Любит троицу

Сначала Сигма ожидал, что Николай с Федором расскажут ему очень непристойную и дерзкую историю о сексе в неподобающем месте. Но потом он осознал, что в тот раз произошло действительно что-то из рук вон выходящее.

***

С самого начала отношений непринятие Гоголем излишней религиозности Достоевского казалось забавным поводом для шуток. Ладно, Николай намеренно касался его коленей, когда тот читал Библию. Невинная шалость. Ладно, подложил один раз в карман книгу Ницше вместо Библии – Федора это даже позабавило. Вопрос «если мое тело – храм, то можно ли тебя считать моим постоянным прихожанином?» хоть и заставлял Достоевского качать головой, но все равно казался безобидной забавой. Но с каждым разом шутки Гоголя становились все более переходящими грань.

***

В тот день, когда все начало рушиться, Федор нависал над Николаем сверху. И вот напасть – в порыве страсти забыл снять нательный крест! Как маятник, он качался у Гоголя перед глазами, гипнотизируя. Поддаваясь игривому порыву, он схватил крестик губами и улыбнулся. Федор посмотрел на него так рассерженно, что Николаю стало не по себе, и он сразу же вытащил крест изо рта. – Ты думаешь, это смешно? – Ты либо крестик сними, либо... Раздраженный Федор слез с Николая и присел на край кровати. – Дос-кун, прости... – Давай на сегодня закончим. Достоевский быстро оделся и ушел, оставив Гоголя в полном замешательстве.

***

Дальше в лес – больше дров. Все продолжило разваливаться. В следующий раз Федор застал Николая в... Костюме католической монахини. – Я согрешил, святой отец... Накажите меня! Достоевский мгновенно переменился в лице. Что за святотатство! Хоть он и не католик, но использование религиозной атрибутики в постели было для него неприемлемым. – Николай, это неправильно. – Дос-кун... След его простыл. Гоголь расстроился – кто же знал, что ему так не понравится? Николай обрадовался только тому, что догадался не рассказывать прям с порога мимолетно вспомненный анекдот...

***

В тот день, когда все окончательно развалилось, Достоевский неспешно зацеловывал живот Гоголя. – Да, вот так хорошо. Выше... А теперь ниже... Вправо... И резко влево. Не веря своим ушам, Федор поднял на Николая яростный взгляд. Он не мог не узнать комбинацию крестного знамения! Это стало последней каплей. Резко отстранившись, Достоевский сел к Гоголю спиной. – Так больше не может продолжаться. – Дос-кун, прости меня... В комнате стояла такая тишина, что было слышно тиканье часов из соседней комнаты. – Если ты не можешь полностью меня принять, так не принимай меня вообще. И он ушел, оставив Николая совершенно одного.

***

Прорыдав всю ночь в одиночестве, Гоголь проснулся на утро разбитым и потерянным. Чувство вины поглощало его без остатка – хоть и ненамеренно, он все-таки сильно обидел Достоевского. Примерно он знал, в каком храме служит Федор (в Японии было не так много ортодоксальных христианских храмов) – и сразу же отправился туда. Подходя к церкви, Николай невольно вспомнил детство – поджилки у него затряслись. Женщина в черных одеяниях подсказала ему, что после службы Достоевский один-единственный остался навести порядок. Тихо приоткрыв дверь, одним глазком Гоголь неуверенно заглянул внутрь. Случайно оступившись, он навалился на дверь, и та предательски заскрипела, выдавая его присутствие. Достоевский мгновенно обернулся на незваного гостя. В окружающей обстановке Николай в своем пестром наряде выглядел инородно, но Федор в черной рясе до пола с ней полностью сливался. Они встретились взглядами и замерли. Выражение лица Достоевского выдавало в нем, что он ожидал увидеть здесь кого угодно, но не Гоголя. – Николай, что ты здесь делаешь? – Мне сказали, что я могу найти тебя здесь... Взволнованный Николай сглотнул и постарался сосредоточиться, не отвлекаясь на посторонние мысли. Он коротко выдохнул и перебрал в голове все то, что собирался сказать. Стыдливо опустив взгляд, Гоголь тяжело вздохнул. Акустика церкви размножила его вздох эхом стократно. – Я пришел извиниться... Прости, Дос-кун... Я был не прав! Я не должен был высмеивать священные для тебя вещи. – Да. Не должен был. – Я же не со зла... Это просто шутки!Единственное, чего я хотел – развеселить… Я не хотел обидеть тебя! – Хорошо, – коротко кивнул Достоевский, немного поразмыслив. – Я тебя прощаю. Федор и Николай смотрели друг на друга так, словно если бы они отвели взгляд, то рухнули бы замертво в тот же миг. Не смогли бы оторваться, даже если бы захотели. Но они не хотели. Первым сорвался Достоевский – он так стремительно поцеловал Гоголя, что тот еле устоял на ногах. Федор истово целовал его лицо и руки – словом, делал все то, что в стенах церкви раньше позволял себе только с иконами. – Я так хочу тебя прямо сейчас... – выпалил Николай, с трудом разрывая поцелуй. Гоголь почти опустился на колени, но Достоевский остановил его – словно милосердный император прервал подданного от поклона. – Не здесь. – Ты не хочешь?... – Хочу. Все казалось Достоевскому нереальным как в бреду, словно духота и густой запах ладана помутили его рассудок. Сам факт поцелуя в церкви не укладывался у Федора в голове. А того, что произошло дальше – тем более. Недолго думая, Гоголь залез к Достоевскому под рясу. Чтобы не издавать лишних звуков, Федор закрыл себе рот рукой. Но сдерживаться было невыносимо – удовольствие накатывало, словно волны. Николай сводил его с ума. – О боже… Экстаз, который Достоевский испытал тогда в церкви, был отнюдь не религиозным. Открыв глаза, он увидел перед собой потолки и стены, расписанные ликами святых. Осознание содеянного тяжелым грузом упало на его плечи. Вынырнув из-под подола, Николай с надеждой посмотрел на Федора. Но Достоевский совершенно переменился в лице – он выглядел таким виноватым и потерянным, что если бы увидел себя со стороны, то не испытал бы ничего, кроме жалости. Николай ожидал, что Федор разозлится. Даже знал, что тот может ему сказать... «Ты перешел черту», «Мы не должны были этого делать», «Ты совсем потерял стыд». Ко всем этим претензиям Гоголь был готов. Но Достоевский ничего не сказал. Только бросил на Николая взгляд, полный ненависти и отвращения. От его взгляда Гоголь испытал боль, как от пощечины. Он думал – лучше бы Достоевский и впрямь на него накричал! Или правда ударил по лицу. – Дос-кун, прости меня... Шелестя тканью рясы, быстрым шагом Федор удалился. Потерянный Николай только и мог, что беспомощно смотреть ему уходящему вслед. Не вставая с пола, он поднял голову и взглянул на изображения святых, которые как будто смотрели точно на него. – Надеюсь, хотя бы вам понравилось...

