. Ну а как ещё объяснить, почему она так себя вела? — Или она просто заметила странное поведение у людей и попыталась уберечь тебя, — мягко предположила Джису. — Ну уж нет, — упрямо покачала головой Нахи. — Тогда бы тетя Аерин не вела себя так, будто сама во всем виновата. — Состояние шока? — неуверенно пробует она. — Ты дура? — Это не может быть связано с лабораторией. Там все строго под контролем! Как ты вообще себе это представляешь? — Ну кто знает! — вспыхнула Нахи, защита в голосе, как щит. — Может, крыса сбежала, на которой ставили эксперименты? — Ага, сбежала. И что дальше? — И укусила кого-то. — Продолжай, — Джису иронично приподняла бровь. Нахи замялась, виновато прикусила губу, опустив глаза. — Это все, — пробормотала она. Джису закатила глаза, откинулась на спинку скамейки и выдохнула с усталостью, будто спор выжал из нее последние силы. — О чем я и говорила. Это не связано с ее работой. — Ну а вдруг? — не сдавалась Нахи, резко повернувшись к Юнсо. — Солнышко, а ты что скажешь? Обе уставились на нее. Две пары глаз, наполненных ожиданием и — быть может — страхом. Юнсо выпрямилась, будто ее поза могла подсказать самой себе, что она сильнее, чем чувствует себя на самом деле. Она медленно опустила взгляд на подол своей клетчатой юбки и, неосознанно, начала теребить его пальцами. — Я пока ни в чем не уверена, — произнесла она медленно. — Но оба предположения могут оказаться верны. Нахи тихо выдохнула, и в этом выдохе явственно слышалась грусть — та, что приходит не от резкой обиды, а от тихого разочарования. Возможно, она надеялась, что Юнсо встанет на ее сторону, поддержит предположение, которое, как ей казалось, имело смысл. Но все вышло иначе. Не так. Впрочем, в этом и была странная мудрость Юнсо — не делать выводов, когда все, что они имеют, — это лишь поверхностные догадки. Да и те, возможно, не более чем вымысел. Именно это и удерживало ее от поспешных суждений. Джису, молчаливая до этого момента, принялась вертеть в пальцах кончики своих волос — нервное, едва заметное движение, словно она пыталась этим занятием отогнать тревожные мысли. Лицо ее было задумчивым, как никогда прежде. — Знаете, — вдруг произнесла она, глядя в пространство перед собой, — мне кажется, если бы все это было связано с лабораторией, об этом бы уже сообщили. — Здесь я не совсем согласна, — вмешалась Юнсо, и ее голос прозвучал спокойно, но с внутренним напряжением. — Власти не любят говорить о проблемах. Наоборот, если что-то и произошло, они преподнесут это в обертке невинности. Сделают вид, будто все в порядке. Нахи мгновенно оживилась, вскинула голову, закивала, как будто получила подтверждение своим мыслям. — Да! — она даже хлопнула в ладони. — Вот, Юнсо, ты верно думаешь! — Но это все еще не означает… — тут же добавила Юнсо, чуть медленнее, чуть тише, — …что проблема действительно в лаборатории. Радость на лице Нахи тут же поблекла. Она сжала губы в тонкую линию и опустила взгляд. — Тогда нам стоило бы это разузнать, — негромко, но с решимостью предложила она. — Сейчас вы скажете, что это невозможно. Но у нас есть дочь ученого. — Только вот ее мама ничего ей не расскажет, — прищурилась Джису, в ее голосе послышалась едкая нотка реализма. — Нам это и не нужно. У нее наверняка дома есть куча документов, — упрямо настаивала Нахи. Юнсо нахмурилась. Мысль зацепилась за что-то внутри, и она машинально углубилась в себя, словно стала разглядывать нечто важное сквозь пелену старых воспоминаний. После смерти отца она почти не заходила в их спальню. Не хотела. Не могла. Это пространство стало ей чужим, почти неживым. Мама знала это и, кажется, нарочно не звала ее туда. Там не было ничего, кроме памяти. Боли, сжимающей грудную клетку до хруста. Но когда-то… Когда-то Юнсо почти каждый день вбегала туда с раннего утра, громко смеясь, запрыгивала на