Постель
11 мая 2025 г., 15:00
Обиднее того, что в переговорной тебе не хватило места — лишь только коситься на кресло, пустующее уже добрые минут десять, и понимать две простые истины. Во-первых — что его он уж точно не займёт. Это не вперёд Холодова рваться или даже Майского на последних сантиметрах нагло теснить. Толя не настолько сумасшедший. А во-вторых — что Галина Николаевна вновь присаживаться не собирается. Вроде как.
И всё же особо печалиться по этому поводу Ломов не спешит. И даже не считает нужным. Всё-таки именно из-за их с Алисой опоздания на заранее намеченное совещание и его неискоренимой галантности, а ещё — из-за ограниченного числа посадочных мест в переговорной, он имеет сейчас в полной мере законную — и ни кем не обжалываемую — возможность быть в неумолимой от Жаровской близости. Парень буквально-таки возрастает у неё за спиной, опираясь на спинку занимаемого ею кресла, и то и дело покачивает её из стороны в сторону. Со стороны — почти что незаметно. Внутренне — откровенно наслаждаясь этим моментом и лёгкой улыбкой, с которой Алиса порой вспархивает на него взгляд.
— Все молодцы, — заключает Рогозина, уже по которому разу взглянув на часы, а следом устремив взгляд куда-то вдаль коридора. — Можете быть свободны. До завтра!
Полковник подхватывает со стола записную книжку, а уже через пару мгновений кажется, что Рогозиной и вовсе не было в стенах переговорной. Следом удаляются Тукаев с Даниловым, причём последний тут же прижимает к уху мобильный и расплывается в мечтательно-счастливой улыбке. Тут давать три попытки угадать вызываемого абонента — сплошная насмешка.
— А вы чего замерли? — спрашивает Соколова, уже почти что в дверях развернувшись к экспертам и окинув их внимательным взглядом. — Если начальство сказало: «свободны» — значит, свободны! А то в противном случае новой работёнки подкинут, — понизив голос до заговорщицкого полушёпота, добавляет Юля.
— Да ладно, Юль, — рассекает рукой воздух Субботин, а следом приобнимает возлюбленную за талию и делится с ней какой-то такой загадочно-непонятной улыбкой… майор, впрочем, разбирает всё безошибочно и молниеносно. — Может, им посидеть больше негде, — многозначительно добавляет он, кивнув в ответ на какие-то её неозвученные слова. — Поехали домой. А вы тут не балуйтесь! — бросает Лёня спешно, чтобы уже через миг переступить вместе с Соколовой порог переговорной и удалиться навстречу прекрасному вечеру.
— А я раньше думал, что прикольный служебный роман только у Новосельцева с Калугиной может быть, — отмечает вдруг Ломов, проводив сладкую оперскую парочку не то по-белому завистливым, не то попросту восхищённым взглядом.
— Потом что-то поменялось? — не спеша развернуться вместе со стулом — так ведь Толика придётся дёрнуть и от спинки своего кресла отстранить — Алиса вновь вспархивает на напарника взгляд. На сей вот только раз не спеша почти что тут же отвести его в сторону, а, напротив, задерживая надолго. Как будто бы изучая Ломова с нового ракурса.
— Потом я в ФЭС работать пришёл, — пожимает он плечами, сам не замечая, как губы его по-новой дрогают в улыбке. — И не только пришёл, но и в полной мере обжился. Так что наблюдение моё имеет обширную базу.
Алиса улыбается, представляя, будто бы вся эта его болтовня и впрямь была бы изложением невероятно сложного и неизменно важного научного эксперимента, тихонько хихикает, не удержавшись от ярких образов псевдо-серьёзных защит, конференций и всего прочего о внутриФЭСовских служебных романах… а когда чуть встряхивает головой, отгоняя красочные картинки, по одному только Толикову отрешённо отведённому в сторону взгляду и чудаковатой улыбке понимает, что его тоже унесло всё в те же дебри.
— Знаешь, Толь… — таки крутанувшись на кресле, Жаровская получает возможность с куда большим удобством взглянуть на товарища. — Может, твоя проблема в том, что ты считаешь, что служебные романы прикольными должны быть?
— Думаешь? — с полной серьёзностью хмурит брови парень.
— Ну, как вариант, — пожимает она плечами, на самом-то деле и не зная, какие аргументы приводить. Вроде бы понятно всё совершенно, но как объяснить… всё совсем так как на уроке русского — просто чувствуешь, что нужно ставить тут запятую, и пожимаешь плечами, не зная, что ответить на вопрос о том, по какому же правилу это делается. — Все за любовь борются, комфорт внутренний… я не знаю, за гармонию и принятие чужих принципов. А ты прикольностью это измеряешь.
