Ошибка 02:36

Юнсо нажала на звонок и, сделав шаг в сторону, обернулась — Кенджун стоял, уткнувшись в телефон. Он будто почувствовал ее взгляд физически: поднял голову, чуть помедлил и убрал айфон в карман легкой куртки. — Я уже пойду, — сказал он. — Хорошего тебе вечера, милая. — И тебе, — ответила она с мягкой улыбкой. Он только успел повернуться в сторону лифта, как дверь распахнулась. Юнсо моргнула раз, другой, третий — хотелось удостовериться, что она не перепутала реальность со сном. На пороге стоял не кто-нибудь, а Хенхо. Увидев ее, он широко улыбнулся, сделал шаг в сторону, как ни в чем не бывало, приглашая войти. Вел он себя так, будто находился в собственной квартире — расслабленно, уверенно, почти нагло. Но стоило его взгляду зацепиться за фигуру Кенджуна, как вся эта внутренняя невозмутимость моментально сдулась, как шарик на ветру. Улыбка исчезла, словно ее и не было, а выражение лица сменилось на такое, будто перед ним был не одноклассник, а жирный таракан, устроивший лежбище у него на подушке. — Ты что, с ума сошел? — первым не выдержал Хенхо. — Какого хрена ты здесь делаешь? Юнсо обернулась, пытаясь поймать взгляд Кенджуна, но тот смотрел исключительно на Хенхо — спокойно, ровно, как будто вспышка гнева была адресована вовсе не ему, а кому-то третьему, невидимому. Он подошел ближе, медленно, и Юнсо заметила, как у него напряглись мышцы челюсти. Возможно, Хенхо этого не заметил, но она — да. — Вопрос хороший. Только вот я его тебе хотел задать, — ровным голосом сказал Кенджун. — Насколько мне известно, ты не парень Нахи. — А насколько мне известно, ты не парень Юнсо, — немедленно парировал Хенхо и так сжал дверную ручку, что, казалось, та вот-вот треснет. — Так какого черта ты пришел с ней? Кенджун прищурился, и на губах у него появилась тонкая усмешка. От этого одного движения Юнсо пробрало, будто по спине прошел холодок. — Любопытный ты, однако, — протянул он медовым, насмешливым тоном. — Может, тебе табличку на грудь повесить: «Интересуюсь чужими делами»? Хенхо свел брови, челюсти сжались — взгляд стал острым, как игла. — Нормально скажи. Чего приперся? — Нет, — лениво бросил Кенджун, даже не глядя в его сторону. Он переключился на Юнсо — на ее скептический взгляд, которым она наблюдала за происходящим так, словно смотрит на лягушачьи бои: нелепо, но интересно. — Не впущу тебя внутрь, козел, — выпалил Хенхо, уже закипающий. — Не впустишь меня внутрь? — переспросил Кенджун, чуть наклонив голову. В воздухе повисла тишина. Юнсо нахмурилась, будто услышала что-то не просто странное, а откровенно неприличное. Хенхо моргал, потом, как будто только осознал услышанное, взорвался. — Ты кретин! Кенджун пожал плечами: — Может быть. — Явился, чтобы мне мозги потрепать? — Возможно. — Тебя что, убить? — Ты всегда можешь попробовать. — Блять… — простонал Хенхо, посмотрел на Юнсо с выражением человека, внезапно обнаружившего ее существование. — Скажи ему что-нибудь, а? — Что сказать? — растерялась она. — Чтобы он успокоился! — Да, — подхватил Кенджун, усмехнувшись в ее сторону. — Успокой меня, милая. Щеки Юнсо вспыхнули алым, и она в панике перевела взгляд на Хенхо. Тот смотрел на нее так, словно она только что вышла замуж за инопланетянина. Затем перевел глаза на Кенджуна с таким выражением, будто увидел испорченный йогурт в холодильнике. — Фу, ты нормальный вообще? — проворчал он. — Чего вцепился в Юнсо, как противный клещ? Еще и «милая»… Серьезно? — он повернулся к ней. — Только скажи, если тебе некомфортно, и я выкину его в подъезд. — Не выкинешь, — тут же отозвался Кенджун. — Выкину. — А зачем? Я и сам уйти могу. — Тогда иди. — Не пойду, — он скрестил руки. — Пока ты тут, я никуда не уйду. Хенхо чуть не задохнулся от возмущения. Он схватил Юнсо за руку и втянул в квартиру, даже не заметив, как взгляд Кенджуна помрачнел. Она не сопротивлялась, но все еще не могла отвести глаз от него. Хенхо, вернувшись, шагнул ближе, но Кенджун теперь не выглядел равнодушным, скорее раздраженным. Или даже хуже, хоть Юнсо и не была уверена: он слишком хорошо умел прятать эмоции. — Что с тобой не так, а? — сорвался Хенхо. — Я вообще-то уже ночевал у Нахи, не в первый раз. — Меня не волнуют ваши любовные итальянские страсти, — ответил Кенджун, засунув руки в карманы и наконец оторвав взгляд от Юнсо. — Пока ты не принадлежишь ей официально, я тебя с девочками не оставлю. — Почему? — искренне удивился Хенхо. — Ты переживаешь за Юнсо и Джису? — Только за одну. — Ты о… — Какая, к черту, разница? — раздраженно перебил его Кенджун. Он шагнул ближе, словно намеревался вытащить Хенхо за шкирку. — Собирайся, мы уходим. Юнсо смотрела на них с легким недоумением. Ее было