Любит троицу

В «Небесное Казино» Гоголь стал захаживать так же часто, как к себе домой. Увидев Николая на пороге, Сигма жестом попросил подчиненных его подождать. – Сигма-кун, мне срочно нужна твоя помощь! Вопрос жизни и смерти! – Не здесь. Сотрудники казино хитрым взглядом проводили их до дверей кабинета. Во взгляде половины из них читалось «так мы и думали». Глаза их зажглись – ура, сплетни! – Как вы думаете, кто сверху, а кто снизу? – шепотом спросил один из официантов. – Не знаю, кто сверху, но снизу босса точно мы, – вздохнула одна из крупье и вернулась к работе. – Вы еще принимаете ставки? – прокашлявшись, спросил у них заместитель. – И на кого же ты хочешь поставить? – усмехнулся официантка. – На этого или на другого? – На них обоих, – ответил заместитель, скрытно протянув стопку денег. – Да ты с ума что ли сошел? Совсем от работы шарики за ролики заехали! Не буду я принимать твою ставку! – И все-таки... По правилам я могу ее сделать. Со скрипом, но ставку помощника Сигмы все-таки приняли. Все проводили его удивленным взглядом – ну что за чудак-человек! – Что стряслось? – спросил Сигма, едва дверь за ними закрылась. – К чему такая срочность? – Я бы не стал отвлекать тебя из-за мелочи! – оскорбился Гоголь. – Дос-кун меня заблокировал… А мне с ним кровь из носу нужно обсудить кое-что важное! – Что ты натворил? – Ну почему ты так плохо про меня думаешь! – обиженно фыркнул Николай, скрестив руки. – Ну, подумаешь… Скинул пару фотографий. Догадаться, какие именно Гоголь прислал фотографии, не составляло ни малейшего труда. Неужели Достоевский думал, что уехав, он спасется от его напора? – И отправил пару голосовых… Но этого больше не повторится! Ну, по крайней мере, сегодня... Я не хочу с ним обмениваться письмами! Мы же не в девятнадцатом веке! Вероятно, Николай нашел бы способ отправить обнаженные фотографии и по почте. – Я поговорю с Федором об этом, – вынес свой вердикт Сигма. – Спасибо, спасибо, спасибо! Не хочешь посмотреть, что я ему отправил? Или послушать? – Не на работе, Николай... – Ладно-ладно, мистер профессионал. Я все помню! На работе – только работа. Измотанный Сигма неожиданно рухнул в объятия Николая, и тот крепко прижал его к себе. Слегка раскачивались из стороны в сторону, они обнимались так долго, словно за пределами этой комнаты Сигму не ждали рабочие обязанности.

***

– Дос-кун, мы просто негодяи! После успешной разблокировки Гоголь в очередной раз сидел в кресле с телефоном у уха и наматывал косичку на палец. – Когда ты вернешься, мы обязательно должны сводить Сигму на первое свидание! Помнишь, он говорил, что хочет свидание в музее? Давай устроим его! Будем бегать по залам, взявшись за руки, как те ребята из фильма… Дос-кун, ты помнишь наше первое свидание?

