Любит троицу

Как приятно просыпаться из-за запаха готовившейся еды! Еще даже не проснувшись, Сигма уже понимал, что Николай что-то готовит. Открыв глаза, он ожидал в очередной раз никого с собой не увидеть, но рядом с ним сидел Федор, погруженный в чтение. – Доброе утро, Сигма. Сигма не мог понять: и как только он его заметил? Неужели настолько идеальное боковое зрение? – Доброе утро, Федор. Несколько мгновений они провели в полной тишине, пока, наконец, один из них не решил заговорить. – Федор… – Да, Сигма? – отозвался Достоевский, отложив книгу в сторону. – Все-таки меня не отпускает одна мысль... – Какая же? – Разве твоя религия не запрещает тебе этого? – Что именно? Опять это прозвучало как издевка! – Связь... Связь с мужчинами. Разве верующим не предписано любить только женщин? – Да, и женщинам тоже? – Ты понял, что я имею в виду! Конечно, Федор понимал, что Сигма имел в виду. – Бог есть любовь, – процитировал Библию Достоевский. – Я не понимаю, как любовь может быть грехом. На слове «любовь» у Сигмы в груди что-то екнуло. Впервые он заговорил о любви! Да еще и в таком контексте! Многие назвали бы Федора еретиком, распространяющим лжеучение. Но в сознании Достоевского одно (вера в Бога) как-то уживалось с другим (с гомосексуальностью). Попеременно Сигма переводил взгляд от глаз Федора до его губ. Сам Достоевский выжидающе наблюдал за ним, не решаясь сделать первый шаг. – Обед готов! Сигма-кун, Дос-кун, вы просто с ума сойдете от того, что я вам приготовил! Внезапно заголосивший Николай заставил Сигму отпрянуть от Федора как от огня. – Ой! Простите, я вам помешал... Все-все, ухожу! Продолжайте заниматься тем, чем занимались! – Мы ничем не занимались! – начал оправдываться Сигма, но про себя добавил «к сожалению». Какой абсурд! Сигма не понимал, почему и он, и Достоевский так себя ведут. О каком стеснении и страхе идет речь, если они уже чем только не занимались? Дважды! Тем более Сигма не понимал, почему он так испугался появления Гоголя. Чего он там не видел? Благо, что за общим столом неловкости как ни бывало. Радостный Николай поставил перед Сигмой и Федором тарелки с ароматным красным супом. – Сигма-кун, прошу любить и жаловать – Его Величество Борщ. Традиционное... Как будто отсылаясь к старому спору, Достоевский и Гоголь на долю секунды с подозрением посмотрели друг на друга. – ... славянское блюдо. Сигме было так вкусно, что невольно задавался вопросом, почему Николай не выбрал карьеру повара. – Николай, Федор, я даже ни разу не спросил, чем вы занимаетесь... – начал Сигма, зачерпнув ложкой бульон. Наверняка они где-то работали. Не мог же международный терроризм быть их основным занятием! – Со мной все просто, – кивнул Федор. – Я занимаюсь делами в храме. Полагаю, ты уже догадался. – Да, действительно просто, – согласился Сигма. Тем не менее, он так и не понял, чем конкретно Федор занимался в храме... Навряд ли же несколько часов к ряду стоял на коленях и молился? – Сигма-кун, угадай, кем я работаю! Дос-кун, не подсказывай! Сигма задумался и как будто бы присмотрелся к Гоголю по-новому. Клоун, фокусник, человек с темным и непростым прошлым... Все это выдавало в Николае человека определенной профессии. – Ты комик? – Ничего себе! Сигма-кун, как ты быстро догадался! Теперь Сигма знал, чем они оба занимаются. Словно было разблокировано новое достижение. «Теперь вы знаете, чем занимаются люди, с которыми вы живете вместе». – Мне пора, – поднимаясь и убирая грязную посуду, сказал Достоевский. – Вернусь вечером. – Давай-давай, праведник. Замолви там за нас словечко! Два быстрых поцелуя в две головы – и Федор испарился, словно его и не было. Напевая незамысловатую мелодию, Николай укладывал грязную посуду в посудомойку. – Николай, я ведь могу спрашивать все, что угодно? – внезапно спросил Сигма. – Все, что угодно! – подтвердил Гоголь, заметно оживившись. – Как вы с Федором... Сблизились? – Наше сближение произошло очень быстро. Тогда я только-только узнал, что Федор жив…