***

У каждого человека должно быть место, в которое он может пойти – Достоевский всегда говорил об этом. Для Гоголя таким местом был гей-клуб. Место, где его не осудят и примут с распростертыми объятиями. Едва переступив порог клуба, Гоголь уже понял, что напьется в стельку. Как сильно ему хотелось забыться! Решил заливать в себя алкоголь до того момента, пока окружающая действительность перестанет иметь значение. – Саке, пожалуйста. Раздосадованный Николай не понимал, злится он больше на Федора или на себя. Но когда он вспомнил, как Достоевский на него посмотрел, то ему стало так обидно и больно, что слезы сами непроизвольно покатились у него из глаз. – Никогда не люби того, кто обращается с тобой так, будто ты обычный. Неожиданно бармен заговорил с ним на безупречном английском. Удивленный Николай поднял голову и увидел перед собой юношу, которого нельзя было описать никак иначе, кроме как «щеголь» или «денди». Стиль бармена сразу ему понравился, особенно прическа. Гоголь любил каре. – Кем бы он ни был – он явно не стоит твоих слез. Мужчина за стойкой протянул Николаю салфетки, и тот принялся вытирать текущие ручьем слезы. – Спасибо… Что-то я совсем расклеился. – Не переживай, ты за сегодня такой уже шестой. Что стряслось? – Мы поссорились с моим... – Гоголь запнулся, потому что не мог подобрать подходящего слова для описания их с Федором отношений. – Что он натворил? Тяжело вздохнув, Николай устало закрыл лицо руками. – Я залез ему под рясу в церкви. Ошарашенный бармен резко поставил на стойку бокал с коктейлем. – За счет заведения. Поблагодарив, Гоголь отпил напиток и начал потихоньку успокаиваться. – И что же случилось потом? – Он посмотрел на меня как на ничтожество и ушел... – Вот скотина неблагодарная! – возмутился бармен. – Ты показал ему райские наслаждения, а он так к тебе отнесся! – Ты мне нравишься, парнишка, – рассмеялся Николай, протягивая бармену свою руку. – Николай Гоголь. – Оскар Уайльд. Весь вечер напролет они перемывали кости Федору и бывшим Оскара, возмущались и смеялись, прерываясь только на приготовление коктейлей для посетителей. – Я освобождаюсь через час... – начал Оскар, когда клуб начал пустеть. – Может, сходим куда-нибудь? Вмиг Гоголь поник. Конечно, ему понравился Уайльд. Хотя он понимал, что их отношениям с Достоевским наступил конец, все-таки официально они не расставались. – Послушай, Оскар... Ты очень классный. Очень. Раньше мы бы с тобой уже тут не стояли и мои руки уже давно были бы у тебя в штанах. Но сейчас... Я не хочу. – Значит, дружба. Казалось, что Оскар совершенно не расстроен из-за того, что ему только что отказали. Николай был рад, что Уайльд так легко переключился. – Николай, все мы клоуны с разбитыми сердцами... Твоей любви заслуживают только те, кто поможет твое сердце склеить... А не разбить его еще сильнее.

II.

Походы Гоголя в бар стали не просто регулярной традицией – он проводил там каждый день. Но не понимал, чего ему хотелось больше – напиваться до беспамятства или проводить время в компания Уайльда. Который, в свою очередь, был не в восторге от такого расклада. – Николай, ты уже слишком много выпил... Раздраженный Оскар попытался забрать бокал из рук Николая, но тот вцепился в него мертвой хваткой. Гоголь пил без остановки уже час, но даже не планировал останавливаться! – Разве ты как бармен не должен хотеть, чтобы я выпил больше? – Я не хочу, чтобы ты превращался в алкоголика. Не могу понять, почему ты так убиваешься из-за какого-то мужика! – Федор не «какой-то мужик»! – замахал Николай у лица Оскара указательным пальцем из стороны в сторону. – Он не похож ни на кого из тех, кого я когда-либо встречал... Поверь, мне есть, с чем сравнивать. У меня столько бывших было… Потратил на контрацепцию целое состояние. Улучив момент, Гоголь попытался взять еще выпивки, но Оскар вовремя это заметил и убрал бутылку под стойку. – Федор, он... Любовь всей моей жизни. Федор был особенным для меня. И я… У Николая не хватило духу произнести «потерял его во второй раз». Не потому, что ему пришлось бы объяснять (как так получилось, что его бойфренд инсценировал собственную смерть), а потому что ему была невыносима мысль о том, что все правда закончилось. Они же пару месяцев назад флиртовали в ресторане и смотрели друг на друга как на чудо… Гоголь не мог понять, где он свернул не туда. – Я привык к тому, что в основном мужчины смотрят на меня либо как на мусор, либо как на мясо... Федор смотрел на меня так, как будто кроме меня вообще никого не существовало. И я его потерял… – Не вини себя... – вздыхая, сказал Оскар и протянул Николаю салфетки. – Все-таки в церкви первым не сдержался именно он... А что он сделал потом? Просто взял и ушел! Ни слова не сказал! Опечаленный Гоголь кивнул, вытирая салфеткой подступающие слезы. Он был так рад, что Уайльд был с ним рядом! – А вы до этого ругались так сильно? – Когда он вышел из тюрьмы, я постоянно включал шансон и загадывал тюремные загадки... Ему это не сильно нравилось. Брови Оскара подскочили. Чем больше он узнавал о Федоре, тем меньше он ему нравился. – Ты хочешь сказать, что Федор сидел в тюрьме? Николай, ты с кем связался вообще? Религиозный, сидевший... Сколько ему вообще лет? – Он меня старше… Лет на двадцать. – Николай, не пойми мой вопрос неправильно…. – начал Уайльд издалека. – У тебя проблемы с отцом? – Я сбежал из дома в семнадцать лет, потому что отец угрожал меня убить. Предположение Оскара попало точно в яблочко. – А что насчет матери? – Набожная христианка. Не сумев сдержаться, Оскар засмеялся в голос. – Николай, а сейчас я сделаю то, что тебе может не понравиться... И как бы мне не хотелось этого делать, но ненадолго встану на сторону Федора. – Удиви меня, мсье Уайльд! – Ты же понимаешь, что он воспринимает неуважение к его религии как неуважение к самому себе? – Конечно, понимаю! На самом деле пока Оскар ему этого не сказал, Николай не понимал. – У него из-за религии свои представления о мире... Нормы поведения. Правила. С которыми они жил годами... Чего ты ожидал, когда вступал в отношения с верующим человеком? Думал, что он откажется от своей веры ради тебя? Правда ранила сильнее ножа. Долго Николай не мог себе признаться, что действительно надеялся именно на это. – У вас история прямо как в сериале «Fleabag»... – Что за сериал? – спросил Гоголь. – Так ты не смотрел?! Ох, Николай, только не смотр…