сложно назвать наивной — она прекрасно видела: Кенджун ревнует. И, может быть, в ту дождливую ночь, когда он пробрался к ней через балкон, его слова про ее чувства к Джунхи были нарочно произнесены с упреком, с целью поддеть. Если и да, то сейчас в этом не осталось ни следа. Интерес к Джунхи был, да, но теперь он будто испарился. Она не знала, что думать. Но одно было ясно: Кенджун ревнует. И почему — оставалось загадкой. Неужели тот эпизод на трассе, когда они застряли в пробке, так на него повлиял? Нет, чепуха. Тут что-то другое. Хенхо, бубня под нос проклятия, все же удалился, чтобы попрощаться с Нахи. Юнсо, оставшись с Кенджуном, шагнула к нему, но тут же остановилась. — Почему ты ведешь себя так, будто ревнуешь меня? — спросила она в лоб. Ей надоело гадать. Пусть уж лучше посчитает ее дурочкой, но она получит ответ. Кенджун смотрел ей прямо в глаза. Молчал. Либо он не собирался ничего говорить, либо его мысли давно унеслись куда-то далеко, и он вообще не здесь. Тишина резала слух. Юнсо переминалась с ноги на ногу, терпение поджаривалось на огне ее собственного любопытства. — Потому что ревную, — наконец сказал он. Она тут же отвернулась, покраснев еще сильнее. Вопросов стало вдвое больше, но задать их она не успела — вернулся Хенхо, и не один, а с Нахи. — Привет, моя любимая! — девушка с улыбкой обняла Юнсо, и та обняла в ответ. — Рада, что ты пришла. Иди в мою комнату, Джису уже там, — она повернулась к Кенджуну, слегка остолбенела, но быстро собралась и махнула рукой. — Здравствуй. Кенджун просто кивнул — типично для него. — Бесячий козел, — пробурчал Хенхо, надевая ветровку. — Чтоб его комары обкусали. — Ты и сам самый настоящий комар, — не остался в долгу Кенджун. Юнсо и Нахи переглянулись, еле сдерживая смех. — А ты пиявка. Прилип ко мне, и не отстаешь. Ты серьезно сейчас? Выгоняешь меня из квартиры, которая даже не твоя? — Да. — Мудак. — Это ты мудак. Уйди уже. Девчонки хотят сплетничать, а не слушать твои вздохи, — Кенджун облокотился о дверной косяк, наблюдая, как Хенхо ковыряется с обувью. — Может, помочь, черепаха? — Справлюсь, бульдог, — отмахнулся тот. — Кстати, хочешь анекдот? — Нет. — Все равно расскажу… — Нет. — Девочки, хотите анекдот? — он распрямился, обращаясь к ним. — Я вообще-то мастер юмора. — Шутки у тебя тупые, — сказал Кенджун. — Прям как у… — …Хуюля? — подсказал Хенхо. — Это он меня и научил. Там одни хиты. — О, ну тогда точно провал. Нахи тихо хихикнула, подошла к Хенхо и посмотрела на него так, как обычно смотрят только на объект трепетного обожания. Он ответил легким касанием ее ладони, и Юнсо невольно отметила про себя — их отношения куда ближе, чем она думала изначально. — Увидимся? — спросила Нахи. — Обязательно. Они задержались в этом моменте, пока Кенджун громко не цокнул языком. — Ну давай уже, поцелуй ее и пошли. Это выбило всех из колеи. Хенхо застыл, затем нахмурился. Нахи же в смущении уставилась в стену. — Ты… — начал он, но, кажется, слов не нашлось. — Кретин. — Уже слышал раз десять. Ты скоро? Хенхо обнял Нахи, кивнул Юнсо и направился к выходу. Мимоходом кинул на Кенджуна взгляд полный раздражения. — Ну чего встал? Пошли, — буркнул он, схватив Кенджуна за локоть и вытолкнув за дверь. — А чего не поцеловал? Дверь захлопнулась, но даже через нее было слышно, как Хенхо что-то яростно выкрикивает. Его ругань была такой комичной, что Юнсо и Нахи не выдержали — рассмеялись в голос. На душе стало чуточку теплее, спокойнее. Даже тревога на миг отпустила, перестав безжалостно сдавливать грудь. — Надеюсь, они не поубивают друг друга по дороге, — вздохнула Нахи, но улыбка была слишком довольной, чтобы это звучало серьезно. Затем, взглянув на подругу, переключилась в режим «я знаю все»: — Хенхо сказал, что Кенджун называет тебя милой. Юнсо словно споткнулась о невидимую ступеньку. Сердце предательски подпрыгнуло — поймали. Хотя… ничего ж такого не было. Почему она реагирует, будто у нее из-под подушки украли дневник? — Да ну, в шутку скорее, — пробормотала она, явно пытаясь отмахнуться. — Серьезно? — Нахи явно не верила ни единому слову. — Мы с Джису были правы. — В чем? Но та лишь хихикнула, как фея с секретом, и упорхнула в комнату. Юнсо не оставалось ничего, кроме как поспешить следом. Любопытство свербило в ушах. В комнате Джису уже сидела в позе лотоса на кровати и яростно била по экрану телефона, как будто пыталась проклясть кого-то через текст. Девушки переглянулись — Юнсо с тревогой, Нахи с ухмылкой. — Ючжун дурак, — выдала Джису, отбросив телефон, как кусок тухлой рыбы. — Я с ним больше не разговариваю. Никогда. — Он тебя обидел? — Юнсо тут же оказалась рядом, хватая подругу за руку. — Ну… я первая его