***

В тот день Николай вернулся домой поздно. Тяжело вздохнув, он нервно расстегнул верхние пуговицы на черной рубашке. Дойдя до спальни, он включил свет и вздрогнул, заметив постороннего человека. Но страх и удивление продлились недолго – он признал в незваном госте того, кого ожидал увидеть в самую последнюю очередь. Увидеть живого Федора – словно увидеть привидение. – Здравствуй, Николай. – Дос-кун… Вне себя от радости Гоголь схватил его за руки, всхлипнув. – Мой дорогой друг, как я рад, что ты жив! Достоевский опустил взгляд на их сцепленные руки. Давно ходил слух, что Федор может убивать при помощи прикосновения. Но Николай не боялся. – Как ты... Как ты выжил? – Небольшой фокус. Трюки Гоголь уважал, и потому не стал спрашивать его секрет. – Не хочешь спросить, как я сюда попал? – Не сомневаюсь, что ты можешь проникнуть куда угодно, – вытирая слезы, рассмеялся Николай. Федору его слова польстили, хотя и были правдой. – Ты помнишь, на чем мы расстались? – Что-то припоминаю… – наигранно задумался Гоголь. – Ах да, вспомнил! Ты обещал меня уничтожить за то, что я пытался тебя убить. Секундная пауза. Как дикие звери, они бросились друг на друга. Целовались, кусались, облизывали лица друг друга – хотели то ли поцеловать, то ли съесть. Не зная стыда, руки рванно блуждали по всему телу. Оба так давно мечтали об этом, что напрочь потеряли голову. – Дос-кун, можешь убить меня... Но сначала отымей. – Как пожелаешь. Тогда все прошло настолько бурно, что Николаю впервые в жизни захотелось прикурить после секса. В процессе он так сильно прижимал к себе тело Федора, что у него заболели ноги. – Дос-кун… С надеждой он поднял глаза на довольного Достоевского. Ехидный, радостный взгляд – Гоголь видел его таким, когда ему удавалось кого-то перехитрить. Но Николаю было все равно, если Федор его использовал. Он был по уши влюблен. И не питал надежд. Это одноразовая акция – что-то несерьезное, по большей части произошедшее под всплеском сильных эмоций. Но моментом он хотел насладиться сполна. Лежа под общим одеялом, Гоголь, поглаживая, пальцами проводил узоры по его телу. Кожа, мышцы, кости. Порой он забывал, что Достоевский тоже был человеком из плоти из крови. В ответ Федор прикоснулся пальцами к его бедрам. – Старые мастера подливали бы друг другу яд в напитки, только бы заполучить тебя в качестве модели. – Ну, скажешь тоже! – смущенно отмахнулся Николай. – Получил, что хотел, а теперь комплиментами осыпаешь? – Разве ж я один этого хотел? – язвительно выгнул бровь Достоевский, взяв подбородок Гоголя в свои ладони. Федор внимательно рассмотрел лицо Николая, дольше обычного задержав взгляд на губах. А затем посмотрел ему в глаза. – Я сегодня впервые увидел твои глаза. Они такие же необыкновенные, как и ты. Как изумруды или сапфи… Договорить Гоголь ему не дал – он прижал его губы к своим, углубляя поцелуй так сильно, как будто хотел поглотить его целиком. – Ты носил траур по мне? – спросил Достоевский, кивая в сторону черных одежд. – Как я мог его не носить? На глубине разноцветных глаз Федор увидел такую тоску, что у него сжалось сердце. Но тоска эта была мимолетной! – Кажется, мы забыли, зачем мы тут собрались, Дос-кун… Как ты хочешь, чтобы я убил тебя? Застрелил, утопил, сбросил с высокого здания? Один раз я убил человека, задушив его ногами… Не хочешь так же? – Не смерть, а мечта. Оба рассмеялись, глядя друг на друга. – Николай, я не позволю тебе убить меня. Потому что я забираю тела тех, кто меня убивает. – Ты говоришь это всем, с кем проводишь ночь? Кто еще знает об этом? Твой сокамерник в курсе? Внезапно до Гоголя дошло. Он ожидал от Достоевского манипуляций и лжи. Но оказался совершенно не готов к его честности. – Почему ты рассказал мне об этом?! – Потому что мне захотелось. – И ты думаешь, что я настолько глуп, чтобы поверить в этот ответ? Посмеиваясь, Федор притянул его к себе. Влюбленный Николай пытался сохранить самообладание, но ему хотелось растаять. – Ты далеко не глуп, Николай. Твой ум блестящ. Непредсказуемый. Авантюрный. Уникальный. Слышать похвалу от Достоевского! Даже если он его обманывал, Гоголь был рад обманываться. – Я рассказал тебе об этом не потому, что мы переспали... Хотя, признаться, этот секс стоил такого секрета. – Тогда почему? – Потому что ты один из самых интересных противников, что у меня были. Не хотелось бы тебя так глупо потерять. Это прозвучало почти как признание в любви! Николаю хотелось его расцеловать с головы до пят, но он ограничивался коротким поцелуем в губы. – Дос-кун, я совершенно не против того, чтобы ты оказался в моем теле! – Правда? Надо же, я собирался сказать тебе то же самое. – Так ты… – Да. – Дос-кун, ты манипулятор и обманщик! Держу пари, ты специально мне соврал про свою способность, чтобы я был с тобой нежнее... – Ты свободен завтра вечером? Глаза Гоголя засияли – для Достоевского он был готов освободить любой вечер.

***

Воспоминания были приятными. Сильно вдаваться в подробности, естественно, Николай не стал. – Да как-то знаешь, все так быстро завертелось-закрутилось… А потом бац и живем вместе!