***

– Оскар, я посмотрел два сезона залпом. На следующий вечер заплаканный и разбитый Николай сидел напротив бармена и осушал бокалы один за другим. – Я такой дурак, что рассказал про этот сериал! – Что ты, все в порядке... – рассмеялся Николай, шмыгнув носом. – Мне очень понравилось! Спустя полчаса после обсуждения сериала вечер перешел в ту фазу, когда алкоголь переставал Николая веселить. Пушкин часто говорил ему, что от алкоголя сердцу становится «веселей», но легче ему не становилось. Все самые тяжелые, мрачные мысли ворохом атаковали остатки его опьяненного сознания. – Оскар, у меня было столько мужчин… Серьезных отношений и развлечений на одну ночь. Я пытался найти… Того, кто мог бы меня понять. И я нашел. С Федором я чувствовал себя по-настоящему свободным… С Достоевским Гоголь всегда чувствовал себя на равных – он мог вести себя, как хотел, говорить, что хотел и вести себя так, как хотел. Но у всего была граница, и Николай об этом забыл. – Федор был единственным, кто меня понимал… Все шло так хорошо, а я все испортил! Содрогаясь, Гоголь всхлипнул, а Уайльд протянул ему салфетку. У него уже не хватало сил смотреть на то, как его друг убивается. – Николай, этот конфликт все равно рано или поздно бы всплыл… Не в этот раз, так как-нибудь еще. Федор – верующий, ты – нет. Ты думал, что это не проблема, но ты ошибся... Вы оба просто игнорировали слона в комнате. – Я всегда был для него на втором месте... Всхлип получился таким жалостливым, что у Оскара сжалось сердце. – Он выбрал Бога.

***

– Приве-е-е-т, Иосиф. – Серьезно, Николай? Звонить бывшим будучи пьяным – это такое клише. – Ну должен же я соблюсти хоть какую-нибудь традицию… – Зачем ты решил позвонить? Только не говори, что хочешь начать все сначала. Ночь на вилле – последнее, что между нами когда-либо было. Не сдерживаясь, Николай рассмеялся во весь голос. – Нет, я не поэтому позвонил. Пытаясь собрать мысли в кучу, Гоголь заговорил. – Я был хорошей... Парой? – К чему этот вопрос? – Просто ответь мне. – Николай, – вздохнул Иосиф. – Я не знаю, насколько ты сейчас можешь воспринимать то, что я скажу, потому что понятия не имею, насколько ты пьян. Ты был… Хорошим партнером. Нам было классно вместе. Но мы были слишком разными, понимаешь? Ты просил у меня открытости, которой я не мог тебе дать… Николай, ты что, плачешь?

III.

Уже спустя две недели после произошедшего в стенах церкви Гоголь изменился до неузнаваемости. Сначала он перестал приходить в бар, потому что ему было стыдно показываться Оскару на глаза – они практически перестали разговаривать, и Николай просто упивался до беспамятства. Затем он вообще перестал выходить из дома. Питался снэками и тем, что не надо было готовить. Не мог нормально спать, потому что ему постоянно снились кошмары, в которых Федор от него уходит. Сон шел по одному и тому же сценарию – уходящий вдаль Достоевский, за которым Гоголь бежал и умолял его простить. Но каждый раз Федор непреклонно удалялся. На повторе Николай слушал все грустные песни о любви и расставании, которые только смог вспомнить. Много пил. Как назло, в голову ему лезли воспоминания о лучших днях, и чем лучше они были, тем больнее было их вспоминать.