— Ты непременно права, — кивает Ломов, не отводя глаз. А после всё же словно тушуется от этого своего не иссякающего внимания и, махнув рукой в сторону выхода, переключается: — пошли-ка правда собираться. А то не хватало нарваться на уже не нам предназначенную работу.
--
— Ты за правило, что ли, решил это взять? — усмехается Жаровская, когда створки лифта за ними закрываются, а следом Толя нажимает на кнопку остановки кабины. Причём делает он это совершенно решительно — внешне во всяком случае, а большего она считать оказывается попросту не способна. Не то место не то, не то времени оказывается критически мало. Вместо ответов, объяснений, каких-либо комментариев и прочей дребедени Ломов делает, по правде говоря, крохотным показавшийся широкий шаг. Словно бы похолодевшими пальцами обжигает кожу на её щеках и, пока Алиса и сообразить-то ничего не успевает, не то что предпринять, накрывает её приоткрытые губы поцелуем. Каким-то скомкано-нетерпеливым. Одновременно требовательным и робким. Словно бы опасением пропитанным. Торопливым и буквально дурманящим. И при всём этом — трепетно-нежным. — Ты… ты чего? — выдыхает Жаровская, не спеша выпутаться из объятий так бесцеремонно укравшего её поцелуй парня. Ошарашенно хлопает ресницами и словно бы наяву продолжает ощущать прикосновения его губ. — Ты мне очень нравишься, — шепчет Ломов, боясь её спугнуть. И всё же парень «шагает» дальше — подушечками пальцев скользит по Алисиным милым косичкам, заправленным за ухо, да лбом прижимается к её лбу, сминая спавшие на лицо кудряшки и так по-новому ощущая её горячее, сейчас чуть сбитое дыхание и нотки ненавязчивых духов. Каких-то сказочно-цветочных, как будто бы в простирающееся сразу во все стороны цветущее поле их обоих переносящих. Алиса прикрывает глаза, будто бы в полной мере желая рассмотреть эти картинки, и позволяет себе нежиться в Толиных бережных руках. — Проводишь меня до дома? — спрашивает почти что неслышно. И тут же запинается, словно бы не договорив — одновременно и за толком необдуманный порыв саму себя ругая, и боясь от Толи отказ услышать. Как будто бы его уход на попятную может быть логичным в разворачивающейся истории. Впрочем… Да нет, это ведь не сюжет из-под пера ирода-сценариста. — Обязательно, — успевает кивнуть Ломов, прежде чем ощущает Алисины губы на своих. Такие нежны, такие волнующие…--
Как от неверия, но всё же — от наслаждения прикрывая глаза, Ломов бережно скользит руками по её бархатистой коже. Совершенно уверенно, как будто это не он медлил столько бесконечностью показавшихся недель, незаметно поглядывая в Алисину сторону да оказывая ни к чему не обязывающие знаки внимания — предложить чашку чая, взять себе более грязную часть работы, придержать лифт, уже сам опаздывая к Рогозиной на доклад… и словно не он стеснялся совсем недавно, касаясь её губ поцелуями — в слепом пятне ФЭСовской парковки, на эскалаторе в метро… одновременно сердясь на Алисин отказ вызвать такси и в то же время мысленно благодаря её за эту возможность говорить потом — если вдруг такое потребуется — что это был далеко не стремительный порыв, о котором у них совершенно не было времени поразмыслить. В пути они уж точно придумали бы аргументы для отказа. Если бы в самом деле этого захотели. — Я был уверен, что ты меня пошлёшь, — шепчет Ломов, прижимаясь грудью к Алисиной спине и губами касаясь волн её волос. — Я всё ещё могу это сделать, — тая в его объятиях, со смешком бросает в ответ Жаровская. Чуть разворачивается в Толину сторону — совершенно не желая из объятий его бережно-нежных хоть на миг выскользнуть — и, уловив его опасение и как будто бы даже страх всё, едва начавшее развиваться, потерять, вместо первоначального желания рассмеяться выдаёт с томностью и явными нотками приказного тона: — хорош болтать, Ломов! Не на литературном вечере. — Как скажите, миледи, — он отступает на какой-то считанный шаг, рук своих с её тела не убирая, и, не в силах оказываясь таить улыбки, театрально кивает — кажется, даже пятками невидимых ботинок ударяет друг о друга. Совсем как в каком-нибудь советском кино. — Дурачьё! Легонько толкнув Толика в бок и поспешно развернувшись к нему лицом, девушка всё же заливается смехом. Таким жизнерадостным, что комната будто бы наполняется солнечным