Отсчёт от весны

      — Вообще мы практически ничего в городе и не посмотрели, — не скрывая сожаления, заключает Соколова.       — Только вон, — кивнув на заложенный гостинцами стол, продолжает за напарницу Лёня, — вокруг и внутри пряничной фабрики изучили всё, что можно. И что нельзя — тоже, — добавляет он, припоминая, как их не хотели сначала пускать на производство, после утверждали, что вот эта самая, привлёкшая внимание коморка не открывается уже лет десять — потому что ключи потерялись, в перерывах ещё что-то такое же было… в общем, побывали опера везде, где необходимо было.       — И то только потому, что убийства в непосредственной близости были, — уточняет Юля. — Так бы чёрте ж два мы что посмотрели! А так — и как делаются, и где хранятся… Субботину вон, — с недовольством бросает она, — даже в росписи одного из пряников предлагали поучаствовать.       — Юль, ну перестань, — морщится старлей в недовольстве, и всё же лёгкие нотки виноватости проскальзывают в его голосе. Хоть и не виноват он ровным счётом ни в чём. — Во-первых, я сразу отказался. А во-вторых, эта дамочка не только ко мне пыталась клеиться, а вообще к каждому представителю мужского пола, в поле её знания оказавшемуся.       Соколова с театральностью кивает в ответ на его слова, как будто бы показать намереваясь, что не верит ни единому его аргументу, и так же показательно глоток чая делает, выглядывая куда-то в коридор… но на деле же не сомневается в Лёньке ни на миг и с уверенностью утверждать может, что он сам понимает безоговорочно — она просто смеётся, и никаких попыток заглаживания ситуации предпринимать не нужно. Как будто бы в подтверждение этому Субботин улыбается, взглянув на возлюбленную, и продолжает, обращаясь к с аппетитом откусывающему пряник Толе:       — Думаем теперь как туристы в Тулу съездить. Приятный вроде как город, красивый.       — Это хорошо, что убийца не отбил у вас восприятие городской красоты, — отмечает парень, подливая себе новую порцию ароматного чая.       — Знаешь, если бы все преступники перебивали красоту города, — философски начинает Лёня, — никуда на Земле уже давно невозможно было бы поехать. Где маньяк, где грабители какие отмороженные, где детоубийца… даже самый безлюдный уголок планеты имеет свою трагедию!       — Ничего себе вас тут разговоры! — доносится от порога, и три пары глаз тут же взметаются в ту сторону. — Высокофилософские. Ничего, что я тут к вам с банальным желанием перекусить?       — Ты очень даже вовремя! — отмечает Юля и невольно переводит взгляд на Ломова, сидящего напротив, неотрывно следящего за Алисой и буквально-таки не способного утаивать улыбки.       — О, прянички! — восклицает Жаровская, быстрыми шагами оказываясь уже возле стола-стойки.       Девушка склоняется около плеча проводившего её взглядом и вновь развернувшегося лицом к столу Ломова, как будто бы невольно касаясь его грудью, и внимательно-выбирательным взглядом осматривает всё разложенное богатство. А рассматривать и впрямь находится что — пряники в ФЭСовском буфете оказываются едва ли не все, что существуют в мире. Привычные прямоугольные — но с не встречающимися в магазинах вкусами: слива, чёрная смородина, шоколад, тыква, цукаты. Всевозможных форм — тут и во много раз превосходящий реальные размеры рубль, и петушок, и ёжик с букетом, и полноразмерный пистолет — наверняка Тульский-Токарев. Находятся среди всего множества и вовсе интересные экземпляры: подкова с надписью «на счастье», чайник с пожеланием хорошего настроения, сердце с красочной надписью «совет да любовь» и милыми цветочками, расписной Тульский Кремль… словом, глаза разбегаются только так. Ещё и какие-то пряники порезаны оказываются на удобные кусочки, а какие-то блещут своей красотой в полной мере.       По итогу Жаровская с аппетитом почти что буквально облизывается, а после решительно сжимает запястье Толиковой локтём в столешницу упёртой руки и, потянув немного на себя и воспользовавшись тем, что Толя не успевает среагировать, откусывает кусок от его пряника. Мёд, имбирь с корицей… и, конечно же, яблочко. Удовольствие она получает двойное.       — Алиса!       — Чего тебе, жалко? — вскидывает бровь Жаровская. — Кусочек-то всего откусила. Вкусный очень пряник. А чай есть? — спрашивает она, вновь устремив взгляд на стол, и Толик спешно сжимает в руке стоящую перед ним чашку и придвигает ближе, параллельно буркая:       — Свою чашку себе возьми.       Переглянувшись, Субботин с Соколовой не сдерживают улыбок. Не так чтобы пробуют даже… Глядя на этих двоих, никак иначе и не выходит. Ворчат чего, кусок пряника делят… а при всём при этом влюблённых взглядов друг от друга почти что не отводят, и нежного блеска в глазах даже и не думают скрывать. А ещё чего-то такого… невидимо-трогательного, необъяснимо-волшебгого… безошибочно считываемого и Лёней, и Юлей, и наверняка любым, кто оказался бы сейчас рядом.       — Слушай, — подставив возлюбленной сахарницу и протянув ложку, начинает Ломов, взглянув на Алису, — а, может, нам тоже в отпуске в Тулу съездить?       — Ты чего, забыл уже? — вопросом прилетает в ответ. — Вроде же в Челябинск собирались, — припоминает Жаровская, с легкостью перехватив Толин взгляд.       — Да? — спрашивает парень, хмуря брови. Уловка не помогает — и на ум совершенно не приходит, когда же они успели обсудить планы на отпуск. Особенно с учётом того, что совершенно не понятно, удастся ли отгулять его вдвоём в одно время.       — Ну а ты во время встречи чем слушал? — как будто бы собираясь ругать, но в тоже время совершенно добродушно спрашивает Алиса. — Георгий Константинович ведь предложил.       — Жуков? — не удержавшись, усмехается Субботин и тут же ловит поддерживающую его замечание Юлину улыбку.       — Ломов! — приосанившись, со всей гордостью заявляет Толя. — Папа мой!       — Вот такой мужик, — подняв вверх большой палец сложенной в кулак руки, не удерживается от комментария Алиса. Добавляет ещё, что мама у Толика прекрасная, окончательно вгоняя его одновременно в краску смущения и удовольствия. Он сначала коротко кивает, подтверждая её слова, а далее возвращается к теме вопроса:       — Чего-то я, видимо, упустил тот момент, когда за обсуждение поездки взялись… а вообще чего в Челябинске смотреть то? — с сомнением пожимает он плечами, но после всё же принимается припоминать. — Сказ об Урале если… это скульптура такая, на привокзальной площади встречает. Представьте себе каменную глыбу, — руками вырисовывает очертание над столом, — и из неё мужчина вырастает. Бородач такой могущественный. Богатырь-кузнец! По преданию его коснуться нужно и желание загадать — точно исполнится!       Внимательно выслушав Толю и по описаниям его даже мысленно прорисовав эту самую скульптуру из, вероятно, уральских легенд и древних сказаний, Алиса спрашивает возлюбленного со смесью серьёзности и улыбки:       — Ты загадывал?       — Не помню уже, — пожимает плечами парень. Как видится собравшимся — стушевавшись на миг и явно решив не рассказывать всей правды. Вместо этого тут же продолжает: — а ещё верблюд есть на Театральной площади. Символ города, между прочим!       — А вот я всегда знала, что Родина верблюдов — Челябинск, — не тая улыбки, отзывается Юля. — И на гербе наверняка ведь есть.       — А вот да! — Соколовой на удивление подтверждает Толя. — Зря ты, Юля, смеёшься. Века так с восемнадцатого горбатый на гербе. Верблюд, между прочим, — это символ торговли и процветания. Так что… — разводит руками Ломов. А Алиса тут же замечает:       — Не знаю уж, что там с верблюдами, но совершенно точно, что Курчатов откуда-то из-под Челябинска. И в городе отцу ядерной бомбы и мирной ядерной энергетики памятник установлен. Я доклад когда-то про него готовила, — поясняет Жаровская. — А памятник интересный. Стоят две стелы, — тоже принимается вырисовывать очертания в воздухе, — буквально-таки напополам разрывающие атом, а между ними — академик Курчатов.       Все собравшиеся перекидываются ещё парой фраз — об отпусках, путешествиях в другие города, о родных краях… и как-то параллельно с этим Толя с Алисой тянутся за пряником. Как по классике — из всего множества кусочков обоих привлекает один единственный. Ребята не то шуточно, не то в полной мере ожесточённо борются, по рукам друг друга хлопая, Субботин смеётся, всё же стойко пытаясь держаться, Юля же закатывает глаза и протяжно выдыхает.       — Да мы ведь всяких разных набрали, — объявляет она. По сути — и без того видное. — Всем хватит!       — Да, — кивает Лёня, поддерживая слова легонько толкнувшей его в бок избранницы. — Так что за пряники можно не драться. К слову про драться, — словно спохватывается опер и сверяется со временем. — Поехали, Юль? Мне обещали, что мы с Кострюхиным сможем переговорить. Вы тут только всё не понадкусывайте, — наставляет он, уже собираясь шагнуть к выходу из буфета, — другим тоже оставьте. И не ругайтесь, попугайчики!       — Почему попугайчики? — с удивлением спрашивает Ломов, крутанувшись лицом к выходу, но опера уже скрываются за порогом. Алиса не сдерживает смешка и, с улыбкой взглянув на возлюбленного, объясняет:       — Потому что неразлучники.       — Зефирку будешь? — спрашивает Толя с улыбкой и готовностью рвануть за этими самыми зефирками. Всего-то к шкафчику у неё за спиной — но всё же.       — Нет, — встряхивает головой девушка, — пряник буду. А вот когда будет расследование на зефирной фабрике… — мечтательно протягивает Алиса и уже заносит ладонь над пряничным богатством, выбирая, кто же из всех тот самый. — Может, и экспертов на производство позовут.       — Держи карман шире! — вроде и усмехается, но в то же время не без огорчения. — Это на свалки да утянувшие расчленённые тела болота нас вызывают. А в остальном опера и сами как-то справляются.       — Ну, слушай, в лагерь детский нас ведь взяли. Двоих даже!       — Это исключение, — пожимает плечами парень. — А они, как известно, правила как раз-таки и подтверждают.       Толя косится на обречённо вздохнувшую Жаровскую — прав он всё-таки, в любом другом случае за несколько месяцев работы в ФЭС она бы уже насытилась работой в полях, а не с восторгом вспоминала бы всё одну и ту же вылазку… но у каждого свои задачи и свои служебные мечтания. Опера вон, напротив, с радостью порасследовали бы что-нибудь, не выходя из конторы. И пока Ломов поглядывает на неё, Алиса, выбрав симпатичный прямоугольничек большого печатного пряника, сжимает его в устремлённой вверх руке — как будто бы повторяет момент, когда-то случившийся в деревне Простоквашино с Печкиным, Галчонком и вызвавшей разногласия конфетой. Это же воспоминание приходит на ум и Ломову. Изловчившись — и воспользовавшись тем, что Алиса отвлеклась и задумалась об экспертной участи — он откусывает добротный кусок от её угощения.       — Э-эй! Толь, это мой пряник!       Слива… сладкая и совсем немного с кислинкой. На миг кажется, что никакого вкуса вкуснее этого он никогда и не пробовал. Спешно жуя, Ломов ни на миг не может утаить улыбки — смотрит на подругу неотрывно и буквально-таки наслаждается моментом.       — А чего, только тебе откусывать от чужих можно? — подбирая со стола отвалившийся кусочек пряника, резонным вопросом отзывается Толя. Ещё и смотрит так непоколебимо…       — Я кусочек откусила, а ты половину у меня оттяпал!       — И ничего не половину. Половина б была, — начинает парень и весь вытягивается, чтобы склониться поближе к прянику и к самой Алисе, — если б вот до этого завитка куснул, — рассмотрев кусок и что-то мысленно примерив, продолжает он и даже готовится поточнее указать.       — На своём показывай! — пресекает его попытку Жаровская. И насколько позволяет место — отодвигает в сторону руку с и впрямь неслабо надкушенным пряником. — Знаю я тебя — сейчас отломишь то, что не откусил.       — Да больно надо, — деланно фыркает Ломов. — Жадина!       Каждый из ребят собирается было продолжить, высказать что-то и про жадность, и про воспитанность, и, возможно, про то, что пряники — это не обед и ужин, чтобы отдавать его кому-то другому… но все реальные и гипотетические варианты продолжения не так чтобы серьёзного спора прерываются от порога забасившим Майским:       — Так, ребятня! Чего у вас тут такое происходит? На всю контору крик стоит!       — Он пряник у меня откусил! — спешит пожаловаться Жаровская, даже на миг не смутившись словам Сергея. Толик с возмущением и негодованием от того, что он сам не успел так быстро сориентироваться, тут же бросает в своё оправдание:       — Она первая начала!       — Стоп-стоп, — подходя ближе, показательно хмурится майор, а для верности и пущей убедительности того, что не обо всём ему знать охота, ещё и руками от экспертов отмахивается. — Не нужно меня в семейные разборки втягивать. Это вы сами разбирайтесь. И с пряниками, и с тем, кто больше виноват… не шумите только так. Там старушка-свидетельница чуть с приступом не слегла — подумала, что соседи её ожили и в ФЭС перебрались.       Эксперты как по команде или предварительному сговору открывают рты, не то возмутиться собираясь, не то разъяснить что-то, не то как на духу заверить, что ничего дурного ни старушке, ни кому бы то ни было другому они не желали. Но Сергей не обращает, как кажется, на это никакого внимания и, обойдя стол и плюхнувшись на свободное место, кивает на запасы и интересуется:       — Откуда у нас пряников столько? Вы Тулу, что ли, ограбили?! — псевдо серьёзно выпаливает он, до последнего намереваясь выдерживать строгость. Как выходит, вот только… — Имейте ввиду, в таком щепетильном, затрагивающем культуру вопросе и мои связи не помогут!       — Да это не мы даже, а Субботин с Соколовой, — поддерживая избранный Сергеем Михалычем градус, отзывается, сдавая товарищей, Толя.       И не то, чтобы он не готов прикрывать им (да и не конкретно им) спины и правдоподобные истории рассказывать во благо… просто практика показывает, что своим следует о неприятностях (и пусть сейчас — гипотетических) рассказывать. Всегда и в полном объёме. Меньше нервов повредится, да крови, возможно, даже и не прольётся, а ещё — обязательно решение правильное и максимально безопасное подберётся. В ФЭС своих не бросают.       — Они себе ещё и самовар прихватили, — поддакивает возлюбленному Алиса. А Майский тут же усмехается и буквально-таки оправдательный вердикт выносит:       — Ну, этим можно. Они злодея вычислили и обезвредили! Рассказывайте, чего тут по вкусам, — просит майор, кивнув на пряники, при виде на которые начинают разбегаться глаза.