***

В один из прежних дней Гоголь исподлобья наблюдал, как Достоевский увлеченно читает Библию. – И не надоело тебе читать одно и то же? Читаешь так, как будто там обновление вышло! – Ты тоже переслушиваешь свои любимые песни по многу раз, – возразил Федор. Аргумент. И все-таки Николай не унимался. – Неужели ты ее не выучил наизусть за тысячу лет? – Выучил. – Тогда зачем тебе книга? – Потому что мне нравится видеть священный текст перед глазами. Достоевский быстро пролистал с десяток страниц и остановился, найдя нужную часть. И протянул в руки Гоголя. – Николай, вот этот отрывок тебе точно понравится. Глава восемнадцать, первый стих. – «Когда кончил Давид разговор с Саулом, душа Ионафана прилепилась к душе его, и полюбил его Ионафан, как свою душу». Брови Гоголя подскочили вверх. – Что-то не очень похоже на описание дружбы… Звучит очень по-гейски. Да, ты прав. Мне понравилось. Моя душа уж точно прилепилась к твоей душе... Посмеиваясь, Николай прильнул к Федору. – Ты так же сидел с Анной и читал с ней отрывки из Библии? – Иногда. Достоевский отложил книгу на тумбочку, и притянул Гоголя к себе. – Тебе не нужно сравнивать себя с Анной. – Я и не сравниваю... – ответил Николай не слишком убедительно. – Просто я ей завидую! Мне бы хотелось иметь то, что было у нее. Анна была твоей женой и родила тебе детей... Она могла открыто сказать: «Я люблю Федора Достоевского!». И… Как жаль, что я не Анна. Достоевский вздохнул. Он понимал, что Гоголь хочет простой, обычной жизни. Что было даже в какой-то степени консервативно. – Тебе не нужно быть Анной, – сказал Достоевский, взяв лицо Гоголя в свои ладони и поцеловав в губы. – Тебе очень идет быть Николаем.

***

Позвонить Гончарову в пьяном угаре показалось Гоголю хорошей затеей. Прослушав с минуту длинные гудки, Николай сдался. Неудивительно, что Иван не взял трубку. Особенно после того, что произошло.

***

Хоронили Федора на третий день после инцидента в «Мерсо». Похороны были скромными – не больше десятка человек, из которых Гоголь знал только Пушкина и Гончарова. Слезы текли из его глаз непрестанно, хотя он не мог осознать, что Достоевского больше нет. Убитый горем Иван рыдал так неистово и громко, что Николай невольно вздрагивал и поеживался каждый раз, когда его рыдания набирали новую силу. Когда церемония прощания закончилась, Гоголь попрощался с Пушкиным и остался наедине с Гончаровым и могилой Достоевского. Без слов Николай подошел к рыдающему Ивану и положил руку ему на плечо, после чего он на мгновение успокоился. Раскрыв свои объятия, он дал выплакаться у себя на плече. Гончаров вел себя именно так, как ему самому хотелось себя вести. Рыдать, рвать на себе волосы. Убиваться от горя. – Николай, – позвал его Иван, сделав паузу в своих рыданиях. – Спасибо. – Не за что, – отозвался Гоголь, поглаживая его по плечу. – Я так не хочу оставаться один… Николаю тоже не хотелось. – Хочешь, я провожу тебя до дома? Всхлипнув, Гончаров кивнул. Гоголь взял его под руку, и вместе два черных пятна покинули кладбище. В такси Иван продолжал плакать Николаю в плечо, но уже не так громко. Доведя Гончарова до квартиры, Гоголь помог открыть ключами дверь. По сравнению с Иваном он держался просто превосходно. Уточнив, где кухня, Николай удалился, а вернулся со стаканом воды. – Я не могу поверить, что его нет...– вновь разрыдался Гончаров, выпив предложенную Гоголем воду. – Как я буду жить без него? Николай задавал себе те же самые вопросы, только вслух их не озвучивал. Оба оказались товарищами по несчастью. – Федор хотел, чтобы мы были сильными, – сказал Николай ему, сильно сжимая его ладонь в своей. – Ты прав, – закивал Иван. – Как думаешь, ему бы понравились похороны? – Он сказал бы, что ты отлично справился, – с внезапной улыбкой проговорил Гоголь. – Что ты молодец… От похвалы глаза Гончарова задрожали. Не раздумывая ни секунды, он резко притянул к себе Николая и поцеловал в губы. Поцелуй вышел таким соленым, словно они оба случайно глотнули морской воды. Льнули к друг другу неистово, пытаясь отвлечься от общей скорби. В тот день Гоголь впервые увидел Гончарова без бинтов. Много раз в своей жизни Николай ложился с человеком в постель, чтобы забыться. Но этот раз был неординарным – оба на месте друг друга представляли одного и того же человека. На утро Гоголь проснулся от запаха чая. Воспоминания о прошедшем дне ударили его как молот наковальню, и он протер лицо руками, пытаясь прийти в себя. Внутри него на месте Достоевского была дыра. – О, ты уже проснулся! В дверях появился Гончаров с подносом в руках, который он поставил на тумбочку. – Спасибо, что подставил плечо в тяжелую минуту, – как ни в чем не бывало начал Иван. – Я буду тебе благодарен, если ты сделаешь вид, что между нами ничего не было. Я бы хотел… Хранить ему верность. Это заявление поразило Николая до глубины души, ведь Федор с Иваном даже не были парой! Гоголю стало искренне жаль этого несчастного и одержимого человека – но он понимал, что был абсолютно таким же. За исключением лоботомии, разумеется. – Мне уже не грустно, – улыбаясь, сказал Гончаров. – Господин помог мне избавиться от грусти... Как никто другой, Николай знал, что Иван себя обманывал. Надевая на себя нижнее белье и рубашку, Гоголь думал о том, как же сильно Гончаров разрыдается, как только он уйдет.