***

Фешенебельный европейский ресторан казался похожим на театр или музей-усадьбу какого-нибудь графа. В подобной обстановке Достоевский ощущал себя как рыба в воде, а Гоголь то и дело оглядывался и с удивлением что-то рассматривал. Перегородки у столиков создавали такую необходимую им приватность – вдвоем они могли свободно флиртовать, смеяться и обсуждать вещи, не предназначавшиеся для чужих ушей. Оба сразу же попросили у официанта по бокалу красного вина. Федор глаз не мог оторвать от своего спутника. В ярком макияже и с распущенными волосами, которые волнами спадали с его плеч, Николай выглядел волшебно. Окружающие могли бы сказать, что он выглядел чересчур вызывающе и броско, но так и было задумано. Проверял Достоевского на вшивость. – Выбирай все, что захочешь, – непринужденно бросил Федор, когда Николай нырнул в меню. – Я плачу. – Мы не будем платить пополам? – Я пригласил тебя, я тебя и угощаю. – Так, сколько, говоришь, тебе лет? – спросил Гоголь, подозрительно выгнув бровь. Внезапно Федор рассмеялся так искренне, что Николай опешил. – Возможно, я немного старше, чем ты думаешь. С вызовом Достоевский озвучил год своего рождения. Гоголь закашлялся вином – он не ожидал дату из одиннадцатого века. – А ты хорошо сохранился, мой дорогой друг... Особенно для человека, который почти застал Крещение Руси. Знаешь, Дос-кун, мне всегда нравились постарше... Как ни пытался, Николай не видел перед собой умудренного опытом старика. На самом деле ему хотелось открыть перед Федором учебник по Всемирной истории и на каждой странице спрашивать: «а вот в этот день ты что делал?». Событий на своем веку тот застал наверняка немало, и не каждый день выпадает возможность услышать об этом из первых уст. – Ну что, сильно люди изменились за это время? – Совсем нет, – ухмыльнулся Достоевский. – Во все времена люди только убивают друг друга… И спят друг с другом. И их отношения – этому самое настоящее доказательство! – Ты был женат? Конечно, он догадывался, что за тысячу лет трудно ни разу не связать себя узами брака. Гоголь пытался задать вопрос так, словно он ничего не значил. Но он значил. – Да, – непринужденно ответил Достоевский. – Дважды. С первой женой не сошлись характерами и быстро разбежались. Со второй жили душа в душу... Кстати, наполовину украинка. Последняя ремарка заставила Николая широко улыбнуться. – Ты ведь не бисексуален? – Верно. – И они об этом знали? – Только Анна, моя вторая жена. Она относилась к этому очень спокойно. – Ты был отцом? – Был. – То есть... – начал Гоголь, кокетливо наклонив голову набок. – «Папочкой» мне тебя не называть? – Да, лучше не стоит, – рассмеялся Федор, но, увидев, как Николай переменился в лице, перестал. – Ты расстроился? – Немного. Дос-кун, уж очень хотелось... Прервавшись, они продиктовали свой заказ подошедшему официанту (он только и успевал, что записывать «красное вино», «паста с лобстерами» и «закуски с икрой»). Как только он ушел, Гоголь наклонился поближе к Достоевскому. – У тебя было много… Мужчин? – Семь. От неожиданности Гоголь поперхнулся вином. – Семь за тысячу лет? – Я не часто влюблялся за свою жизнь. Всего семь человек за тысячу лет, абсолютно немыслимо! Николай боязливо спрятал глаза за бокалом. – Не хочешь спросить, сколько у меня было мужчин до тебя? – Ты думаешь, что я из тех людей, которым важно количество бывших партнеров? – А если их было много? – Пусть так. – А если их было очень много? – Николай, ты исповедуешься или хвастаешься? Посмотрев друг на друга, оба рассмеялись. – Я не удивлен, что все мужчины падают к твоим ногам. Как удивительно было Гоголю слышать подобное от мужчины, перед которым он еще пару недель назад был готов на коленях ползать! – То есть, ты не хочешь знать? – Нет. Сейчас мы с тобой. Все, что было «до» – не имеет значения. Николаю хотелось себя ущипнуть – он действительно не спит? – Я думал, что ты ко мне равнодушен, – совершенно искренне выпалил Гоголь. – Ты заинтересовал меня еще со времен нашей самой первой встречи. Уже тогда! Как же Николай был слеп