Любит троицу

– Безалкогольный, как всегда? – Давай саке. В изумлении Оскар поднял бровь. Как в старые-недобрые времена, они сидели за барной стойкой в гей-клубе, приготовившись обсуждать последние новости. – Николай, что случилось? – Мне кажется, что я ревную их обоих. – К кому-то другому или друг к другу? – Да. Бармен грустно рассмеялся. – Они оба утаили, что им нравился тот придурок в бежевом плаще! – Подожди-подожди… – уцепился за это описание Оскар, пытаясь выудить из памяти нужное воспоминание. – Тот самый, о котором ты рассказывал? Который с Федором вместе в тюрьме сидел? – Он самый, – подтвердил Николай. – У вас втроем очень странные вкусы на мужчин… – Да ну тебя! – Да ладно тебе, Николай, – расхохотался Уайльд. – Ну и что, что он им нравился? Было и было. Оскар замер, словно его озарила какая-то догадка. – Тебе изменяли в отношениях? Догадка Уайльда попала в точку. Как неприятно Гоголю было признавать, что этот негативный опыт оставил на нем отпечаток! Его ревность вообще никак не была связана с поведением Достоевского или Сигмы. – Да, один из моих бывших. Он продолжал отрицать измену даже тогда, когда я держал доказательства перед его лицом... – Вот мудила, – цокнул Оскар. – Но мне кажется, ты себя накручиваешь... Ты думаешь, что Сигма, этот ангел во плоти, стал бы обманывать тебя за твоей спиной? Я уверен, что он скрывал это просто потому, что не хотел тебя расстраивать! А вот от твоего фанатика я бы мог ожидать чего-то подобного… – Как же ты все-таки не любишь Федора, – рассмеялся Николай. – Я много раз сажал тебя на такси рыдающего и пьяного. У меня есть причины не любить Федора. С этим поспорить было сложно. – Ты сказал, что ревнуешь их друг к другу. Федора или Сигму? – Федора, – с неохотой ответил Николай, устало покачав головой. – Естественно. Гоголь был рад, что Уайльд с Достоевским никогда не пересекались – бармен, не думая ни секунды, полез бы с обвинениями. Может, даже с дракой! – Тебе кажется, что он любит Сигму больше? – Оскар, налей мне саке. – Не буду я тебе наливать саке! – Я пожалуюсь на тебя твоему начальнику! – Давай, вперед, жалуйся! Я все равно собирался увольняться. Отойдя от перебранки, Оскар поставил перед Николаем стакан. Тот послушно опрокинул в себя апельсиновый сок. – Николай, приди в себя, пожалуйста! Ты же сам сказал, что у вас все хорошо. – Это так, но… – Если хочешь убедиться – понаблюдай за ними. Если все действительно так, как ты подозреваешь – это будет очень легко заметить. Над головой Гоголя словно зажглась лампочка. Такая простая, но такая подходящая идея. То, что нужно!

***

Когда спустя пару часов Сигма окончательно успокоился и привел себя в порядок, он вернулся домой разбитый и уставший. Его мутило. Страх лишиться своего казино засел в нем червем, и не давал спокойно вздохнуть. Дом стал казаться Сигме чужим – ему мерещилось, будто из-за углов на него смотрит сотня глаз. И хотя на самом деле глаз было всего двое, они легко могли превратиться в сотню, тысячу, в миллион. Его желание вернуться на старую квартиру было колоссальным, но он понимал, что это вызвало бы много вопросов у Николая и Федора – а выдавать, что что-то не так он не мог. Кто знает, что Дазай посчитает нарушением договора? – Привет, Сигма. Увидев взгляд Сигмы, Достоевский ужаснулся. На нем буквально не было лица. – Привет, Федор, – вздрогнув, поздоровался Сигма. – Все в порядке? Федор знал, что не в порядке. Ужас, как Сигме хотелось все-все ему рассказать! Выговориться, попросить совета. Но он не мог. – Да, – соврал Сигма. – Просто был тяжелый день в казино. Слезы предательски снова начали подступать к глазам. – Иди сюда. Устало Сигма юркнул в объятия Достоевского, как под крыло. Да что ж такое! Сначала у одного рыдал на груди, теперь еще и у второго! – Со всеми случаются плохие дни, – начал Федор, гладя его по голове. – Ты в этом не виноват. Раздался всхлип, за который Сигме было стыдно – но ничего с собой он поделать не мог. Федору захотелось прострелить Дазаю череп.

***

Вернулся домой Гоголь далеко за полночь. Вспоминая фотографии для компромата, он примерно посмотрел, где могли располагаться скрытые камеры и в каждый угол показал средние пальцы. Увидев спящих в обнимку Федора и Сигму, Николай возненавидел Дазая за то, что он заставил в них сомневаться. – Ты уже вернулся? – спросил сонный Достоевский, поворачиваясь в сторону Гоголя. Ни на шутку испугался, почувствовав запах алкоголя. – Ты пил? – На меня пролили текилу, – шепотом рассмеялся Николай. – Сам я трезв как стекло. Хочешь убедиться? Не дав опомниться, Гоголь притянул к себе Достоевского и впился в его губы. Исступленный поцелуй хоть и был искренним, но Федор знал, что предназначался совсем не ему. – Вот видишь, я не пьяный! – коротко засмеялся Николай, отрываясь от чужих губ. – Дос-кун, я хочу тебя... Собственничество Гоголя не знало границ – он знал, что Дазай на них смотрит. Когда шальная рука начала сползать по животу, Достоевский остановил ее. – Я боюсь, что мы можем разбудить Сигму. А ведь правда! С Николая словно спал морок. – Да, Дос-кун, ты прав. Неслышно вздохнув, Федор обнял Николая со спины и взял его руку в свою. Уставший, напряженный Гоголь мгновенно провалился в сон. Встревоженный Сигма не спал и все прекрасно слышал. Готовность Николай к близости лишь сильнее убедила его в том, что про камеры никто не знает и Дазай шантажирует только его.