большую постель и пыталась разбудить родителей. Она всегда просыпалась раньше всех. Была их живым будильником, солнечным сигналом начала дня. Отец, конечно, ставил будильник на случай, если Юнсо вдруг решит поспать подольше, но такого не случалось. Она всегда будила их первой. Только в выходные давала им поспать, за исключением тех дней, когда их ждала поездка к бабушке, аквапарк или воскресные семейные прогулки. У них была яркая, полная жизнь. Сейчас все иначе. Без отца те четыре стены казались серыми и тесными. Словно вытянутыми из фотографии прошлого. Мертвое пространство, где даже воздух больше не дышал радостью. Она редко туда заходила. Слишком тяжело. Но теперь… теперь, возможно, стоит. Ведь мама действительно могла приносить оттуда какие-то документы. Бумаги. Информацию. Все то, что Юнсо не замечала, потому что не заглядывала туда. И вдруг — вспышка. Воспоминание о сегодняшнем утре. О беспорядке. О разбросанных вещах. О бумагах, что были повсюду. И если тогда она не обратила на это внимания, то теперь… А что, если?.. — Мы решим это позже, — отчетливо, с какой-то неожиданной уверенностью, проговорила Юнсо. В голове уже выстраивался план. Четкий, как стрелка компаса. — У нас нет на это времени, если ты не забыла, — возразила Джису, вскидывая бровь. На вопросительный взгляд Юнсо она лишь пожал плечами. — Ты же сегодня уезжаешь. Черт. Точно. Сердце дрогнуло. Будто кто-то напомнил о чем-то, что она уже отложила в долгий ящик. Юнсо задумчиво прикусила губу, чувствуя, как в ней борются два импульса. Любопытство, жгучее, почти невыносимое, и чувство долга. Если она сейчас пойдет домой, может, успеет прочитать документы. Возможно, там есть то, что все объяснит. С другой стороны — она договорилась с Джунхи. Сеын ждет. Может, это будет ее единственный шанс навестить покойную подругу. Вдруг больше не будет другого момента? Мысли, одна поверх другой. Спор — внутри нее самой. В этот момент прозвенел звонок. Ученики, измученные, словно выжатые изнутри, нехотя начали подниматься со скамеек, собирая вещи. Лица у многих были уставшие, раздраженные. Но тем не менее, они шли — будто по инерции. Юнсо вместе с Нахи и Джису — тоже. Хорошо, что они в одном классе. Хоть не пришлось расходиться. Они шли по коридорам молча. Не произнося ни слова, поднимались на второй этаж. В этой тишине будто слышался каждый шаг, каждое биение сердца — каждой из них было над чем задуматься, что обдумать и переосмыслить. Юнсо, не отрываясь, вновь и вновь возвращалась мыслями к утру: разбросанные бумаги, ощущение чего-то неуловимого, догадки о содержимом, которое скрывалось за сухими строчками. И вдруг — вспышка, как озарение: Аерин собиралась отвезти ее и Кенджуна в Пусан, к его матери, а сама поехать обратно в Дэгу. Это значило одно: как только женщина вновь вернется в квартиру, она наверняка приберет все документы. Сотни возможных ответов исчезнут без следа. Шанс что-либо узнать — исчезающе мал. Плохо дело. Когда они вошли в класс, их тут же захлестнуло бурлящее, почти оглушительное движение жизни. Одноклассники разговаривали, смеялись, будто ни тень, ни сумерки не коснулись их мира. Как будто все осталось таким же, каким было прежде. Кенджун сидел на последней парте, окруженный своими друзьями. На краткое мгновение их с Юнсо взгляды пересеклись. Она тут же отвела глаза, не выдержав внимательности, с которой он на нее смотрел. На первый взгляд он казался равнодушным, даже отстраненным, но тот свет, пронзающий его взгляд — только для нее — говорил слишком много. Слишком громко. Но для остальных он был неслышен. Рядом с Юнсо сидели Нахи и Джису. Достаточно было протянуть руку — и она могла коснуться их ладоней. Это присутствие придавало уверенности. Тихо, без слов, оно давало понять: она не одна. После возвращения в школу, когда все еще было свежо, а внимание учителей