все это время. – Николай, если бы я дал понять, что ты мне небезразличен, через сколько секунд Детективное Агентство захотело бы использовать это против меня? – Я это понимаю... Но мог хотя бы не пинать мой музыкальный проигрыватель! – За это прошу прощения, – рассмеялся Достоевский. – Он пал невинной жертвой моего притворства. – Помянем. Оба отпили из бокалов вино, не чокаясь. Внезапно у Гоголя затрезвонило уведомление на телефоне. Увидев контакт друга, он убрал телефон обратно в карман и приложил бокал к губам. – И ты даже не передашь от меня привет нашему общему знакомому? От неожиданности Николай чуть не выплюнул вино прямо на Федора. По взгляду понял – он знает. Просто издевается. – Как ты… – Просто догадался. – Мы с Пушкиным старые друзья… – шепотом начал Гоголь, забирая блюда у официанта. – Я тебя уверяю, что больше никто об этом не знает. – Я не боюсь, что об этом кто-то узнает, – возразил Достоевский. – Но и нарушения субординации мне бы не хотелось. Все-таки он мой подчиненный. – Как я мог не похвастаться, что затащил в постель его начальника? Разве не всем подчиненным интересно, с кем спит их босс? – То есть пока Фукучи был жив, тебе это было интересно? – Я думаю, что он спал только с мечтами о мире во всем мире, – заливисто рассмеялся Гоголь. – Не более того. Он же слишком ста… Осознав, что он сказал, Николай прикусил язык. Додумался же назвать стариком человека, который младше его ухажера в двадцать раз! – Меня не обижает упоминание моего возраста, Николай. – Зря ты это сказал, – бросил Гоголь, и Достоевский рассмеялся. Приступили к блюдам. Федор взгляд не мог оторвать от того, как Николай убирал назад свои волосы и как открывал рот, когда поглощал накрученные на вилку спагетти. Именно этого он и добивался – Гоголь был очень доволен этим завороженным взглядом. – Гончаров в курсе, что ты жив? – как можно более непринужденно спросил Николай, надеясь, что достаточно усыпил его бдительность. – Разумеется, – прокашлявшись, ответил Федор. – Пока знаете только вы втроем. Но ты узнал самым первым. – Я польщен, – сказал Гоголь, улыбнувшись во все зубы. Надо же, он узнал самым первым! На пару мгновений они замолчали, прервавшись на еду и вино. Николай понадеялся, что упоминание Гончарова пройдет незамеченным. – Откуда такая забота об Иване? Неужели вы успели сблизиться? – Просто мы с Ваней… – С Ваней? Попался! Глаза Гоголя предательски забегали. Ему показалось, что Достоевский улыбается так, как будто опять все знает. – Откуда ты знаешь, что у нас с Гончаровым что-то было? – А у вас что-то было? – Мы переспали после твоих похорон. Эта фраза по всем параметрам звучала сюрреалистично. – Я хотел его утешить… – Очень великодушно с твоей стороны, – хмыкнул Федор. – Ты не удивлен? – Нет. Кажется, Достоевского этот факт нисколько не волновал. Он коротко, неслышно вздохнул. – Я знаю, что Иван в меня влюблен. Если быть точнее – он одержим мной. Поэтому я не удивлен, что вы нашли утешение... В объятиях друг друга. Федор на секунду умолк, о чем-то задумавшись. – Эй! Ты только что представил нас вместе? – Что? Господи, конечно, нет. – Дос-кун, да брось! – от души рассмеялся Николай. – Разве тебе не хотелось бы представить двух блондинов вместе? Достоевский рассмеялся, но отвечать на вопрос не стал. – Тебе нравится, когда он называет тебя «господином»? – Я много раз просил его так не делать, – холодно ответил Федор. – Мне больше нравится общение на равных. – Вот черт! – наигранно расстроился Николай. – И как мне тогда тебя называть? «Святой отец»? – Называй, как хочешь. – Как скажешь, Дос-кун. Взглядом Николай указал на цепочку на шее Федора. – Ты правда верующий или только прикидываешься? – А как тебе кажется? Красиво он ушел от вопроса. – Раньше я думал, что ты фанатик. – А сейчас ты так не думаешь? – Фанатики ведут себя по-другому. Обычно сбегают в конверсионную терапию, а возвращаются оттуда тенью прежних себя. Попутно пытаются убедить окружающих и самого себя в том, что Господь исцелил их от греха гомосексуального влечения... Обычно