***

Уже после своего «чудесного воскрешения» Федор пригласил Ивана «поговорить». Он был вне себя от счастья, когда узнал, что Федор жив! Когда Гончаров пришел, одетый с иголочки, Достоевский уже сидел за столом с хмурым и задумчивым видом. – Здравствуйте, господин. – Здравствуй, Иван, – поприветствовал его Федор. – И все-таки я попрошу тебя так меня не называть. Ты мне не слуга, а я тебе не господин. – Как скажете, господ… Федор. О чем Вы хотели поговорить? Достоевский решил был аккуратным и деликатным, но жестким. – Я знаю, что ты ко мне неравнодушен. – Как Вы узнали об этом? – воскликнул Гончаров, округлив глаза от удивления. Пальцем в небо. Достоевскому хотелось рассмеяться, но он сдержал себя. Неужели такое поведение Гончарова – это его скрытное поведение? – Случайно догадался, – ответил Федор, тактично умолчав о том, что абсолютно все люди на свете были в курсе. – Право, мне так неловко… – Я понимаю. – Господин, я бы хотел вечно Вас боготво… Достоевский холодно прервал его. – Иван, я не могу ответить тебе взаимностью. – Но почему? Потому что Вы мой босс? – Дело не только в этом. – Потому что я Вам не подхожу? Господин, я готов быть любым, каким Вы только захотите. Я готов сделать что угодно… – В этом совершенно нет необходимости, – возразил Федор. – Я не нуждаюсь в том, чтобы под меня подстраивались. На Гончарова эти слова подействовали отрезвляюще. Иван попытался сделать вид, что его сердце не разбито, но у него не получилось. – Вы вместе с Николаем, да? Конечно, Гончаров был безумен, но отнюдь не был дураком. Химию между начальником и его коллегой он заметил еще тогда, когда Гоголь впервые появился. – Я так рад за вас... – с улыбкой сказал Гончаров и жалостливо всхлипнул. Смотреть на страдания рыдающего мужчины – вещь не из приятных. И все-таки Достоевский сочувствовал этому влюбленному безумцу. Федор положил руку Ивану на плечо и тот мгновенно прекратил плакать и трястись. – Ива… Ваня. Весь свет не должен сходиться клином лишь на одном человеке. В раздумьях он замолчал на несколько долгих минут. – Хорошо, – наконец заговорил Гончаров. – Если господину так угодно, я буду двигаться дальше. Николай – хороший человек. Я надеюсь, что вместе вы… Что вместе вы будете сча… Мне уже пора. В спешке Иван ушел, и до Федора уже издалека доносились отголоски его невыносимых, пронзительных рыданий.

***

Неудивительно, что Гончаров отказался взять трубку.

***

– Привет, О-о-оскар. – Привет, Николай, – грустно ответил ему Уайльд. Он сразу понял, что друг звонит ему подшофе. – Оскар, мне так плохо. – Я знаю, Николай. – Ты не мог бы приехать ко мне? Я… – Нет. Гоголь хотел было дать ему адрес. Он не ожидал получить отказ! – Оскар, пожалуйста... – Ни за что. Николай, я не приеду к тебе. – Почему? Оскар вздохнул, и, очевидно, закатил глаза. – Я расскажу тем, чем это все закончится... Я приеду к тебе. Ты будешь долго рыдать у меня на плече из-за вашего конфликта с Федором. Потом, успокоившись, ты поднимешь на меня свои прекрасные заплаканные глаза с гетерохромией... Нас будет тянуть друг к другу со страшной силой, и мы не сможем удержаться... Ты снимешь футболку, полностью готовый отдаться. Распустишь волосы. Я скажу тебе: «мы будем жалеть об этом всю оставшуюся жизнь», но это нас не остановит, потому что тебе нужно забыться. Начнем целоваться. Много раз, долго. Перейдем на кровать. Переспим. Вероятно, несколько раз, потому что нам одного не хватит. Потом уставшие уснем в объятиях друг друга... Наутро с больной головой ты осознаешь, что произошло. Возненавидишь себя, начнешь убиваться из-за чувства вины. Будешь рыдать и выть. Я не хочу такого расклада! Я не хочу быть заменой Федору, а ты не хочешь ему изменять. Дослушав тираду Уайльда до конца, Гоголь, мягко говоря, ошалел. И вмиг протрезвел. Ничего подобного у него и в мыслях не было! – Оскар, ты в меня влюблен? – Что? Нет! – рассмеялся Уайльд, совершенно потеряв серьезный настрой. – Слегка очарован, но не влюблен. – Ты как-то подозрительно детально это описал! Даже не говори, что ни разу этого не представлял... – Честное слово, я только что это придумал. – Мне кажется, тебе нужно вернуться к написанию пьес. – А мне кажется, что тебе нужно прекращать пить. Оба замолчали, задумавшись. – И почему это я должен был распустить косичку? – Тебя только это смутило? – рассмеялся Оскар заливистым смехом. – Люблю волнистые волосы. – Оскар, спасибо тебе. – За что? – За то, что ты мой друг.

IV.

– Здравствуй, друг дней моих суровых. Пьяный Гоголь прошел сквозь кучи мусора, валявшегося на полу. Придерживая телефон ухом, он отправился на поиски новой порции алкоголя. – Саш, прости, что пропал… Нет-нет, ничего не случалось. Пустяки. Мы с твоим начальником слегка повздорили... Долго рассказывать, как-нибудь потом. Ловким движением он открыл дверцу шкафчика, из которого взял бутылку вина. – Ты лучше расскажи, как сам. Пока он слушал про дела друга (и про дела жены и детей), параллельно глазами искал штопор. Вонзив острие в пробку, с характерным звуком бутылка в мгновение ока была тихо откупорена. Не отрываясь от телефона, он отпил несколько глотков. И от услышанного выплюнул вино. – Что, опять? Родной, завязывай с этим! Саша, да ты издеваешься! И что, что много раз тебя проносило? Не доведут до добра твои дуэли! Разговоры с Пушкиным всегда успокаивали Гоголя – казалось, что они могли обсудить все на свете. Но не в этот раз. Александр был глубоко верующим человеком – если бы он узнал о случившемся, то никогда не смог смотреть на друга по-прежнему. Ему бы хотелось, как раньше, прийти к нему в гости и все рассказать. Но он не мог. Бесчисленное множество раз Николай был в гостях у Пушкина. Иногда приходил вместе с Федором как пара. Достоевский ценил Пушкина как никто другой, и Гоголь был очень рад, что они хорошо ладили.