и учеников сосредоточено лишь на них, девочки пересели поближе к ней. Похищение оставило след, давивший на них тяжелым грузом. Сеын больше не было. Пустующая парта у окна — жгучее напоминание. Горечь внутри не отпускала, тоска разрасталась, будто заполняя каждую клеточку. Снова и снова взгляд натыкался на это опустевшее место, и сердце Юнсо разбивалось в пыль. Именно тогда приступы стали чаще. Позже — немного отступили, но след остался. С Джису и Нахи их сблизила больничная палата. Впервые по-настоящему они заговорили именно там, когда судьба решила собрать их втроем в одном белом, вычищенном до стерильности пространстве после похищения. Нахи тогда много плакала. Видеть, как одноклассники — даже не близкие, даже те, кто когда-то вызывал раздражение — умирают, заканчивая жизнь самоубийством… это было выше ее сил. Смерть, как ни странно, зачастую стирает границы, гасит обиды, оставляя только тихую, съедающую изнутри скорбь. Она многое пережила, и это, без сомнения, отразилось на ее хрупкой, потрясенной психике. А Джису тогда впервые позволила себе столько эмоций. Один единственный раз. Сдержанная, холодная, словно закаленная в броне самообладания, она сломалась на глазах. Это врезалось в память — слишком остро, слишком пронзительно, чтобы забыть. И Юнсо, и Нахи помнили этот момент, будто он отпечатался где-то глубоко внутри. С каждой новой потерей, с каждой новой болью, Нахи и Джису становились мягче. Добрее. Их чувство справедливости будто обострялось, и, может быть, именно это растопило лед в сердце Юнсо. Может, именно поэтому она рассказала им о том единственном пробуждении. О том, что игр было сотни, а не одна, как думали все. Правда, как нож, больно кольнула в сердце. И тогда они заплакали — тяжело, навзрыд. Так, что медсестрам пришлось ввести успокоительное, чтобы хоть немного приглушить бурю. Но они были хорошими. Это Юнсо поняла давно. И сам факт, что ее маленький секрет остался только между ними, — грел. Грел ее душу. Госпожа Хван вошла в класс без привычной мягкости во взгляде, без той лучистой улыбки, которой обычно встречала учеников, будто приветствовала старых друзей. Сегодня на ее лице застыла только усталость, тяжелая, как небо перед грозой, и взгляд — острый, колючий, от которого внутри будто бы начинали звенеть тонкие стеклянные струны. Тишина повисла в классе мгновенно, как по команде — каждый почувствовал: что-то не так. Без лишних слов она направилась к доске, вырвала мел из коробки резким движением, и начала диктовать, не объясняя, не глядя на класс. Сухо, грубо приказала записывать весь материал, будто отрезала: «Пишите». Не терпящим возражений тоном. Это была не та госпожа Хван, которую они знали. Та — терпеливая, светлая, умеющая даже самый скучный раздел преподнести с интересом — исчезла, будто ее и не было. Она становилась такой редко, и только тогда, когда ее действительно доводили. Но сегодня ее никто не выводил. На этот раз нечто иное лишило ее сил. Юнсо молча выровняла лист, полученный от Нахи, — та успела вырвать его из своей тетради прямо перед приходом учительницы и, заметив, что Юнсо забыла свой, молча передала ей вместе с ручкой. Сейчас не время шуметь или просить — атмосфера в классе стала слишком хрупкой, как стекло перед трещиной. У всех на глазах нервы учителей начали сдавать, и лишь глупец осмелился бы сейчас лишний раз пошевелиться. Сбоку мелькнуло движение, и Юнсо повернула голову. Это был Джунхи, он чуть заметно махнул ей рукой и одарил легкой улыбкой. Она ответила, почти не думая, — короткой, но искренней. И тут же почувствовала, как что-то обжигающе скользнуло по ее спине — взгляд. Один. Нет, два. И даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это. Соми. Кенджун. Их взгляды всегда были такими — прямыми, острыми, слишком говорящими. Она не стала поворачиваться. Было легче не