Любит троицу

Стоя перед дверью старой квартиры Гоголя, невольно Достоевский вспомнил, как он стоял здесь в прошлый раз, полный сомнений и страхов. В этот раз он не испытывал ничего подобного. Постучал несколько раз – знал, что Николай внутри. Когда дверь открылась, Достоевский увидел Гоголя при полном параде и в ярком клоунском гриме. Закатив глаза, он не удостоил Федора даже приветствием. – Николай… Пожалуйста, давай поговорим. Поникший Гоголь посмотрел на Достоевского с таким холодом, что тому стало не по себе. Как на врага. – У тебя пять минут. Войдя в квартиру, Федор с облегчением отметил, что никаких признаков алкоголя не было и в помине. Из необычного – только клоунский грим, но, вероятно, Николай так пытался успокоиться. – Николай, в чем дело? – «В чем дело»! – ядовито повторил за ним Гоголь. – Я скажу тебе, в чем дело! Резким движением Николай распахнул пальто Федора, бесцеремонно залез во внутренний карман и достал оттуда карманное Евангелие. – Поклянись на Библии, что ты будешь говорить только правду. – Николай, я не… – Положи! Руки! На Библию! – Хорошо, – сдался Достоевский, все еще не понимая, что происходит. – Я клянусь, что ты услышишь от меня только правду. – Хорошо, – одобрительно кивнул Гоголь. – А теперь ответь мне честно, Федор Достоевский… Ты использовал меня, чтобы сблизиться с Сигмой? – Николай, да какая муха тебя укусила? – в недоумении выпалил Достоевский. – Просто ответь мне! – Нет, Николай, – вздохнул Федор. – Ты ошибаешься. – «Ошибаюсь»? – рявкнул Николай. – Да он бы никогда не согласился пойти на примирение с тобой без моего посредничества! Даже не говори, что это не так! Он бы тебя к себе на пушечный выстрел не подпустил после того, как ты в нем дыру проделал! Это обвинение Достоевский принял как должное – он и сам себе часто это говорил. – Да, ты прав, – кивнул Федор. – Не думаю, что у нас получилось бы наладить отношения без твоей помощи. Сдерживать слезы – задача не из простых. Но у Николая пока получилось. – Ты любишь Сигму больше меня? – С чего ты это взял? – Не строй из себя идиота. Ты никогда, никогда, никогда не целовал меня на людях! И не смей отпираться – ты даже никогда меня за руку не брал, сукин ты сын! Запоздало Достоевский все понял – Гоголь следил за ними в театре. И, естественно, интерпретировал каждое его действие в корне неправильно. – Я повторю свой вопрос. Ты любишь Сигму больше меня? – Николай, я люблю вас одина… – Я тебе не верю. Взвинченный Николай выдохнул так, словно вот-вот сильно разрыдается. – Я понимаю... Если бы я был на твоем месте, я бы тоже выбрал Сигму. Но почему ты не сказал мне об этом? – Николай, потому что мне не о чем было тебе рассказывать, – ответил Достоевский, сохраняя спокойствие. – Не смей мне врать, Федор Достоевский! Что-то в Гоголе оборвалось и он взорвался как подожженная пороховая бочка. – Лжец! Ты поклялся перед Богом, которого любишь больше всего на свете! Как у тебя хватает наглости врать прямо глядя мне в глаза? В твоей любимой книге написано: «Мерзость пред Господом – уста лживые». И даже когда я уже все знаю, ты продолжаешь мне врать! Облокотившись о спинку дивана, он перевел дух. – Ладно, если бы ты сам мне обо всем рассказал... Я бы не стал вам мешать! Я бы хотел, чтобы вы оба были счастливы... Я бы собрал вещи и уехал в тот же день! Но нет же, надо было все делать за моей спиной! Не помня себя, Николай сначала засмеялся, а затем разрыдался. В бессилии он рухнул на пол – из его глаз ручьем потекли слезы, которые смазывали его клоунский грим подчистую. – Я был готов умереть ради тебя, я был готов жить ради тебя! Лучше бы ты меня пристрелил, чем мне соврал! Ты думал, что я шут ряженый? Что я ничего не понимаю? Ты думал, я не вижу, как ты не него смотришь? Вздохнув, Федор опустился рядом с ним. – Микола, как я на него смотрю? Услышав свое имя, Гоголь поднял заплаканные глаза. Теплоту во взгляде Достоевского нельзя было ни с чем спутать – тот же взгляд, которым он смотрел на него в вечер их первого свидания. Тот же взгляд, когда Федор первый раз признался ему в любви. Тот же взгляд, который он видел постоянно. Точно такой же взгляд, которым Достоевский одаривал Сигму. Этот взгляд, полный любви, только для них двоих. Николай понял, как сильно он ошибся. Ревность, подозрения, непонимание – все это оказалось надуманным. – Какой же я дурак... – пуще прежнего зарыдал Гоголь. Заключив Николая в объятия, Федор принялся гладить его по голове. Жалостливо Гоголь рыдал на его груди, через слезы выплескивая все, что накопилось внутри. Достоевский терпеливо ждал, пока тот успокоится. – Николай, я хочу показать тебе кое-что... Засунув руку в карман пальто, Федор вытащил Библию и протянул ее Николаю. – Пожалуйста, открой ее. Послушно взяв книгу в руки, Гоголь открыл Библию на конкретном месте – на той самой странице, которую Достоевский чаще всего перечитывал. Из всех стихов только одно место было подчеркнуто. Николай прочитал про себя: «Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня». – Не обращай внимания, что здесь конкретные указания на родителей и детей... Подразумеваются все близкие люди. Ошарашенно Николай поднял глаза на Федора. – Как ты думаешь, Николай, почему я уже полгода каждый день перечитываю именно этот отрывок? Напоминание. Это было напоминанием. О том, что истинный христианин не должен никого любить сильнее Бога. – Микола, если бы ты был на моем месте, то бы был самым счастливым человеком на земле. Никогда не сомневайся в моей любви к тебе. Нет никого в мире, кого бы я любил больше тебя. – Федор... У Гоголя не было слов – он просто прижал Достоевского к себе и обнял так крепко, словно хотел слиться с ним в одного человека. – Прости меня, Дос-кун... – Ничего. – У тебя осталась та икона «О прибавлении ума»? Мне она очень нужна… – Все в порядке с твоей светлой головой, – рассмеялся Федор, потрепав Николая по голове. В ужасе Гоголь вскрикнул, опомнившись. – Как там Сигма-кун? Наверняка из-за моего исчезновения себе места не находит! Я такой дурак! Взял, собрал вещи и уехал, никому ничего не сказав… Срочно напиши ему, что мы скоро приедем! Я уже по нему соскучился! Дос-кун, поехали обратно к нашему мальчику…

***

Услышав шорохи за дверью, обеспокоенный Сигма сразу же подскочил. Нашлась пропажа! Увидев Федора вместе с Николаем, он облегченно выдохнул. – Сигма-кун, я... Не дав тому договорить, Сигма заключил Гоголя в свои объятия. Он так сильно переживал, что забыл обо всех упреках, которые из-за неопределенности крутились у него в голове несколько часов подряд. – Боже, Николай, я так рад, что ты в порядке... – Не переживай, Сигма-кун, больше не буду повторять этот фокус с исчезновением! Сигма обнял Николая крепко-крепко, словно если отпустит, то тот опять куда-нибудь исчезнет. – Пожалуйста, не пропадай так больше. Переглянувшись с Федором, Сигма кивнул в знак благодарности. Одними губами он прошептал ему: «Спасибо». – Я больше никуда не уйду... Теперь я дома.