обидела. Но потом он меня. Так что теперь мы квиты, и все равно я обиделась сильнее! — Женская логика во всей красе, — пробормотала Нахи, уже шаря по шкафу. — Не хочу о нем думать. Лучше расскажите, почему Хенхо орал, как будто ему в душу вонзили шампур, а вы ржали, как будто это его стендап. — Кенджун пришел с Юнсо, — начала Нахи. — И, как обычно, устроил перепалку с Хенхо. Тот сгорел, как спичка. А мы — как всегда — сидим в первом ряду и хлопаем. И еще он называет нашу подружку милой, — добавила она и кинула в Юнсо шорты с топиком, которые прилетели ей прямо в лицо. Джису вскинула брови так, что они, казалось, попытались убежать с ее лица. — Мы были правы! — Сто процентов! — подхватила Нахи. — И теперь, дорогая Юнсо, пришло время правды. — О чем вы вообще говорите? — Переодевайся и узнаешь. У нас девчачья ночь. Карты, сплетни, возможно, кто-то расплачется. Все как мы любим. — Я думала, пижамная вечеринка, — протянула Джису. — Я принесу вино? — Рано! — цокнула Нахи. — Сначала откровения. Она величественно опустилась в кресло-мешок. — Мы давно подозреваем, что Кенджун в тебя втрескался. Юнсо застыла. Глаза на выкате, руки с одеждой повисли, как лапки у куклы. — Вы… не в себе. — Он смотрит на тебя, как кот на курицу. С детства, между прочим, — пожала плечами Джису. — Это не доказательство. — А ревность? — прищурилась Нахи. — Он выгнал Хенхо. Из-за тебя. Если это не уровень «ты моя женщина, и точка», то что? — Ну… может, он просто… псих? — О, это точно. Псих, но по тебе. А теперь переодевайся. — Прямо при вас? — А что, у тебя третий сосок? — искренне удивилась Джису. — Да расслабься, — махнула рукой Нахи. — Мы тебя в утробе, считай, видели. А еще, если Кенджун узнает, что мы тебя хоть пальцем тронули — сотрет нас с лица земли. Особенно меня. У него уже челюсть от ревности сводит. Юнсо фыркнула, но все равно начала раздеваться, ворча что-то под нос. Когда переоделась, подруги смотрели на нее так, будто она только что вышла на подиум в Милане. — Ты это слишком эффектно сделала, — сказала Нахи. — Что, представляла, будто Кенджун смотрит? — Шшш, — шикнула Юнсо, краснея. — Ему бы понравилось. Уверена, у него вкус к… огненным дамочкам, — заметила Джису. — Сто процентов. Он же альфа в квадрате, — Нахи подыграла. — Жесткий, хмурый, и явно с тачкой. — И кулаками. И комплексом собственничества. — И еще… — Джису хотела добавить, но Юнсо взвизгнула: — Замолчите уже! — Знаешь, все это мне не нравится, — Нахи фальшиво надулась. — Ты моя, а не его. — Наша, — тут же исправила Джису. — Если я расстанусь с Ючжуном — ты переходишь ко мне. — А если Хенхо не предложит мне встречаться, я вообще останусь одна? — Нет, ты будешь с нами. Три подружки и одна большая полиамория. — О, звучит, как сериал Netflix, — подмигнула Нахи. — Вы — дурочки, — хихикнула Юнсо, покачав головой. Она подошла к окну, уже почти не прислушиваясь к болтовне подруг. За стеклом медленно опускались сумерки: улицы окрашивались в синие и янтарные тона, а прохожие, спешащие по домам, казались крошечными — впрочем, неудивительно, ведь Нахи жила на одиннадцатом этаже. И все же, даже с такой высоты было видно: что-то происходит. Возможно, Юнсо не все разглядела как следует, но внизу кто-то слишком уж яростно жестикулировал. Движения — резкие, взволнованные. Складывалось ощущение, будто пара ссорится, сцена все нарастала: внезапный резкий взмах, и пронзительный крик разорвал воздух. На ветвях деревьев всполошились вороны и, хлопая крыльями, взмыли в небо. К окну тут же подбежали Джису и Нахи. Первая нахмурилась: — У тебя часто такое? — Не припомню, — пожала плечами Нахи, щурясь. — Судя по тому, что видно, этот человек пырнул девушку ножом. — Ужас… — выдохнула Юнсо. Они еще какое-то время стояли молча, наблюдая, как внизу столпились люди, и чувствуя, как внутри нарастает тревожное, липкое напряжение. Наконец, Нахи буркнула: — Хватит смотреть на то, что нас не касается, только настроение испортим. Пошли на кухню, вытрясем все сладости на тарелки и приготовим попкорн. Команда дана — команда выполнена. Каждая занялась своим делом: кто ставил кастрюлю на плиту, кто рылся в закромах в поисках конфет. Но поначалу было слишком тихо, и это молчание делало мысли в голове Юнсо чересчур громкими. Странная сцена снизу вызвала неприятный триггер: перед внутренним взором всплыла женщина с коляской. Мысли метались от одного к другому, не задерживаясь ни на чем конкретном, но и не оставляя в покое. Юнсо машинально взглянула на телефон: уведомлений не было. Мама так и не прочитала ее сообщения. Куда она пропала? Почему не предупредила? Жуя нижнюю губу, Юнсо едва заметила, как засмотрелась, пока на экране не всплыло новое сообщение:

Придурок:

У тебя все хорошо?

Это был Кенджун. И странное, почти нелепое чувство, при мысли о его беспокойстве. Ей хотелось улыбнуться. Юнсо: Да, все отлично. А у тебя?

Придурок:

О, не спрашивай просто ради вежливости. В этом нет нужды.

Она нахмурилась, топнув ногой от возмущения. Подруги, заметив ее реакцию, тут же оказались рядом. Не успела Юнсо опомниться, как уже заглядывают в экран. — Ты записала Кенджуна придурком? Почему не любимым? — поддела Нахи. — Он вообще сатана! — вскрикнула Джису. — Так, Юнсо, быстро напиши ему, что ты волнуешься за него. — Нет! — Юнсо замотала головой, глаза распахнулись в ужасе. — Да! — Нахи ткнула ее локтем в бок. — Быстренько! Или мы сами напишем! Юнсо ощутила, как захлестывает отчаяние. Она в ловушке, из которой нет выхода. Сопротивление — дело гиблое, либо слушаться, либо… Лучше не знать, что будет иначе. Печатает. Подруги не дают покоя — качают головами, комментируют, поправляют. Через десяток правок и коллективную редактуру, наконец, рождается: Юнсо: Мне небезразлично, как ты себя чувствуешь. Скажи, ты сейчас дома отдыхаешь? Нахи довольно улыбнулась, Джису уставилась в экран, как в сериал в момент кульминации. — О, гляньте, сразу прочитал, — хмыкнула она. — Дело пахнет жаренным. Садимся! Они взяли Юнсо под локти, увели к дивану, усадили строго по центру, прижались по бокам и, кажется, волновались даже больше, чем она сама.

Придурок:

Эти две сумасшедшие девушки заставили тебя написать мне это, м?

— Ах ты ж козел! — возмутилась Нахи. — Пиши ему, что нет! — Но ведь это правда… — тихо возразила Юнсо. Судя по взглядам, которые ей бросили, лучше было бы промолчать — что она и сделала. — Вообще-то он тебе тоже небезразличен. Просто ты запуталась, — с чувством сказала Джису. — Она просто глупенькая, — уточнила Нахи. — Но ничего! Сегодня все решим, карты помогут. Юнсо вздохнула, покачала головой. В такие моменты ее подруги становились особенно невыносимыми. Юнсо: Я спрашиваю, потому что мне интересно, Кенджун. Ты ведь дома, так? Вопрос был не праздный. После того, что они видели за окном, оставаться дома казалось мудрейшим решением. Ответ не заставил себя ждать — Кенджун отвечает ей мгновенно. Первый человек, кто реагирует быстрее пуш-уведомления.

Придурок:

Не дома. У меня дела.

Юнсо: Какие? Он прочитал, но не ответил. Наверное, раздумывает — говорить правду или нет? Хотя врать он не привык — просто уходил от прямого ответа.

Придурок:

Да так, пустяки. Ты сама главное отдохни. Завтра днем за тобой заеду. Ты ведь не пойдешь в школу?

Юнсо: Нет.

Придурок:

Хорошо. Спокойной ночи заранее, милая.