это заканчивается пулей в лоб! Но кого это волнует, если человек умер примерным семьянином и прихожанином? Что ж, впечатляющий выпад. – Религия воистину чудовищный инструмент для управления людьми, – заключил Федор. – И очень действенный. – Видимо, я не ошибся... Ты и правда не фанатик. – А что насчет тебя? – как бы невзначай спросил Достоевский, отрезая ножом кусок рыбы. – Ты согласен с тем, что Бог умер? – Конечно умер! – сказал Гоголь с ухмылкой, которая выражала удовлетворение и насмешку одновременно. – А потом воскрес. Разве не об этом говорится в твоей любимой книге? – Ты не ответил на вопрос. – Не совсем, – вернулся Николай к теме. – Нас бы пригласили на его похороны, верно? Значит, агностицизм. – Библия – книга очень… Занятная. Вот только христиане носят на своей шее гигантский спойлер, никакой интриги! Покачав головой, Федор рассмеялся. Он был так сильно влюблен, что, кажется, даже если бы Гоголь был воинствующим атеистом, он бы закрыл на это глаза. – Ты молишься во время секса? Не ожидав подобного, Достоевский спрыснул, и, кажется, слегка смутился. Гоголь ликовал – он сумел смутить самого Федора Достоевского! – Тебя правда это интересует? – Не уходи от ответа, мой дорогой друг. Рассмеявшись, Федор наклонился к Николаю так близко, что тот мог почувствовать дыхание у своего уха. – Только для того, чтобы поблагодарить Господа за то, что мне так хорошо. Достоевский вернулся на место, а Гоголь был готов ему отдаться прямо на столе. Внезапно к ним подошел официант, уточняя, не нужно ли что-то принести. Как же невовремя он пришел! Но раз уж официант все равно их прервал, оба попросили десерты. – Могу я спросить кое-что? – начал Федор, отпив немного вина. – Я для тебя как открытая книга, Дос-кун... Открой меня на любой странице и я покажу тебе все, что ты только захочешь. – Кажется, я догадываюсь, какой ответ ты дашь на мой вопрос, но мне хочется, чтобы ты подтвердил мои догадки. Чем ты занимаешься? – Помимо пособничества террористам? Да кем я только не работал! Тамадой на свадьбах, детским аниматором, даже в цирке пару раз выступал… Сейчас я комик. – Да, я так и думал, – сказал Федор, бросив на спутника восхищенный взгляд. – Тебе очень идет. – А ты… Дай угадаю. Ты ходишь в церковь, любишь театры и музеи. Дома у тебя очень много книг. Наверняка читаешь их так, чтобы корешок не заламывался. Пьешь чай и ставишь чашку так, чтобы она со звуком попала прямо в середину блюдца. Ах, да, как я мог забыть? Балет! Пораженный Достоевский улыбнулся так широко, что Гоголь сразу понял. Попал. – Любишь классическую музыку? – Обожаю. – А современную? – Не всю. – Тебе нравится музыка Леди Гаги? Николай так посмотрел на Федора, словно от этого вопроса зависела судьба их свидания. – Она хороша, особенно ее джазовые альбомы, – ответил Федор спустя паузу. – Но мне больше нравится Мадонна. – Старпер. Они посмотрели друг на друга так, словно никого в мире больше не существовало. – Как жаль, что мы раньше не вели таких разговоров... – Я подумал о том же. Вздохнув, Достоевский облокотился головой о руку и с обожанием посмотрел на Гоголя. – Я никогда не встречал таких, как ты. Стоит ли говорить, что Николай настолько впечатлил Федора после событий в «Мерсо», что тот изменил свое мнение насчет одаренных? Этот мужчина (хотя не только он) заставил его переосмыслить все, о чем он думал бессонными ночами... И, сам того не ожидая, Федор внес существенные коррективы в свой первоначальный план. – И многим ты это говорил? – рассмеялся Гоголь. – Может, твоему партнеру по шахматам? На все сто процентов он был уверен в чувствах Достоевского к Дазаю. Не могли они иметь такую химию и ничего друг к другу не испытывать! Гоголь знал – связь с заклятым врагом неразрывна и интимна. – Мой партнер по шахматам интересен, но не более. – Ты хочешь сказать, что вы не спали? – Нет. – И не хотелось? – Тоже нет. – Я тебе не верю. Он слишком горячий для того, чтобы даже не подумать об этом! И да, вы внешне поразительно похожи. Последнее замечание позабавило Федора. – Николай, я