Любит троицу

Библиотеку Федора Сигма видел лишь краем глаза. Лишь зайдя внутрь, он смог по достоинству оценить, насколько богата была коллекция Достоевского. Пробежавшись глазами по стеллажам, Сигма не смог зацепиться за что-то конкретное. Виктор Гюго, Лев Толстой, Жорж Санд, Мигель де Сервантес, Вольтер. Обо всех этих писателях Сигма слышал только отдаленно, но для Федора они были почти что добрыми друзьями. Достоевский подвел Сигму к конкретной полке – одна книга лежала отдельно. «Разбойники» Фридриха Шиллера. – Федор, а почему эта книга лежит отдельно? – Когда я был молодым отцом, то очень плохо разбирался в детях... Я решил почитать Любе и Феде эту книгу перед сном – почему-то я тогда подумал, что им будет интересно... Но они уснули моментально. Анна упрекнула меня: «ну ты нашел, что читать детям». Люба и Федя – Федор впервые упомянул имена своих детей. Достоевский улыбнулся, но в этой улыбке читалась грусть. «Разбойники» лежали отдельно, потому что хранили воспоминания. – Я хочу показать тебе кое-что... Подойдя к полке с альбомами, Федор сразу же нашел нужный – ветхий альбом, который, казалось, мог рассыпаться, если рядом с ним подышать. На первой же странице была фотография Достоевского с женой Анной. Хотя снимок датирован 1870 годом, выглядел Федор так же, как и сейчас перед Сигмой, только с растительностью на лице. Рядом с ним – красавица-жена. Статная женщина с уверенным, твердым взглядом. – Она не блондинка? Не ожидав такого, Федор искренне рассмеялся. Сигма сам не понял, как у него такое вырвалось! – Анна была необыкновенной. Доброта ее безгранична, а ум – проницательный и острый. Ее стойкость, кураж и целеустремленность всегда восхищали меня... Я как-то раз ляпнул, что у женщин «нет выдержки». А она взяла и назло мне начала собирать коллекцию марок… Которую пополняла вплоть до конца жизни. Взглядом он указал на альбом с марками. Сигма не решился к нему притронуться, потому что он выглядел еще более ветхим, чем тот, который Достоевский держал в руках. – Она была моим другом, она была моей спутницей, она была моим самым близким моим человеком... И мне посчастливилось стать отцом для наших детей. Федор перелистнул страницу, и показал фото Анны с двумя детьми – с маленькими Любой и Федей. – Как они на тебя похожи... – улыбнулся Сигма. Словно мини-Федоры смотрели на Сигму с фотографии. – У нас с Анной было… Четверо детей. Четверо. Сигма сразу все понял. Федор и Анна похоронили двоих детей младенцами. – Федор, мне очень жаль... Если бы Достоевский сказал что-то вроде «это было давно», Сигма бы ему не поверил. Десять, пятнадцать, пятьдесят, сто лет. Сколько бы времени ни прошло, горе по-прежнему оставалось горем. Хотя и прошло очень много лет, рана от времени не затягивалась. Такого Федора Достоевского Сигме никогда не доводилось видеть. Подавленного. Разбитого. Сломленного. Отложив альбом в сторону, Сигма крепко прижал к себе Федора и начал гладить по голове. Достоевский почувствовал себя препарированным. С Сигмой он был настолько уязвимым, насколько это вообще возможно – он бы доверил ему любой секрет, разделил бы любую боль, дал бы ключ от любого замка. – Спасибо, что показал их... – шепотом сказала Сигма. – Для меня это честь. Прикрыв глаза, Федор позволил себе замереть на несколько мгновений. Он вспомнил, что когда рассказал об этом Николаю, то он отреагировал практически точно так же. Их объятия прервал звук уведомлений на телефоне Достоевского. – Потом отвечу, – бросил Федор, не желая отрываться от Сигмы. – Все в порядке, ответь, – улыбнулся Сигма. – Вдруг там что-то важное... Я пока схожу поставлю нам чай. Сигма удалился, оставив Достоевского наедине с непрочитанным сообщением. Раздраженно открыв телефон, Федор резко переменился в лице, когда увидел текст. Приглашение на встречу. Написанное шифром, который мог написать только Дазай.