Щеки стали пунцовыми. Юнсо заметила, как подруги переглянулись — хищно, хитро, довольные, как кошки. Засранки. Юнсо: Тебе тоже, Кенджун. — Почему просто имя? Почему не назвала его милым? — возмутилась Нахи. — Давай, пиши, что целуешь его! — Нет! — Юнсо замотала головой. — Ты сама так Хенхо напишешь? Нахи осеклась, отвела взгляд. И тут все стало ясно: за этой боевой бравадой пряталась растерянность, смущение и трепет. — А давайте вы обе напишете? — предложила Джису с тем тоном, в котором уже слышался злой умысел. — Честно будет. — Нет! — отказалась Нахи. Юнсо вдруг ощутила прилив веселья. Улыбнулась. — Я напишу, если и Нахи напишет. Глаза Нахи округлились от неожиданности. Джису захлопала в ладоши: — Мне так нравится все это! — она сияла. — Вы ведь понимаете, что сейчас можете реально помочь друг другу? Юнсо хотела было сказать, что между ней и Кенджуном ничего нет, но понимала — никто не поверит. Да и если быть честной… Ей очень хотелось, чтобы Нахи и Хенхо наконец сблизились. Видно ведь — тянет ее к нему. Ситуация казалась выигрышной: Нахи точно не согласится — стесняется, слишком уж это не в ее духе. Юнсо уже было победоносно выпрямилась, как вдруг: — Ладно, — неуверенно сказала Нахи. — Я сделаю это ради счастья подруги. У Юнсо округлились глаза, а Джису захлопала в ладоши от радости: — Все, решено! Пишите. И романтичные смайлики не забудьте! Юнсо занервничала. Нахи — тоже. Это стало почти уютно — видеть, что ты не одна в своем смущении. Вдруг Юнсо выдала: — Может сначала выпьем? Девушки замерли. Юнсо — и выпить? Но кто бы стал спорить! Улыбки расползлись по лицам, и решено было: парни подождут, а пока — продолжить начатое на кухне. Когда они, хихикая, колдовали над закусками и поддразнивали друг друга, за окнами уже сгустилась ночь. Самое время, по мнению Нахи, для гадания. И вот, на мягком ковре ванильного цвета, подруги устроились кружком, окруженные сладостями, а в центре — карты. — Так, на кого гадаем первым? — деловито спросила Нахи. — На Джунхи или сразу на самую мякотку — на Кенджуна? Юнсо закатила глаза. — Ты вообще умеешь гадать? — Эй! Я смотрела туториалы в ТикТоке! Я эксперт! — гордо заявила та. — Не смейте сомневаться. Решено: начнут с Джунхи. Нахи стала мешать карты, что-то себе бормоча. Потом раскинула их, уставилась и с драматичным вдохом воскликнула: — Смерть! Выпала карта смерти! — И что это значит? — Юнсо склонилась ближе, пока Джису жевала чипсы. — Думаю… кто-то из вас умрет, — с важным видом произнесла Нахи. — Наверное, Джунхи. — Почему он? — поинтересовалась Джису, потягивая вино. — Ну не Юнсо же, правда? Пусть лучше он, — отрезала Нахи, будто это логично до безобразия. — Хотя ладно, может, не умрет. Просто у них ничего не выйдет. — Это и так понятно, — фыркнула Джису. Юнсо усмехнулась. На кухне она успела рассказать девочкам про случай с попыткой поцелуя со стороны Джунхи. Не успела и договорить, как те уже начали его бранить. Гнев и возмущение — бурей. Юнсо даже засомневалась: не стоило ли ей тогда отругать его вслух? Но стоило ей перейти к Кенджуну, и все изменилось. Девочки умилились, заохали, заахали. Потом одна из них сказала: — Кенджун — это как главный герой в книжках, по которому все сохнут. Юнсо лишь покачала головой, усмехаясь. Она все еще не знала, как к этому относиться. Но с ними — с подругами — мир становился теплее. Даже когда они невыносимые. Особенно тогда. Она присоединилась к Джису, медленно потягивая вино, цвет которого казался еще насыщеннее под мягким светом лампы. Нахи между тем сосредоточенно возилась с картами — гадала на Кенджуна, с такой серьезностью, будто от этого действительно зависела судьба всей планеты. А может, так оно и было, по крайней мере, для нее. Она попутно прихлебывала вино и явно злилась: на часах уже десять, а Хенхо так и не написал. Ни «спокойной ночи», ни даже намека на внимание. Алкоголь делал свое дело — ее щеки розовели, а вдохновение росло. Перетасовав карты с надменной сосредоточенностью, Нахи торжественно произнесла: — Родит ли Ли Юнсо детей для Ко Кенджуна? Юнсо, не ожидавшая такой формулировки, поперхнулась, и вино пошло не только не в то горло, но и в нос. Она закашлялась, отставив бокал. Джису шикнула на Нахи: — Айщ, ты что! Сначала хоть что-то попроще спроси… Будут ли они вместе, например? — Ладно, — согласилась Нахи с видом человека, которому снисходительно разрешили заняться пустяками. — Итак: будут ли вместе Ли Юнсо и Ко Кенджун? Она вытащила карту и положила ее в центр. Взглянула и тут же ойкнула: — Повешенный! — И что это должно значить? — прищурилась Джису. — Кенджун повесится в отношениях с Юнсо, не выдержав ее характера? — А ну! — возмутилась та, скрестив руки. — У меня, между прочим, не такой уж ужасный характер. Но в ответ Нахи только хмыкнула, а Джису фыркнула в бокал. — Девочки, внимание, — с деловитым видом продолжила Нахи. — У повешенного нимб над головой. Это значит, что Кенджун — наш святой страдалец. А это сияние — Юнсо. Она свет его жизни, понимаете? — Или это солнце? — прищурилась Джису. — Что, если это вообще про погоду? Нахи сделала вид, что погрузилась в глубокую эзотерическую медитацию. Поднесла карту почти к самому носу, с видом профессионала. Девушки тем временем осушили первую бутылку. — Все ясно, — наконец выдохнула она, отпив из свежего бокала. — Повешенный — это Кенджун. Жизнь у него отвратительная, вот почему он такой говнюк в школе. Холодный снаружи, внутри — разбитый. А свет за его спиной — это ты, Юнсо. Ты — его спасение. Ты вытащишь его из темноты. С этими словами она поправила прядь волос за ухо так, будто только что спасла человечество. Осушила бокал с последним аккордом и драматично выдохнула. — Очень похоже на правду, — кивнула Джису, жуя мармеладного мишку. — Подождите… — Юнсо нахмурилась. — А вы уверены, что все это работает по картинке? Нахи закатила глаза, как учительница в начальной школе: — Я профессиональная гадалка, девочки. Я знаю, как правильно! Никто не стал спорить. И правда, никто из них в этом не разбирался. Так они продолжили: теперь гадали на Ючжуна, потом на Хенхо, и каждый раз сопровождали сомнительные пророчества крепкими глотками вина. Сладости исчезали с тарелок, пустые бутылки множились — их уже было семь. И каждая, кажется, оставляла в их голосах все больше беспечности, в жестах — легкости, в настроении — веселой пьяной разболтанности. Потом включили Love game. Не слишком громко, чтобы не злить соседей, но достаточно, чтобы почувствовать ритм. Нахи пустилась в пляс, небрежно закинув руки Юнсо на плечи и начав двигаться с вызывающей грацией — слишком театральной, чтобы быть серьезной, но слишком уверенной, чтобы не увлечь за собой. Юнсо сначала только хихикнула, потом рассмеялась в голос, отбросив голову назад, и присоединилась — с легкостью, с азартом, с чуть неуклюжей, но искренней радостью. Их танец был детским и в то же время каким-то взрослым, свободным. Джису кружилась в одиночку, как будто сцена принадлежала только ей. Их волосы путались, бокалы гремели о стол, весь мир будто отступил, пока они смеялись, прижимались друг к другу, отпускали и снова находили. Они танцевали, как будто так можно исцелить все, что болит. Когда ритм стих, Джису, пошатываясь, подошла к колонке и выключила музыку. — Голова болит, — пробормотала она, но едва сделала несколько шагов, как рухнула на кровать и уже не поднялась. Нахи фыркнула, допивая последний глоток шампанского. — Видимо, пора и нам. Юнсо, иди спи в комнате родителей. Ты выпила меньше всех — тебе доверено идти самой. Икнув, она плюхнулась рядом с Джису и бурчала себе под нос, злясь на икоту. Юнсо тихо усмехнулась. Пьяная, слегка покачиваясь, добралась до комнаты, запах в которой был свежий, как будто утро никогда не уходило. Она легла в кровать, укрылась мягким одеялом и закрыла глаза. Но сон не приходил. Она ворочалась, и мысли не унимались. Кенджун не выходил из головы, как и тревожное, острое ощущение — если она не остановит себя, если даст чувствам пробиться, все может закончиться болезненно. Как тогда, в детстве. И от нее снова останутся только осколки.