трижды пытался его убить. – Не аргумент! Это даже оскорбительно – ты пытался убить его больше раз, чем меня. – Ты ревнуешь? – Да. – Совершенно зря. Дазай точно не подходит на роль моей недостающей половины. – А я, значит, подхожу? – Николай, ты единственный, кто без особых усилий смог заставить меня вколоть себе смертельную инъекцию. – Если тебя это так впечатляет, то могу провернуть такое как-нибудь в другой раз! Угроза убийством – наивысшая форма флирта. – Все затевалось ради веселой игры, викторины… Ну, и твоего убийства, разумеется. Я подумал, что если убью своего близкого друга, то смогу понять, что такое свобода. – По-твоему, привязанность к людям – это зависимость, от которой надо избавиться? – Я раньше так думал, – признался Николай. – Мне нужно было проверить мою теорию. Медленно Гоголь протянул руку через стол и сжал ладонь Достоевского. Как тогда, в «Мерсо». – Когда я думал, что ты мертв, я не почувствовал себя свободным... Скорее, наоборот. Я почувствовал себя опустошенным, будто запертым в клетке... Мне так хотелось услышать твой голос. Увидеть тебя. Прикоснуться к тебе… Щекой он прислонился к ладони Федора. Требовал ласки, словно кот. – Я ничего в жизни так сильно не хотел… Как я хотел тебя. Тогда я сожалел о том, как многого мы не сделали... Внезапно носок ботинка скользнул вверх по ноге Достоевского. – Как думаешь, существует ли свобода воли? Резкая перемена темы заставила Федора опешить. Вечер перестает быть томным. – Нейробиологи говорят, что свобода – не более, чем химический процесс. Мы принимаем решения в зависимости от работы нейронов в нашем мозге.... Когда носок туфли скользнул выше, Достоевский был готов принять любое решение, которое Гоголю только бы захотелось. – Тот немецкий интеллектуал с большими усами утверждает, что нет никакой свободы воли. Что все наши действия – это аффекты, которые мы оправдываем уже постфактум. Спокойное и ничего не выражающее лицо Николая создавало впечатление, будто они обыденно вели интеллектуальную беседу. – А как ты думаешь, Федор? Мы свободные птицы или это лишь иллюзия? Насколько мне известно, в Библии утверждается существование свободы воли. Человек сам делает выбор, прийти к очищению души или убежать в объятия греха. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. – Но в то же время есть противоречие – ведь всех людей направляет рука Господа. Как там было? «На все воля Божья». Если бы свободы воли не существовало, то это было бы очень жестоко с Его стороны, не находишь? Наказывать людей за то, что от них не зависит... Мы просто как игрушки в руках Бога. Резко Гоголь убрал ногу и посмотрел на Достоевского невинными глазами. – Так что ты думаешь на этот счет, Дос-кун? Стараясь не потерять остатки самообладания, Федор шумно выдохнул. Николай играл с ним. И играл весьма умело. – Свобода воли… – прокашлявшись, проговорил Достоевский, пытаясь держать лицо. Его мысли путались так сильно, что он едва запомнил, о чем Гоголь вообще говорил. – Отрицание свободы воли перекладывает с человека ответственность. Мне, признаться, такое не по душе. – Хороший ответ для человека, у которого вся кровь отлила от мозга. Как породистая лошадь, Николай грациозно откинул волосы назад. – Как ты думаешь, если мы немного развлечемся в уборной, это будет доказательством существования свободы воли или, наоборот, ее отсутствия? – Мы обязаны это проверить, – выпалил Федор и мигом встал с места. Довольный Николай проводил его до дверей насмешливым взглядом. И спустя минуту отправился вслед за ним. Едва дверь за ними закрылась, Достоевский резко прижал Гоголя к стене. На лице Николая красовалась широкая, хищная улыбка. Он победил. Как два магнита, они прилипли друг к другу. Целовались рьяно, неистово – так страстно, что могли бы убить любого, кто посмел их отвлечь. Руки обоих вмиг оказались друг у друга между ног. С большим удовольствием Николай шептал на ухо Федору непристойности, которые только сильнее распаляли их обоих. Со стороны владельцев ресторана было весьма предусмотрительно включать в