знать наверняка, не видеть подтверждение своих догадок. Лучше спрятаться в чужих словах, в голосе учительницы, который отдавался в ушах звоном, будто он принадлежал вовсе не ей, а кому-то чужому, незнакомому. Юнсо сосредоточилась на записях, будто можно было таким образом оградиться от мира вокруг. Сзади кто-то захихикал, будто забыл, в какой атмосфере сейчас находится класс. Юнсо даже не подняла головы — в любой другой день она бы тоже не обратила внимания. Но стоило этому хихиканью прозвучать, как по классу словно прокатился разряд — внезапный, оглушающий. Госпожа Хван с силой бросила книгу на стол. Гулкий хлопок пронзил пространство, и даже те, кто, казалось, был отрешен, вздрогнули и обернулись. Юнсо чуть не подпрыгнула, грудь сжало волной неожиданности. Учительница тяжело дышала, упершись обеими руками в столешницу, как будто ей приходилось сражаться не с учениками, а с чем-то внутри себя. Словно тело больше не слушалось, а разум пытался удержаться за последний край разума. И все же она проигрывала. — Сколько можно?! — закричала она, и голос ее вспорол воздух так резко, что Юнсо невольно сморщилась, будто от удара. — Какого черта вы разговариваете?! Зачем вы вообще приходите в школу?! Крик был пронзительным, истеричным, полным не злости даже, а боли. Бесконечной, накопившейся. По классу прокатилась волна оцепенения. Никто не ожидал такого — никогда, ни от кого, а уж тем более от нее. Тем более сейчас. В классе было почти тихо, и те редкие шорохи и перешептывания, что раздавались до этого, были тише обычного. Почти каждый понимал: сегодня лучше молчать. На других уроках тоже что-то происходило — Нахи и Джису рассказывали. Госпожа Хван продолжала кричать, жестикулируя так резко, что казалось будто воздух перед ней трещит. Она не ругала кого-то конкретного. Она будто кричала в пустоту, в свою боль, в годы, что копились в ней, как тяжелые камни. И когда она внезапно стихла, все произошло так резко, что, казалось, воздух сжался. Она сжала зубы, молча развернулась и вышла из класса. Дверь захлопнулась, оставив после себя пустоту. Несколько секунд в классе никто не двигался. Затем — как по команде, как будто кто-то щелкнул пальцами — все заговорили одновременно. Голоса поднялись, как в пчелином улье, в беспорядочном шуме, полном растерянности и непонимания. А Юнсо почувствовала, как мир вдруг сузился. Воздуха стало слишком мало. Только не сейчас. — Я скоро вернусь, — выдохнула она Нахи и Джису, и, не дожидаясь ответа, выскочила из класса. Никто даже не заметил ее ухода — все были слишком увлечены обсуждением случившегося, словно нечто внутри каждого требовало срочной разрядки. Коридоры школы мелькали перед глазами, как смазанные кадры, — стены, двери, окна. Воздух, казалось, становился все гуще, сжимаясь в легких железным обручем. Горло сдавило так, будто невидимая рука сомкнулась на нем и не отпускала. В глазах нарастала влага, сердце забилось с отчаянной силой, будто сигнализируя — паника рядом. Она выбежала на улицу, распахнула двери, будто прорывалась наружу из западни, и устремилась к скамейке под деревом, где недавно сидела с подругами. Но не остановилась. Ноги сами понесли ее дальше — к сирени. Цветущей, пышной, с насыщенным ароматом, который в другое время мог бы унять тревогу. Сейчас же — нет. Она спряталась за куст, сползла вниз по стволу, прижавшись к прохладной коре, и нащупала пальцами карман юбки. Там, среди ткани, был ингалятор. Судорожно вытянув его, она поднесла к губам, нажала, сделала короткий, сбивчивый вдох — один, затем второй. Воздух с хрипом ворвался в грудь, но путь его все еще был тернистым. Она закрыла глаза, прижавшись лбом к коленям, сосредоточилась только на дыхании. Постепенно паника начала отступать, оставляя после себя дрожь и усталость, но Юнсо знала — она справилась. Еще один приступ. Еще один