Двенадцать лет назад

Юнсо надулa губки, глядя на бабушку исподлобья. Та с непоколебимым выражением лица настояла: сначала овсянка, потом двор. Только тогда она сможет выйти к Кенджуну. Девочка с трудом сдерживала слезы: эта проклятая каша — самое ужасное, что можно себе представить. Теплая, липкая, с какими-то подозрительными комочками. Ее ни вкус, ни вид не внушали доверия. Попытки избавиться от тарелки оканчивались фиаско. Подкидывала в мусор? Бабушка замечала. Прятала под стол или салфетку? Опять замечала. А потом ругалась — громко, обидно. Родителей не было дома, и если бы они видели это, то уж точно заступились бы за нее. Мама всегда была мягче, а папа не выносил, когда с его принцессой вели себя так грубо, но сейчас бабушка была полноправной хозяйкой положения, и никакие мольбы не действовали. Юнсо капризничала. Необычно для нее, ведь раньше с ней всегда можно было договориться. Но не сегодня. Бабушка, казалось, надела броню, и не собиралась сдаваться. Вердикт был ясен: «Съешь кашу — делай, что хочешь». Обидевшись по-настоящему, Юнсо выскочила на балкон. Теплый ветер взъерошил ее распущенные локоны. Накануне вечером она специально попросила маму заплести ей косу — чтобы утром, когда распустит, волосы красиво волнились. Ей хотелось понравиться Кенджуну, хоть он и без этого обожал ее. Даже растрепанную, с грязными коленками и в застиранной футболке, он всегда находил, что сказать: «Ты как принцесса». И от этого внутри все нежно таяло. С балкона она увидела его. Он сидел на скамейке с родственниками, но взгляд был прикован к ее подъезду. Не отвлекался, не смеялся с другими. Он ждал ее. Юнсо широко улыбнулась — он правда ждал. И от этого внутри защемило — в хорошем смысле. Впервые в жизни ей захотелось сбежать из дома по-настоящему. Выскользнуть тихо, на цыпочках, чтобы бабушка не услышала, и рвануть к нему, взять за руку, спрятаться — туда, где их никто не найдет. Это было бы неправильно, но бабушка сама виновата. Она отнимает ее время с Кенджуном — самое драгоценное. Юнсо уже повернулась, решив действовать, как вдруг из кухни донесся тяжелый шаг. В дверях появилась бабушка — хмурая, как грозовая туча. Юнсо, закинув голову, попыталась изобразить невинность, но на бабушку ее милые глазки не действовали. Не такая она, как родители. — Что за противный ребенок, а? — бабушка резко схватила ее за локоть, заталкивая обратно в квартиру. Юнсо едва удержалась на ногах. Слезы подступали, и не от боли, но от унижения. Но все стало хуже. — Сколько раз мне говорить — съешь эту гребаную кашу! — рявкнула женщина, и в следующую секунду тарелка полетела в пол. Осколки, овсянка — все взорвалось у ее ног, задев икру. Юнсо резко вскрикнула и, наклонившись, увидела, как по коже потекла тонкая струйка крови. Царапина была не глубокой, но болезненной. Кровь быстро залила ее любимые балетки — те самые, с бантиками на носиках, украшенные блестящими сердечками и подаренные папой на день рождения. Сердце сжалось — обиднее всего было именно это. Не боль, не страх, а испорченный подарок, который она так берегла. Нижняя губа дрожала. Слезы текли по щекам, будто рвались наружу сами. — Чего ревешь, маленькое отродье? — процедила бабушка. — Моя дочь воспитала нытика. Ударить тебя нужно, чтобы урок усвоила: при мне слез не будет! Но Юнсо не ждала, пока слова станут действием. Она не могла. Она знала, что единственный, кто сейчас может ее защитить — это Кенджун. Ее рыцарь, ее любимый друг. Хотя… нет. Он не просто друг. Она как-то раз пообещала выйти за него замуж, а он попросил, чтобы Юнсо исполнила свое обещание. Она кивнула — серьезно, с полной уверенностью. Если и быть с кем-то в будущем, то только с ним. Юнсо выскочила из квартиры. Позади послышалась ругань, грубые выкрики, но она даже не обернулась. Неслась по лестнице, словно за ней гналась буря. Смахивала слезы, ведь ей не хотелось, чтобы кто-то видел ее такой. Только когда она будет с ним, можно будет разреветься по-настоящему. Оказавшись в вестибюле, Юнсо не сбавила бег. Тяжелое дыхание вырывалось из груди, а сердце, казалось, вот-вот выскочит наружу. Охранник, который уже давно звал ее по имени, был вынужден встать у нее на пути. Присев на корточки, он мягко обхватил ее хрупкие плечи и встревоженно перевел взгляд на алую дорожку крови, что тянулась за ней по полу, а затем — на ее заплаканное, перекошенное от боли лицо. — Что случилось, деточка? — его голос дрожал, а глаза были полны ужаса и жалости, будто сердце его только что раскололось на