***

В один из таких визитов младшая дочка Пушкина, Наташа, взяла Федора с Николаем под руку, чтобы показать свои новые игрушки с динозаврами. – Дядя Коля, дядя Федя, а какой у вас любимый динозавр? – Троодон, – не задумываясь, ответил Достоевский. – Дядя Федя, – прыснул от смеха Гоголь, за что получил небольшой толчок. – Тот динозавр, который с длинными когтями. – Его называют «теризинозавр», дядя Коля, – подсказала Наташа. Ребенок не понимал, как можно не знать таких элементарных вещей! Похоже, Пушкину полностью устроил их выбор любимого динозавра. – Дядя Коля, а почему вы с дядей Федей всегда ходите вместе? – ни с того ни с чего мимолетно спросил ребенок. Гоголь с Достоевским растерянно переглянулись. Рано или поздно этот вопрос все равно бы возник – они часто приходили в поместье вдвоем, поэтому неудивительно, что младшая Пушкина начала что-то замечать. – Наташа сказала, что мы можем рассказать… – шепнул Николай на ухо. – Дос-кун, давай лучше ты! Бразды объяснения выпали на долю Федора – Николай мог такого наговорить, что потом пришлось бы это кучу времени расхлебывать, вероятно, при помощи детского психолога. Достоевский опустился перед ребенком на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне глаз. – Мы с дядей Колей очень хорошо дружим. – Папа тоже дружит с дядей Колей, но они не ходят постоянно вместе! Федор коротко выдохнул. Самые простые объяснения – самые лучшие. – Так получилось, что дядя Федя любит дядю Колю. Младшая Пушкина явно была в замешательстве и что-то прикидывала в уме. – Как мама любит папу? – Да, как мама любит папу. – Но... Наташа еще раз с недоумением оглядела Николая с Федором. – Вы же оба мальчики! – Ты очень наблюдательна, Наталья Александровна. – Разве такое бывает? – Иногда такое случается. – А кто из вас мама? Гоголь отвернулся, чтобы не выдавать свой хохот. Неподдельный детский интерес заставлял придумывать наиболее простой и честный ответ. – Никто из нас не мама. Девочка подошла к Достоевскому и взяла его за прядь волос. – У мамы темные волосы, а у папы светлые. Дядя Федя, все-таки ты – мама. От сдерживаемого смеха Николай чуть не лопнул как мыльный пузырь. – Как скажешь, Наталья Александровна... Как ни в чем не бывало, Наташа побежала рисовать картинку с «дядей Колей» и «дядей Федей» на фоне их любимых динозавров. – Антураж времен твоей молодости, – глядя на рисунок, шепнул Николай Федору на ухо. – Ну что, мам… – Николай, даже не вздумай. – Я еще даже ничего не сказал, – рассмеялся Гоголь, кидая лукавый взгляд на Достоевского. – Устами младенца глаголет истина.

***

Воспоминания ранили Николая сильнее. Он бы все отдал, только бы все стало, как раньше. И сделал еще глоток вина.

V.

Когда с разрыва Гоголя и Достоевского прошел месяц, Николай вообще перестал замечать, как сменяются дни. Утром он лежал в постели до самого обеда, пополудни ел то, до чего смог дотянуться и обратно ложился в кровать. Иногда он что-нибудь смотрел или листал на телефоне, но и это вызывало не успокоение, а раздражение. Ближе к вечеру начинал собирать по дому остатки алкоголя. Ночью – если хватало сил – просто ложился в полную ванну и лежал в ней, пока вода не остынет. У него закончились слезы уже после третьей недели. Хотелось разрыдаться, но заплакать он не мог. Тоска от разлуки с Федором сменилась безразличием ко всему вокруг. Николай абсолютно ничего не чувствовал. Даже если бы его чем-нибудь укололи, он навряд ли бы это заметил. Пушкин беспокоился, но Гоголь заверял, что все в порядке. Уайльд пытался звонить, но Николай врал, что не может говорить. Коллеги-комики звонили ему, но он не поднимал трубку. И только от Достоевского не было ни слуху ни духу. Лежа в постели среди упаковок из-под еды и крошек, Николай дремал, завернувшись в одеяло. Внезапная трель звонка заставила его вздрогнуть. Нащупав телефон, он кинул мимолетный взгляд на контакт. Сигма. Он писал ему несколько раз за этот месяц, но никогда раньше не звонил. – Алло, – прокашлявшись, начал Гоголь. Как мог, старался правдоподобно изобразить трезвого человека. – Здравствуй, Николай, – начал Сигма. – У тебя все в порядке? Ты так внезапно пропал… – Да-да, все хорошо, – соврал Николай. – Просто появились неотложные дела. Как интересно Николай завуалировал запой! – Я надеюсь, что ты как можно скорее со всем разберешься, – бросил Сигма. – В «Небесном казино» не так весело без тебя… – И не так шумно? Сигма от души рассмеялся, и Гоголь ожил от его смеха подобно фениксу. – Да, Николай, определенно не так шумно. Возвращайся скорее. Я понимаю, что мы просто коллеги… Но я был бы рад тебя увидеть. Николай был поражен – Сигма практически прямым текстом сказал, что соскучился по нему. Он подбодрил его буквально за пару предложений! – Я тоже буду рад увидеться, Сигма-кун. Положив трубку, Гоголь поднялся с кровати, окидывая взглядом бардак в комнате. И улыбнулся, взяв в руки неоткрытую пачку орешков.

***

За несколько часов до этого звонка «Небесное Казино» сияло своим великолепием. Поникший Федор стоял у входа, не решаясь зайти – он не хотел этого делать, но что-то непреодолимо тянуло его за карточный стол. Он понимал, что если начнет, то не остановится. Будет играть до беспамятства. И сделал шаг к столу. – Здравствуй, Федор! Ты ко мне? Сигма появился буквально из ниоткуда – как радушный хозяин, встречающий у порога гостей. Достоевский окинул взглядом карточный стол, и вновь посмотрел на Сигму. Нет смысла мешкать… Его внезапное появление – ничто иное, как божественное вмешательство. – Да, – вздохнул Федор, сделав окончательный выбор. – Да, я пришел к тебе. – Не хочешь чаю? – Спасибо, не откажусь. От внимания Сигмы не ускользнуло, каким поникшим и усохшим выглядел Достоевский. Федор видел его в таком состоянии, но Сигма его – никогда. На тот момент он не боялся Достоевского так сильно, как раньше, но все равно побаивался. И даже побаиваясь, все равно впустил в свой кабинет и радушно принял. Обессиленный Федор соврал что-то о том, что скоро поделится с Сигмой подробностями дальнейшего плана организации. Плана, которого не существовало в помине. – Пожалуйста, оставь в тайне то, что ты меня видел. Сигма не понимал причину такой просьбы, но согласился. Хранить тайны он умел, и решил не задавать лишних вопросов. Чаепитие получилось немногословным. Достоевский так давно не ел ничего, кроме воды и хлеба, что печенья казались ему словно мясом после поста. – Благодарю за теплый прием, – поклонившись, поблагодарил его Федор. – Не за что, Федор, – грустно улыбнулся Сигма. – Скажи... А ты не знаешь, куда пропал Николай? Сохранять лицо при упоминании Гоголя казалось Достоевскому мукой. Сам того не зная, Сигма как будто в ответ ударил его ножом.