день. Только бы дальше прожить. Прошло мгновение. Потом еще одно. Минуты вытекали одна за другой, словно растворялись в воздухе, в мерном птичьем щебете и тонком аромате сирени, наполняющем тишину. Юнсо не шелохнулась. Она так и осталась сидеть, прижавшись спиной к шершавому стволу, обняв колени, как будто пыталась сжаться до крошечной, незаметной точки. Возвращаться в класс не хотелось. Там — гул, напряжение, шепоты. А здесь — успокаивающая прохлада, шелест листвы и тишина, в которой можно было дышать. Или почти дышать. Да и зачем идти обратно, если учительницы все равно нет? В ее отсутствии урок казался бессмысленным, словно размазанная краска на листе — все, что должно было быть четким, расплылось. Но спокойствие оказалось мимолетным. Сзади, где-то между кустами, раздались шаги. Тихие, но уверенные. Такие, от которых не избавишься простым «показалось». Внутри Юнсо все сжалось, напряглось, будто организм сам предчувствовал: к ней направляются. Это не были случайные шаги. Кто-то шел именно к ней. И Юнсо, всем своим существом желая остаться незамеченной, плотнее обхватила колени, стараясь почти вжаться в кусты. Ее сердце застучало быстрее, а дыхание — все еще немного сбивчивое после недавнего приступа — стало прерывистым. Однако шаги не отклонились, не прошли мимо. И, что странно, не ускорились. Человек подошел. Целенаправленно. Мягко, без лишнего шума. И прежде чем Юнсо успела обернуться, на ее макушке ощутилась чужая ладонь — легкая, почти невесомая, но все же очень реальная. Рука была теплой. Осторожной. До боли знакомой. Ладонь не давила, не удерживала, просто лежала — как знак. Как молчаливое присутствие. — Прости? — Юнсо выдохнула неуверенно, почти шепотом, — Кто ты? Ответа не последовало. Только медленное, почти ласковое поглаживание по голове, от которого на коже побежали мурашки. От непонимания. От тревоги. От чего-то… слишком личного. Она нахмурилась. Все это было слишком странным, слишком нежным, чтобы быть случайностью. — Нахи, это ты? — снова спросила она. — Джису? Но и тут — тишина. Ни одного слова. Ни малейшего звука в ответ. Только легкое шуршание, будто одежда задела за ветки, и затем — снова ничто. Время вытянулось, потеряло форму, тишина стала вязкой, обволакивающей, но теперь в ней чувствовалось напряжение. Почти осязаемое. Будто воздух стал гуще, как перед бурей. Сердце Юнсо забилось чуть сильнее. Она прищурилась, пытаясь уловить хоть тень за спиной. — Джунхи?.. — осторожно предположила она, и в ту же секунду внутри что-то оборвалось. Неясно почему, но ее словно ударило током — будто она назвала имя, которое не должна была произносить. И тишина вокруг сразу изменилась. Перестала быть просто молчанием. Теперь в ней пряталось что-то другое — глухое, глубокое, странным образом обиженное. Как будто само пространство на миг замерло, заполнившись непроизнесенными словами. Юнсо не знала, стоит ли говорить что-то еще. Страх и любопытство тянули в разные стороны. И все же она решилась. Медленно повернула голову, чтобы взглянуть на того, кто пришел. Но за ее спиной не было никого. Пространство между кустами было пустым. Совершенно. Ни шороха, ни силуэта, ни движения. Только легкий ветер, качающий ветви сирени. Как? Как он ушел, не оставив даже звука, даже шороха шагов? Ее плечи дрожали — от недосказанности, от неуверенности, от чего-то необъяснимого, что зависло в воздухе между ней и невидимым гостем. И тут ее взгляд зацепился за что-то на земле. Между травинками — яркий прямоугольник, неприметный, если не смотреть специально. Шоколадный батончик. Снова. Словно извинение или напоминание. Или знак, что это все действительно было. Юнсо долго смотрела на него, не решаясь протянуть руку. Словно в этот момент все — и ее собственная тишина, и недавний приступ, и этот странный визит — обрело какую-то новую, пугающую глубину.