крупные, не склеиваемые осколки. — От кого ты убегаешь? Юнсо судорожно вытерла мокрые щеки своими маленькими ладошками, ощущая, как наваливающаяся истерика снова стремительно затапливает ее изнутри. — Не сейчас, дядюшка Мунсу! Мне срочно нужно к Кенджуну! — выкрикнула она, не в силах сдержать дрожь в голосе. — Погодь же, малютка! — крикнул он вслед, но Юнсо уже вырвалась из его рук и снова сорвалась в бег. Улица встретила ее теплым порывом ветра, что подхватил и растрепал ее волнистые пряди. Летнее солнце клонилось к горизонту и уже не жгло безжалостно, а птицы щебетали над головой, словно нарочно контрастируя с болью, что рвалась наружу. Юнсо мчалась туда, где совсем недавно видела Кенджуна с балкона. Но не добежав, врезалась в чью-то высокую, внушительную фигуру. Она попятилась, задрав голову — перед ней стоял Сонджэ. — Дядя Сонджэ! — всхлипнув, подбежала она ближе. — Пожалуйста, скажите, где Кенджун? Он знает. Он — его отец. Мужчина окинул ее пристальным взглядом: заплаканное личико, ссадина на ноге, кровь. Но не выказал удивления, сделав вид, что ничего нет. Наклонился, опускаясь на уровень ее глаз, и с каменным выражением лица сказал: — Он не придет к тебе. Словно кто-то резко сжал ее сердце. Юнсо замотала головой — упрямо, до боли в шее. — Зачем вы врете мне, дядя Сонджэ? Он всегда приходит ко мне! — Думаешь, ему это интересно? — с оттенком грусти в голосе покачал он головой. — Кенджун сам сказал мне, что предпочитает компанию Соми. Эти слова ударили, как пощечина. Воздух выбило из груди. Юнсо пошатнулась, сделала несколько шагов назад, глаза расширились от потрясения. Она даже на миг решила, что упадет, но каким-то чудом удержалась. — Этого не может быть… Он бы никогда… Он бы не дружил с той, кто плохо ко мне относится, — пробормотала она, снова отрицательно покачав головой. — Не надо лгать… — Смотри сама, — сказал Сонджэ и сделал шаг в сторону. За его спиной открылась картина, от которой у Юнсо все внутри сжалось. Кенджун, ее Кенджун. И Соми, держащая его за руку — так, как всегда держала Юнсо. Он не улыбается, но и не отстраняется. Вокруг взрослые с одобрительными улыбками переглядываются, будто эта сцена им давно знакома. Родители Соми что-то говорят детям, слова не доносятся, но и не нужны — и так все ясно. Сонджэ опустился на корточки рядом с Юнсо, наблюдая за этим спектаклем. Только если ее взгляд был полон боли и несказанного предательства, он, казалось, получал от происходящего извращенное удовлетворение. Юнсо сжала губы, стараясь не издать ни звука. Это было даже больнее, чем грубые слова бабушки. — Ее родители хотят поженить их в будущем, — не без нотки удовольствия продолжил он. — А кто я такой, чтобы мешать? По-моему, они прекрасно смотрятся вместе. А ты как считаешь, Юнсо? Он ждал ответа, но она смотрела только на Кенджуна. Безотрывно. Глаза дрожали от слез, размывая все перед собой. Она едва успевала моргать, чтобы капли скатывались по щекам, а не застилали взор. Кенджун не выглядел счастливым. Он просто стоял. Не теплый, как с ней. Не живой. Но и не сопротивлялся. И тогда Юнсо почувствовала, как внутри нее что-то ломается. Беззвучно, беспощадно. Как будто кто-то вырвал частичку ее души и оставил пустоту. — Я знаю эту боль, — тихо произнес Сонджэ. — Когда смотришь со стороны на того, кого любишь, а он уже принадлежит другому. Поверь, я знаю. Юнсо не понимала, чего он добивается, зачем говорит все это. Она была слишком мала, чтобы осмыслить каждую подоплеку, но достаточно взрослая, чтобы чувствовать: это несправедливо. Это — больно. И тут Кенджун посмотрел на нее. Их взгляды встретились. В его глазах вспыхнул огонь — узнавание, тревога, что-то яркое. Он ожил. Но радость сразу померкла, стоило ему заметить ее слезы и кровь на ноге. Он дернулся, вырвал руку из ладони Соми, сказал что-то короткое взрослым, и бросился к Юнсо. Сонджэ лишь тяжело выдохнул, раздраженно цокнул языком и встал. Он смотрел, как его сын подбежал к Юнсо, как большими пальцами бережно смахнул дорожки слез с ее щек, как спросил с тревогой в голосе, что случилось, как прижал к себе, поцеловав ее в висок. Он все это видел, но за его лицом не таилось ни одной читаемой эмоции. Юнсо положила ладони на его грудь и медленно оттолкнула. Он нахмурился, не понимая. — Что такое, моя милая? Что не так? — в голосе звенела тревога. Она улыбнулась сквозь слезы — улыбка хрупкая, как стекло. Безрадостная, горькая. — Предатель, — прошептала она и отвернулась. И в тот миг что-то в них обоих умерло. Навсегда.