светом. Таким сладостно-звонким, что слушать Ломову хочется не менее вечности — совсем как соловья в по-настоящему тёплые деньки. Таким неповторимым… тут же получающим прописку в списке согревающих сердце ассоциаций. Алиса смотрит на него неотрывно, совсем забывая, что сама ещё миг назад торопила. Впрочем… не гонка по дистанции у них всё-таки, а первый совместный вечер. — Вообще мне казалось, что в реальности служебные романы ни к чему, — признаётся Жаровская и вместо многоточия оставляет поцелуй в уголке Толиных губ. — А потом ты попала в ФЭС? — улыбаясь, спрашивает Ломов. И Алиса с облегчением выдыхает — всё-таки она запоздало подумала, что брякнула совершенно не то, и не смутившийся Толя — лучшее, что могло произойти. — Точно, — кивает в ответ, нетерпеливо и нерешительно комкая край его кофты. — Я благодаря ФЭС вообще разное переосмыслила. И приобрела многое.--
Когда Алиса прижимается к его груди, дыханием опаляя кожу, Толя явственно понимает, что никогда и ни с кем ему не было так приятно лежать в одной постели. На пару разгорячёнными, взмыленными, будто бы только по происшествии времени осознавшими, что всё — от первого прикосновения губ до сладостного стона в два голоса — не плод воображения или издевательство слишком яркого сна. Это реальность. Самая настоящая реальность, разделенная ими поровну, прочувствованная каждой клеточкой тела. В единое переплёвшая судьбы. Их судьбы. — Если это сон, то я хочу, чтобы он длился как можно дольше, — проскользив пальчиком по его груди, отмечает Жаровская. Чуть смущаясь и вместе с тем сияя непередаваемой по яркости искренностью. А ещё — наслаждением. Безграничным и до последней нотки вкуса прочувствованным. — А я думал, что я лучше сна, — как будто бы с обидой отзывается Ломов, но всё же больше мгновения этой эмоции не выдерживает. Проходится ладонью по её руке, сжимает ладошку и, поднеся к губам, целует. — Но если тебе так хочется — могу и сном побыть. — Интересное предложение, — отражая его улыбку, Алиса заглядывает Толе в глаза. — Я подумаю над ним, ладно? Скажем… до утра. Она соблазнительно смеётся, нависая над Толиком и как-то напрочь забывая, что лёгкая ткань покрывала не способна держаться на её теле без посторонней помощи. Довольно улыбается, ловя каждое его прикосновение к своему телу. И, кажется, в мечтаниях своих, о которых ещё и заикнуться не успевается, уносится в какие-то дальние дали. Там Ломов неизменно рядом, вокруг ненавязчиво мелодия играет и птичье пение раздаётся, распускаются поля цветов, и расцветает всё пуще и пуще гармония, уют и несказанное удовольствие. Эксперты не замечают, кто первым тянется за поцелуем. Лишь только с упоением прижимаются друг к другу, волос касаясь, оголённых тел и буквально сердец и душ друг друга. Как-то сказочно всё, как не взаправду… оттого и приятнее вдвойне — потому что реальность. — У тебя ведь есть что-нибудь для укладки? — как будто бы совершенно невпопад спрашивает Ломов, от губ возлюбленной через силу отрываясь и как скульптор своё лучшее творение подушечками пальцев фигуру её вырисовывает. — А ты сомневаешься? — девушка спрашивает с так и звенящим почти что вызовом. Нижнюю губу соблазнительно прикусывает да всё норовится край покрывала окончательно с партнёра стянуть. Тот, так и продолжая как заворожённый вглядываться в глаза напротив, безо всяких сомнений в ответ мотает головой. — Просто собираю побольше аргументов для того, чтобы ты позволила мне остаться до утра, — выдаёт Ломов безо всякой утайки. — Хоть до вечера, — улыбается Жаровская, чувствуя, как пылают её щёки. От удовольствия и совершенно немного — от смущения. Впрочем, причины этому искать и не приходится даже. Всё-таки ещё буквально сегодня утром они с Толей привычно болтали о переменчивости погоды, после спорили, кто будет разбираться с утопленным ноутбуком, выбирали обед из поблизости открывшегося ресторанчика, обещающего домашнюю кухню, смеялись над какой-то ерундой… а теперь лежат в одной постели, то и дело целуясь и совершенно точно не спеша в ближайшее время разрывать будоражуще-нежных объятий. — Боюсь, Николай Петрович не оценит такие наши планы, — отмечает парень. А после поцелуй отпечатывает у подруги на плече. — А вот с перерывами… все дни и ночи в полном нашем распоряжении.