***

Николаю нечасто снились сны, в которых бы ему не снилось прошлое. Но в этот раз сон забросил его прямо ко входу в их спальню. Прислонившись ухом к двери, он услышал голос Федора и Сигмы, звуки поцелуев и смех. Стараясь не скрипеть дверью, на цыпочках Николай зашел в их спальню. Хотел сделать сюрприз! Но заметил, что Достоевской с Сигмой были не одни. От шока увиденного у Гоголя онемело все тело – казалось, что он не может издать ни звука. Услышав шорохи, все трое обернулись на незваного гостя. В панике между мужчинами приподнялся... Дазай. – Привет, Николай! – рассмеялся Осаму и помахал ему. Гоголь не мог поверить своим глазам. Ему хотелось исчезнуть, очнуться от этого дурного наваждения. – Что он здесь делает? – Разве это не очевидно? – спросил Сигма на чистом русском языке, взяв лицо Дазая в ладони. – Ты же взрослый мальчик, должен понимать, чем занимаются в постели взрослые мужчины... – Как вы могли поступить так со мной? Оторвавшись от остальных, обнаженный Достоевский сел на край кровати. – К чему эти претензии, Николай? Неужели ты думаешь, что наши отношения были чем-то серьезным? Мы просто развлекались втроем, вот и все. Ни на секунду Сигма не прекращал зацеловывать плечи и забинтованные руки. Николаю захотелось вырвать себе глаза, только бы этого не видеть. – Почему именно он? – Просто заменили тебя на шута получше. – Я думал, вы любите меня... – Ты думаешь, есть, за что? Сокрушенный Гоголь молча проглотил обиду, не сумев ничего возразить. – Тебя невозможно любить, Николай, – продолжил Федор, взглянув на целующихся Сигму с Дазаем. – Ты всегда «слишком». Слишком громкий, слишком надоедливый, слишком распущенный… – Ты говорил, что тебе это нравилось во мне. – Признаться, мне это очень быстро надоело. С обожанием во взгляде Достоевский посмотрел на Сигму. – Вот Сигма – совсем другое дело. В нем есть абсолютно все, что я так давно искал. – Как и я, – возразил Николай. – Мы же так хотели быть с ним… Взгляд дьявольских фиолетовых глаз заставил Гоголя вздрогнуть. – «Мы»? – усмехнулся Федор. – Ты тут вообще ни при чем, Николай. Неужели ты еще не понял, что был нужен мне только для того, чтобы сблизить меня с Сигмой? – Нет, это неправда… Я не верю тебе. – Как ты думаешь, если бы ты не попросил, стал бы Сигма подпускать к себе человека, который дважды его чуть не убил, а потом оставил умирать? Ответ был «нет». – Ты использовал меня? – Как и всегда, – рассмеялся Достоевский, пожав плечами. Не помня себя, Гоголь присел рядом с ним на край кровати и зарыдал. Его затрясло, как в лихорадке. – Ты же так хотел быть использованным, разве нет? С самого начала ты был готов сделать что угодно ради меня... И все только для того, чтобы я остался рядом с тобой. Достоевский по-дружески похлопал Гоголя по плечу. Затем он взял снятый с Дазая бинт и обмотал его вокруг головы Николая. – Ты такой же, как Гончаров. – Да, такой же, как Иван! – подтвердил Сигма, подползая ближе к Николаю. – Федор, тебе же нравятся блондины? Давай его к нам четвертым? Гоголь ожидал нож в спину от кого угодно, но не от Сигмы. Перебираясь в центр кровати, Достоевский увлекся Дазаем, совершенно не обращая на посторонних никакого внимания. – Николай, хочешь, открою тебе секрет? – спросил Сигма, отвлекая внимание Николая от происходящего. – Ты ненормальный. Сумасшедший. Абсолютно не в себе. Все, что испытывают люди рядом с тобой – недоумение, стыд и отвращение. Никто и никогда не выбрал бы тебя. Ты хотел открытости? Да брось! Ты всегда будешь не более, чем постыдной тайной. Сигма злобно рассмеялся, и оттолкнул от себя поверженного Николая. – Хватит уже с ним болтать, столько времени у нас украл! – возмутился Дазай. – Отвлекает от важных дел… Резко подскочив, Николай проснулся в холодном поту. Наспех приподнявшись, он иррационально проверил, не лежит ли кто между Федором и Сигмой. Рыдания комом стояли у него в горле. Как Дазай за пятнадцать минут смог свести его с ума?