Настоящее время

Юнсо не сразу поняла, что плачет. Только когда теплые слезы начали стекать по вискам, впитываясь в распущенные черные волосы, осознала, как сильно сжимается сердце. Потолок перед глазами плыл, словно над ней нависла водяная гладь, и каждое воспоминание било током. Столько лет прошло, а боль все еще свежа. Как будто все это случилось вчера. Когда она тогда ушла прочь, запутавшись в собственной обиде и отчаянии, ее нашел Мунсу. Она уже не сдерживалась, рыдала навзрыд, пока истерика не смяла ее дыхание. Оно стало рваным, спутанным, и вскоре начался приступ. Мунсу до сих пор вспоминает тот день с комом в горле. Он винил себя, что не пошел за ней сразу, но оправдывался тем, что был занят ссорой с ее бабушкой. В те минуты он несколько раз назвал ту женщину сумасшедшей, злясь на ее холодность и равнодушие. С тех пор он не отходил от Юнсо ни на шаг, пока не вернулись ее родители. Он был рядом, когда Кенджун, снова и снова, пытался приблизиться. Юнсо кричала, умоляла его уйти, а когда мальчик не отступал, Мунсу силой выдворял его из квартиры. И все же она знала: дядюшка говорил с Кенджуном. Объяснял, просил оставить ее в покое. Ради нее. Кажется, тот день был для Мунсу одним из самых страшных в жизни. Он выглядел как человек, увидевший смерть. Бледный, с дрожащими руками и мутным взглядом. Когда родители Юнсо наконец прибыли, он с трудом сумел изложить им случившееся. Юнсо потом не раз навещала его. Приносила конфеты, просила прощения, а он всякий раз обманывал ее, заставляя съесть сладости самой, и повторял, что все в порядке. Как будто и правда верил, что все можно будет поправить. Наверное, именно тогда его отношение к Кенджуну изменилось. Он злился. За слезы, за приступ, за то, как девочка рыдала у него на руках с такой болью, будто ее сердце резали на куски. После этого бабушку больше не подпускали к ней. Аерин, мать Юнсо, твердо решила: та недостойна общения с внучкой. Позже она спокойно объяснила дочери, что бабушка была такой всегда и меняться уже не сможет. Кенджун пытался наладить контакт. Протягивал руку, искал взгляд, искренне старался, но Юнсо была непреклонна. Она не хотела его слышать. Первое время ей было больно даже просто видеть его. Особенно — Соми, с этой наглой ухмылкой, будто все происходящее было игрой, в которой Юнсо заведомо проигрывает. Можно было бы сказать, что это все несерьезно. Ей было шесть, но даже тогда она ощутила предательство. Горькое, жгучее, и оно не отпускало долгие годы. Потом все начало утихать, жизнь потекла по-новому. Она научилась жить без него. Да, ловила его взгляды, но упорно отводила глаза, не позволяла себе ни шага назад. Единственный раз, когда она снова впустила его — это был день похорон отца. Она не станет врать: тогда, в его объятиях, было спокойно, тепло и надежно. На короткий миг Юнсо забыла обо всем, даже о трагедии, от которой ломалось ее детство. Тот день стал последним. Последним, когда он поцеловал ее в висок. Последним, когда крепко прижал к себе и прошептал, что она ему дорога, что он нуждается в ней. Последним, когда он был тем самым Кенджуном. Потом он будто отрекся от себя, связался с плохой компанией. Юнсо видела, как он стоит в стороне, наблюдая, как других обижают, — хотя раньше всегда был справедливым и за всех заступался. Он сам не причинял вреда, но и не мешал. Стал старше, умнее, хладнокровнее. Лидер, к которому прислушивались. Он будто знал: его авторитет — это его сила, и пользовался этим. С Соми все закончилось, когда в их класс пришел Джунхи. Она переключила внимание на него, как будто Кенджун был просто временной игрушкой. Кажется, ему было абсолютно все равно, но Юнсо взбесилась. Как Соми могла сначала украсть его, посеять раздор, а потом просто бросить? Ей было двенадцать, когда она впервые подралась с этой чертовкой. Тащила за волосы, ударила головой о стену, и почувствовала удовлетворение. Джунхи тогда разнял их. Все решили, что дело в нем, но Юнсо знала: она ударила из-за Кенджуна. Сближаться с ним снова она не собиралась. Наоборот — отдалялась, надеясь забыть все, как страшный сон, но не выходило. Она даже обратила внимание на Джунхи. Заменила одного другим? Возможно. Она видела, как Соми тянется к нему — и не смогла не сделать то же самое, что когда-то сделали с ней. Забрала. Но беда в том, что она не хочет. Думает о Джунхи и не чувствует ничего. А когда он почти поцеловал ее, первой мыслью было — отвратить, оттолкнуть. Тогда возможно нет, но теперь… теперь ей хочется плюнуть ему в лицо. Потому что только Кенджун может ее целовать. Когда он увидел их вместе, все в ней дрогнуло. Ее охватило чувство вины, будто она предала его. Хотя все давно кончено… верно? На двух стульях не усидеть, Юнсо знала это. Слишком глубоко зарытая любовь делала ее слабой. А ситуация с Джунхи только путала. Раньше глупые насмешки Соми ее не трогали, но сейчас все могло стать по-настоящему страшным. С тяжелым вздохом она прикрыла глаза. Что ж, видимо, для того, чтобы признаться себе во всем этом, ей и правда нужно было напиться до беспамятства. Ее мутит. Кровать вертится под ней, как карусель. Голова пульсирует в ритме боли. Она тянется к телефону, щурясь: почти три часа ночи. Проснется она, скорее всего, ближе к обеду. Слабый стон срывается с губ, когда она проверяет, ответила ли мама. Пусто. Затем — чат с Кенджуном. И, не в силах сдержать пьяные эмоции, Юнсо пишет: Юнсо: Я скучаю. Пальцы дрожат. Она отбрасывает телефон в сторону, переворачивается на живот и, спустя какое-то время, все-таки засыпает.