Любит троицу

Мини-Сигмам хотелось запускать фейерверки от восторга. Наконец-то их официальное первое свидание! С самого начала вечера Гоголь с Достоевским в мелочах ухаживали за Сигмой – открывали перед ним дверь, помогали снять пальто и отодвигали стул, чтобы тот мог за него удобно сесть – словом, делали все то, за что женщинам предлагали отказаться от их базовых человеческих прав. Элитный суши-бар встречал трио буйством красок прямо с порога. Посетителей было немного, так что троица за перегородками могла разговаривать свободно, не боясь того, что кто-то за соседним столом будет подслушивать вещи, непредназначенные для чужих ушей. Достоевский – в костюме-тройке с идеально белоснежной рубашкой и галстуком. Гоголь – в костюме с черно-белыми ромбами и с бантом на шее. Естественно, при полном макияже и с распущенными волосами. Сигма – в полупрозрачной сиреневой рубашке и штанами в тон. Всех троих можно было смело отправлять на подиум! Официантка приняла заказ, оставив их любоваться друг другом. Если бы ей не было все равно, только при одном взгляде она бы все поняла. Так могли смотреть друг на друга только возлюбленные. – Что обычно люди делают на первых свиданиях? – шепотом спросил Сигма. – Пытаются узнать друг друга получше, – выбрал самую приемлемую формулировку Федор. – Сигма-кун, расскажи нам что-то, чего мы не знаем! То, чего Достоевский с Гоголем не знают? Есть такая вещь! Ловким движением руки Сигма достал из нагрудного кармана блокнот со своими набросками. – В последнее время я немного рисую... – начал Сигма. – Вот и взял с собой, чтобы порисовать что-нибудь в музее... С интересом Достоевский и Гоголь рассматривали его скетчи. Оба удивлялись – и когда только Сигма все успевает? Увидев раскрашенное собачье трио (из хаски, борзой и шпица), Федор с Николаем не смогли удержаться от смеха. До чего же точные портреты! Хотя Гоголь и возмущался, что из собак он самый маленький… Хотя он был выше их обоих! Но один из рисунков заставил обоих заметно напрячься. Заштрихованный полосатый белый тигр! Пока Сигма на них не смотрел, Достоевский с Гоголем в панике переглянулись. – Ты нарисовал тигрулю из Детективного Агентства? – пытаясь сохранять спокойствие, спросил Николай. – Он недавно приходил в «Небесное Казино»... – Предлагал перейти в Детективное Агенство? – догадался Федор. – Да, – подтвердил Сигма. – Естественно, я отказался! Но мы хорошо провели время... Не думаю, что он хочет мне навредить. Мне не хочется считать его врагом... Он спас мне жизнь. И он хороший человек. Невооруженным глазом было видно, как Сигма и Ацуши похожи – неудивительно, что они так легко нашли общий язык. – Мы даже и не знали, что вы так хорошо с ним общаетесь… – выпалил Гоголь, пытаясь не грохнуться в обморок. – Сигма-кун, ты не мог бы мне принести из бара какой-нибудь газировки? В горле пересохло – просто жуть! Сигма только рад был помочь – и за мгновение исчез. Как только он скрылся из виду, Николай беззвучно закричал Федору в плечо. – Дос-кун, это катастрофа! Он убьет нас, если узнает, как мы испортили жизнь его любимому тигренку! Или еще хуже… Бросит нас обоих! Сигма никогда нам этого не простит! – Николай, я полагаю, у Сигмы нет иллюзий насчет того, какие мы люди на самом деле. – Ты хочешь сказать, что мы должны ему рассказать? – Конечно, – кивнул Достоевский. – Но точно не сейчас. – Как думаешь, тигриная регенерация нас оправдывает? – Тебя – да. Еще полгода назад ни один из них не мог предположить, что нанесение вреда врагу может иметь такие последствия! – По крайней мере, – хмыкнул Достоевский. – Мы не разрывали его напополам и не убивали всех его друзей... Остальное – мелочи.