***

Когда Николай доел орехи, он неудовлетворительно осмотрел вездесущий бардак. Во что из-за Достоевского превратилась его жизнь! Теперь внутри него не было пустоты... Злость, словно лава, плескалась у него в груди. Включая свет, Гоголь зашел в ванну. Он посмотрел на себя в зеркало и вздрогнул. Он не узнал сам себя! Кем был этот человек в отражении? Какой-то пьяный, грязный, помятый и уставший мужчина... Не Николай Гоголь. Уверенным движением он взял бритву. Руки его сильно дрожали, но не побриться он не мог. Они с Федором часто шутили, что им обоим не идет растительность на лице. Решительно Гоголь приставил лезвие к шее. И сбрил щетину.

VI.

Очередь двигалась медленно. Федор собирался с мыслями – перед исповедью нужно думать только об исповеди. Дождавшись своей очереди, Достоевский подошел к священнику. – Федор. Он склонил голову перед крестом и Евангелием. – Я согрешил. – В чем твой грех? – Блуд. Николая бы насмешило, что он не рассказал ничего конкретного, но указал категорию. Если бы только священник знал, что происходило в этих стенах месяц назад! Первые две недели после произошедшего Федор исступленно молился, забыв про еду и сон. Сам на себя наложил епитимью. Ни на шаг он не отходил от кельи – в начале третьей недели неравнодушные послушники все-таки заставили его съесть хотя бы что-нибудь. В голове Достоевского не укладывалось, как он позволил этому случиться. Плоть слаба. Произошедшее в церкви – недопустимое святотатство. Контроль настолько покинул его, что если бы Гоголь не опустился перед ним на колени, он бы сделал это сам. Федор винил себя, что втянул в свое прегрешение ни в чем неповинного Николая. То, как он поступил уже после – чудовищно. Потерянный и просящий взгляд Гоголя виделся ему как наяву. Если бы чувство вины было зверем, оно бы уже вцепилось Достоевскому в глотку. Священник – свидетель того, что человек покаялся. В этом он даже не сомневался – Федор выглядел так, словно он целиком состоял из раскаяния. Покрыв голову Достоевского тканью, священник начал читать молитву и осенять его крестным знамением. – ... властию Его, мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих. Поцеловав крест и Евангелие, Достоевский удалился. И полный решимости, Федор направился по нужному адресу.

VII.