уборной музыку. Потрепанные и взъерошенные, Достоевский с Гоголем вышли к широким зеркалам, в которых отражалась вся комната. Они мыли руки, с озорством поглядывая друг на друга. – Почти на брудершафт. Федор, а вслед за ним и Николай рассмеялись так, что их смех было слышно даже сквозь музыку. Вытерев руки бумажным полотенцем, Гоголь обернулся к Достоевскому и заметил его абсолютно чистое лицо. – Надо же, какая помада оказалась стойкая, – заметил Николай, проводя большим пальцем по его щеке. – Даже не размазалась. А-то думал, что у тебя будет все лицо красное. – Как в крови? – Да, – засмеялся Гоголь. – Как в крови. Уверенными движениями он пригладил Достоевскому выбившиеся волосы, поправил рубашку, пиджак и галстук. Игриво опустил взгляд на чужой ремень. – Кажется, я знаю, какой еще тест-драйв можно устроить этой помаде… Не дав договорить, Федор настойчиво притянул к себе Николая и впился в него губами. Он зацеловывал ему все лицо, снова и снова, а в его голове звучали только благодарности Господу. – Эй, мужик, – послышалось у них за спинами. – Иди и уединись где-нибудь со своей толстозадой потаскухой! Они так увлеклись друг другом, что даже не заметили, что больше не одни! Вбешенный Гоголь хотел было ответить хаму, но Достоевский остановил его от этого порыва. С неохотой он отлип от Николая, и начал рыться во внутренних карманах своего пиджака. Незваный гость даже пикнуть не успел – нож прилетел мужчине точно в висок. С грохотом тело рухнуло, а по полу начала лужицей растекаться кровь. – Какой неприятный тип, – раздраженно фыркнул Гоголь, садясь у трупа на корточки. – Прекрасное завершение вечера! Давай его спрячем, пока никто сюда не заявился? Взяв тело на ноги и за руки, Федор с Николаем понесли его на весу, чтобы не пачкать пол еще больше, и бросили в одной из кабинок. Моментально подтерли следы крови на дорогущем кафеле. Пол сиял от блеска – словно не место преступления, а чистая комната, которую тщательно отмыло клининговое агентство. Закончив, оба смывали кровь с рук. Увидев отражение в зеркале, Гоголь расстроенно опустил взгляд на одежду и вздохнул. – Бляха муха, рубашку новую испачкал… – Держи, – сказал Достоевский, снимая с себя пиджак. В одной рубашке Федор еще больше походил на викторианского аристократа. – Ты убил человека ради меня... – застегивая пуговицы на пиджаке, сказал Николай. – Так мило с твоей стороны. – Не стоит. Безотрывно они смотрели друг на друга. Странное свидание. Лучшее свидание. – К тебе или ко мне? – Ко мне, – ответил Достоевский, глядя Гоголю прямо в глаза. – Николай, ты переедешь ко мне? Сначала Николай подумал, что ослышался. Ловким движением руки Федора выудил из кармана брюк дубликат ключа. – Я не настаиваю, – начал он. – Просто предложение, от которого ты можешь отказаться. Может, я тороплю события... Но я был рад, если бы ты согласился. Еще вчера утром Николай думал, что Федор мертв. Вчера вечером они впервые провели ночь вместе, а сегодня сходили на первое свидание. Он даже не знал, в каких они были отношениях. Все происходило слишком быстро для того, чтобы не быть сном. Но он держал в руках холодные ключи, которые становились теплыми от его рук. Ключи говорили о том, что все взаправду. – Надеюсь, у тебя найдется немного места для толстозадой потаскухи? Выдохнув, Достоевский рассмеялся в голос. И опустил руку Гоголю на бедро. – Я обязательно что-нибудь придумаю. В порыве страсти они вновь сцепились друг с другом. Если бы кто-то их опять прервал, они бы убили и второго вошедшего, даже не дожидаясь его первых слов! Спустя несколько мгновений Николай все-таки отлип от Федора и опять поправил ему рубашку. – Скоро сюда наверняка кто-нибудь зайдет и обнаружит труп. Пора сматываться отсюда, пока не прибыла полиция! Хотя… Над головой Гоголя словно загорелась лампочка. – Bestie, а у тебя осталась полицейская форма? Достоевский подошел к нему вплотную и прошептал на ухо: – И наручники тоже. Философские разговоры, секс и убийство – идеальное начало отношений. И тест-драйв губной помады, разумеется.