***

С первого взгляда понятно – у владельца частного музея денег куры не клюют. Картины на стенах, белоснежные скульптуры, искусно сделанная мебель, предметы быта и украшения словно стояли и ждали, когда же очередные глаза бросят на них мимолетный восхищенный взгляд. Достоевский и Сигма задерживались, чтобы рассмотреть каждое полотно, в то время как Гоголь останавливался около каждой картины не больше десяти секунд. За пару минут он обошел первый зал и вернулся к своим спутникам, которые неподвижно стояли на том же месте, вчитываясь в текст на стенде. – Ужас какой, вы все прям рассматриваете! Еще и таблички читаете! – Если ты хочешь, можешь уйти вперед, – улыбнулся Федор. – Мы тебя догоним. – Да я быстрее обратно вернусь, чем вы меня догоните! – рассмеялся Николай, а затем внезапно перешел на шепот. – Я надеюсь услышать из соседних залов звуки поцелуев или стоны… Подмигнув, Гоголь удалился, а Достоевский с Сигмой остались наедине. – Он как ураган, – рассмеялся Сигма. – Скорее как бес. Рассмеявшись, Сигма отвлекся от картин и бросил мимолетный взгляд на самого Федора. Достоевский казался ему настолько красивым, что он его бы самого поставил как экспонат! Подойдя к следующей стене, они увидели картину и оба замерли. На полотне художник изобразил мать, заботливо держащую на руках младенца. Задумавшись каждый о своем, оба вздохнули. – Федор, у тебя есть дети? Федор ответил на вопрос не сразу, словно обдумывая, какую формулировку лучше всего подобрать. – Да, у меня были дети. – Прости… – Тебе не за что извиняться, – успокоил его Достоевский. – Это было в России... И это было давно. Но, видимо, не настолько давно, чтобы Федор мог говорить об этом без боли в голосе. – Когда я впервые открыл глаза, я удивился, что не увидел чего-то подобного… «Роман, написанный с середины» – Сигма был человеком без прошлого. Кажется, он сам до конца не осознавал, насколько сильно его это задевало. – Иногда я жалею о том, что многое мне непонятно, – продолжил Сигма. – У меня нет того, что есть у других людей. Я просто появился из ниоткуда… – Как Адам и Ева, – прервал его Федор. Это сравнение поразило Сигму – он никогда не думал об этом в таком ключе! – Да, но... Я был создан как функция… – Сигма, посмотри на меня... – попросил его Федор, взглянув в заблестевшие глаза. – Ты – не функция. Ты живой человек из плоти и крови... С сердцем человека. Достоевский приложил руку Сигмы к его же груди. Затем – к своей. Даже сквозь чужую ладонь Федор чувствовал пульсирующее сердцебиение. – Я не самый удачный пример, – рассмеялся Достоевский. – Но у Николая сердце бьется точно так же. Может, немного быстрее, но похоже. Легко коснувшись руки Сигмы, Федор поцеловал его в тыльную сторону ладони. – Если ты – не человек, то я не знаю, что такое человек. – Федор... Расчувствовавшийся Сигма поднял глаза на Достоевского, но взгляд фиолетовых глаз уже был устремлен на него. Сигме пришлось слегка согнуть ноги, чтобы позволить Федору себя поцеловать. Сложно достать до губ, когда твой партнер на таких высоченных каблуках! – Николай с ума сойдет, когда узнает, что такое пропустил, – рассмеялся Сигма, проведя ладонью Достоевскому по щеке. Оба помогли привести себя в порядок и отправились в следующий зал. Прямо с порога их встретила огромная картина с обнаженной женщиной, которая кокетливо подмигивала зрителям. – Давно хотел спросить... Тебе нравятся женщины? – спросил Сигма как бы между делом. Оба не смогли сдержать смех, учитывая, чем они несколько секунд назад занимались у предыдущей картины. Конечно, Сигма нашел время спросить! – Не в физическом смысле, – ответил Федор. – А что насчет тебя? – Они прекрасные, – без тени притворства ответил Сигма. – Но они не привлекают меня. Это был аккуратный способ сказать «меня привлекают исключительно мужчины». – Когда ты это понял? Секрет, как пойманная птица, требовал, чтобы его выпустили из клетки. – Обещай, что не будешь осуждать меня... – Как я могу осуждать тебя за что-либо? – И еще пообещай, что не расскажешь об этом Николаю. – Обещаю. – Я понял это после тюрьмы. Сигма выглядел таким расстроенным, что Достоевский сразу понял, в чем дело. В тюрьме они были впятером. Федор понял, что речь шла не о нем с Николаем. И уж тем более не о Чуе. Речь шла о Дазае. – Трудно не попасть под чары этого сердцееда, – хмыкнул Достоевский. – Что ты… Внезапно из соседнего зала послышался треск, словно разбилось что-то стеклянное. Не думая ни секунды, Сигма и Федор отправились на звук. Через шесть залов они нашли Николая, сидящего около осколков разбившейся вазы. Разбил ценный артефакт! – Честное слово, я случайно ее задел! – с порога начал оправдываться Гоголь. – Кто вообще ставит такие ценные вещи без ограждений! Оставив чаевые реставраторам, Сигма, Николай и Федор отправились осматривать оставшиеся залы все втроем – разделяться было не лучшей идеей. Когда они зашли в последний зал, все трое одновременно притихли. Прямо посередине стены висело громадное полотно, которое сразу же приковывало взгляд. Троица присела на скамейку, которую владелец музея очень удачно поставил там, где она была больше всего нужна, потому что от увиденного могли подкоситься ноги. Одинокое дерево посреди бури, разрываемое молнией и ливнем. Как можно было оторвать взгляд от этого зрелища? Одиночество, потерянность, скорбь – всем троим это было им знакомо. – Я так рад, что у меня есть вы... – внезапно подал голос Сигма. Улыбнувшись, Николай взял Сигму за руку и положил свою голову ему на плечо; Федор сделал то же самое. Они переплели между собой руки как прутья в корзине. Ничто не нарушало эту молчаливую идиллию – только они втроем наедине с искусством.