К Гоголю так давно никто не заходил, что при дребезжании дверного звонка он вздрогнул и чуть не свалился с дивана. Умело сбалансировав, он привстал и направился к незваному гостю. Открыв дверь и увидев перед собой Достоевского, Гоголь сразу же поспешил ее захлопнуть. Встав в дверях, Федор не дал ему этого сделать. – Уходи. – Николай, я пришел поговорить. – Я не хочу с тобой разговаривать. Сказать, что Николай выглядел неважно – ничего не сказать. Взгляд – дикий. Глаза опухшие и заплаканные, волосы спутанные, одежда мятая. – Пожалуйста, выслушай меня... Потом можешь прогнать и я никогда тебя больше не побеспокою. – У тебя пять минут. Раздраженно Николай открыл дверь и впустил Федора внутрь. Стойкий запах спирта агрессивно заполнял собой все пространство. Понятно, чем Гоголь занимался целый месяц... Рухнув на диван, Николай скрестил руки на груди. Чуть поодаль, Федор сел рядом с ним. – Я жду. Собираясь с мыслями, Достоевский замолчал на несколько секунд. Легким этот разговор точно не будет. – Прости меня за произошедшее в храме... Я не должен был так реагировать. – «Не должен» – не то слово. – Мы не должны были этого делать... Но ты ни в чем не виноват, Николай. Это я не смог справиться с искушением... За секунду преодолев расстояние между ними, Николай с размахом дал Федору настолько сильную пощечину, что раздавшийся шлепок можно было услышать с улицы. – Мерзавец! Это так ты извиняешься? – закипая от ярости, закричал Николай. – Так вот, кто я для тебя? Искушение? Катись к чертовой матери! В порыве эмоций он подскочил с дивана, и Достоевский встал вслед за ним. – Николай, я... – Ты думал, что я буду у тебя на коленях прощения просить? Я больше никогда перед тобой на колени не встану, сукин ты сын! Николай начал говорить настолько быстро, что у Федора не было даже шанса его перебить. – Конечно я ни в чем не виноват! Ты выставляешь меня каким-то развратным искусителем, хотя не я первый это начал! Ты меня поцеловал! Ты дал мне добро на то, чтобы моя голова оказалась у тебя между ног! Я делал все только с твоего согласия! Да, я признаю, что был не прав, что смеялся над твоей религией... Но я абсолютно искренне попросил за это извинился. И ты меня простил! Да, я не должен был так поступать в священном для тебя месте. И я сразу же попросил у тебя прощения! А ты… Твой взгляд... Тогда ты посмотрел на меня с таким презрением... Всю жизнь мужчины так на меня смотрели. Словно нет человека, который заслуживает большего отвращения, чем я... Словно я какой-то мусор! – Николай... – И ты посмотрел так на меня! Посмотрел и оставил совсем одного! Взбешенный Гоголь указал пальцем на нательный крест Достоевского. – Для тебя религия всегда была важнее меня. Всегда. Ты чертов лицемер, Федор! Для тебя секс со мной – это грех. Ты трахался со мной, а потом шел это замаливать! Если тебе так важны заповеди, то иди и моли Бога, чтобы он избавил тебя от содомского греха! Я тебя ненавижу, упырь проклятый... Любовь к тебе – мое главное наказание. Пошел прочь! Не хочу тебя больше видеть! Разъяренный Гоголь приблизился к Достоевскому, чтобы прогнать, но тот и не собирался отступать и со всей силы обхватил его руками. – Не трогай меня! Подонок! Ублюдок! Гад! Сука! Бойкий Гоголь вырывался из хватки Достоевского, как животное, попавшее в сеть. Силы были неравны – куда Федору тягаться с более сильным, да к тому же, взбешенным Николаем? И решил, что ничто не удержит его, кроме одной-единственной вещи. – Микола, прости меня. Услышав свое настоящее имя, Гоголь перестал вырываться. Опустив голову, он ухватился за рукава Достоевского и упал в его объятия. Слезы катились из его глаз, капая на одежду. – Какая же ты сволочь... – Я знаю. – Как ты мог так со мной поступить! – Никогда себе этого не прощу. Федор сильнее прижал Николая к себе. Душераздирающий всхлип, который, казалось, никогда не уйдет у Достоевского из головы. – Этот взгляд был обращен ни к тебе. Я никогда не испытывал к тебе отвращения. Только к себе... Ты тут ни при чем. – Я знаю, что я тебе противен. – Нет, это неправда. – Ты не сможешь смотреть на меня по-прежнему из-за того, что я сделал. Я буду тебе противен из-за «разврата» в «божьем месте»… Вздохнув, Достоевский бережно взял его руку в свою и поцеловал в тыльную сторону ладони. Гоголь поднял свои залитые слезами глаза и встретил взгляд, полный раскаяния. – Ты ошибаешься, Николай. Я никогда не считал нашу связь грехом. Я молился не из-за тебя, а за тебя. И… Я не буду смотреть на тебя по-другому. Мой первый опыт с мужчиной был с монахом в монастыре. Николай был в шоке – Федор никогда не рассказывал об этом! – Я люблю тебя так сильно, что это меня пугает... Я виноват в том, что заставил тебя в этом сомневаться. Взгляд Гоголя забегал от глаз Достоевского к его губам. – Немедленно поцелуй меня. Они прильнули друг к другу, словно к кислородным маскам. – Душа моя. Поцелуй в лоб. – Жизнь моя. Поцелуй в щеки. – Любовь моя. Поцелуй в губы. – Мой друг, я так сильно по тебе скучал... – Не больше, чем я по тебе. – Дос-кун... Дос-кун. Целый месяц Достоевский не слышал этого обращения. Взгляд Николая остановился на щеке Федора, где до сих пор оставался еле заметный отпечаток руки. – Прости меня, Федор... – сказал Николай, опустив голову. – Я не должен был поднимать на тебя руку. – Я бы сам себя ударил. – Прости меня, Федор... – пуще прежнего разрыдался Николай на плече у друга. – Прости меня за все. – Мне не за что тебя прощать. Оба опустились на диван, и Достоевский начал размеренно гладить Гоголя по голове. Казалось, в объятиях друг друга весь мир вернулся на свои места. – Я понял, что значит быть свободным... – почему-то шепотом сказал Николай. – Свобода – любить тебя и быть рядом с тобой... Федор хотел было ответить, но понял, что Николай подозрительно резко притих… Гоголь заснул прямо у него на руках! Крепкий, безмятежный сон сморил Николая впервые за несколько недель. Дезориентированный Николай проснулся только под вечер – запах свежеприготовленной еды сработал как будильник. Чтобы проверить, происходит ли все взаправду, Гоголь ущипнул себя несколько раз. Не сон! Услышав шорохи, Достоевский появился в дверях. – Ты настоящий? Федор притянул к себе Николая и целовал так долго, что у того закружилась голова. – Точно настоящий. Оказывается, пока Николай спал, Федор попросту время не терял – приготовил целый обед (или скорее ужин). Рис с курицей, чашка чая и таблетки от похмелья казались Гоголю манной небесной! – Спасибо, Дос-кун. Гоголь жевал и постепенно к нему возвращался человеческий облик. – Чем ты тут вообще питался? – изумился Федор, подняв с дивана пустую упаковку от чипсов. – С момента нашей встречи в храме в моем рту не было ничего полезного. Впервые Гоголь услышал истерический смешок Достоевского. – Тоже пожуй! – потребовал Николай, развернув вилку ко рту Федора. – Ты так осунулся, что на тебя смотреть страшно… Как Кощей. Достоевский провел рукой по подбородку, который за время их разлуки сильно заострился. Сорок дней на воде, хлебе и молитвах сделали свое дело. Он был не в том положении, чтобы отказывать Николаю. И стали есть рис по очереди. Несколько раз Гоголь обманывал его и под заразительный смех убирал вилку обратно к себе. Федор скучал по его ребячеству. Расправившись с едой, они сели друг напротив друга. – Давай-ка кое-что проясним, Федор, – начал Николай. – Мы оба виноваты. Повели себя как два идиота… Да, я пока еще злюсь на тебя, но я не хочу, чтобы ты чувствовал себя виноватым. В тво… В Библии сказано, что нужно прощать ближних. Ты простил меня, я простил тебя. Мы квиты. А я… Впредь обещаю фильтровать свои шутки. А ты пообещай не забывать снимать крестик перед сексом! Достоевский рассмеялся. – Обещаю. Если бы этот диалог состоялся немного раньше, то никакой ссоры бы не произошло. Но оба были благодарны, что он все-таки случился. Весь оставшийся вечер Николай лежал на плече у Федора, пока тот прижимал его к себе и периодически гладил по голове или спине. Он слушал его сердцебиение. Дыхание. Его голос, когда он начинал что-то говорить во сне. Достоевский даже если бы захотел – не посмел пошевелиться.

***

– С ума сойти... – только и смог выговорить Сигма, услышав всю эту историю.