Укуси, если сможешь

- Уилл сказал, что последний, тот кто был на вершине тотема, что-то значил для убийцы. – Беверли сидела рядом бездумно выводя круги в блокноте. Дамиан кивнул. - У него было почётное место. Он пробивал всю доступную информацию по жертвам. Семь убитых, ещё восемь — как будто умерших случайно. Закопанных по всей западной Вирджинии. Но связь была. Её должен был найти Уилл. Как всегда. Он почувствует чужой замысел. Семнадцать тел, многих из которых складывали, как конструктор лего. Всё это было не важно. Важно было одно: вкус крови из старой фляги, застывший на губах. Пряный. Знакомый. Вкус страха. Надежды. Кинцуги — древняя форма японского искусства, в которой разбитую чашу склеивают лаком с золотым порошком. Так и Уилл. Не идеальный. Но собранный. С золотыми прожилками боли и внутреннего света.   Темнота опустилась медленно и неотвратимо, укутывая город в одеяло тревожного ожидания. Вечер был тяжёлый. Воздух — стоячий. Давящий. Уилл закрыл дверь, сел на край кровати и уронил голову в ладони. Собаки словно чувствовали настроение хозяина, спокойно местились в зале у потухшего камина. У него не было сил включать свет, во всем доме работало только пара ламп, оставляя кляксы теней по углам. Он не ожидал, что услышит запах прежде, чем звук. Тот, кто пришёл, не шумел. Но воздух изменился. Когда Дамиан вошёл, в доме стало холоднее. Не резко — а как в комнате, где открыли окно в зимнюю ночь. Он стоял у стены. Молчал. Свет от настольной лампы ловил его профиль — слишком совершенный, как у статуи, оживлённой сном. Уилл не удивился, только медленно повернул голову. В их взглядах — напряжение, как перед штормом. Дамиан подошёл и встал рядом. Тишина между ними была… насыщенной. Почти липкой. — Ты… сделал это. — Я хотел, чтобы ты попробовал именно меня. Уилл говорил спокойно. Без пафоса. Просто. Дамиан вдохнул. И взгляд его упал — на запястье Уилла, закатанная манжета, марля чуть пропитана тёмным пятном. Вампир склонился над его рукой. Пальцы осторожно развязали повязку. Порез был ещё влажный, красный, глубокий. Не символ — рана, сделанная ради него. — Это было намеренно, дар, — хрипло сказал Уилл— Я хотел, чтобы ты…  Дамиан не ответил, осторожно, будто целует иконостас,  он склонился. Язык скользнул по ране. Медленно. Как кубик льда скользящий по венам. Первый стон сорвался с губ Уилла, хриплый, тихий, невольный. Он вздрогнул — не от боли, от ощущения. Уилл не отпрянул. Он дышал прерывисто, резко. Руки Дамиана были холоднее. Скользили по коже Уилла, но не оставляли мурашек — оставляли вибрацию. Он чувствовал, как пальцы обнимают талию, скользят под рубашку, раздвигают ткань. Каждое движение,  как аккорд. — Я чувствую тебя в себе, — прошептал вампир. — Теперь позволь мне быть внутри тебя. И он поцеловал Уилла. Глубоко. Медленно. Губы жадные, чуть сухие, потом — влажные. Язык, как зверь, который знает, где больно, и хочет туда. Поцелуи срывались и возвращались.  Дамиан кусал, но не прокусывал. Он знал, когда остановиться. Он знал, что Уилл любит, даже если тот сам ещё не знал. Скорость менялась. Иногда — осторожные, почти детские поцелуи. Иногда — влажные, с напором, с всхлипами, с глухими стонами Уилла, который дрожал под ним, отдаваясь полностью. Грэм выгнулся, когда язык скользнул по шее. Одежда срывалась. Медленно, но уверенно. Дамиан стягивал рубашку, целуя шею. Каждое касание — как изучение. Дамиан спустился ниже. Колени на ковре. Ладони на бёдрах. Взор вверх — стальные, насыщенные глаза, в которых не было отражения, только желание. — Скажи «да». — Да. Он взял в рот. И тогда Уилл застонал. Громче. Он не сдержался. Сжал простыню. Толкнулся вперёд, навстречу рту, губам, жажде. Дамиан знал, как двигаться. Он чередовал темп — медленный, глубокий, потом — более острый, с вибрацией в горле. Знал, как касаться внутренним напряжением щёк, губ, языка. Знал, когда замереть, и когда затянуть. Он чувствовал, что больше нравится.  Пальцы скользили ниже. Медленно. Обнажённые. Холодные. Уилл чувствовал, как по коже идут мурашки. — Ты дрожишь, — прошептал Дамиан, поднимаясь. Он не договорил. Дамиан раздвинул его ноги. Сел между. Целовал низ живота, внутреннюю часть бедра. Он разрабатывал его вход пальцами. Медленно. С маслом, которое достал откуда-то беззвучно. Он знал, что делать. Один палец. Два. Вращал, медленно двигал. Следил за каждым выражением лица. Уилл стиснул зубы, запрокинул голову. Он хотел его. Больше, глубже. — Я не сломаю тебя, — прошептал Дамиан, — даже если могу. И тогда вошёл. Медленно. До упора. С натяжением, с разницей температуры — холодный внутри горячего тела. И Уилл выгнулся. И застонал. Громко. Беспомощно. Дамиан двигался медленно, словно вырезая в нём новую форму. Каждое движение — как погружение во что-то большее, чем плоть. — Смотри на меня, — сказал он, и Уилл открыл глаза. — Я в тебе. Ты это чувствуешь? — Я… да… господи, да. Он больше не дышал. Он-пульсировал. Сливался. Уилл не знал, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Он давно перестал считать. Он был — в теле. В дрожи. В горячем напряжении. В сладкой боли. Он был — в Дамиане. И это было всё, что имело смысл. Вампир двигался в нём с ровным, неумолимым ритмом. Не торопясь. Не давая передышки. Каждое движение — выверенное, точное, как если бы он играл на Уилле, как на инструменте, извлекая стоны и вдохи, не догадываясь о границах — или игнорируя их сознательно. Не потому что вампир — жесток, а потому что он умеет не останавливаться, пока ты не исчерпан и не счастлив этим. Руки Дамиана крепко держали его. Одна под поясницей, вторая — сжата в пальцах, словно он защищает Уилла от распада. Он не отпускал. Не отдалялся. Не давал утонуть. — Больше… — сорвался с губ Уилла хрип. — Ещё… Дамиан поднялся, навис над ним, движения стали глубже. Не грубее — насыщеннее. Он врастал. Вгрызался. Вживлялся. Глаза Уилла блестели. Он трясся от перегруза — и не хотел останавливаться. — Посмотри на меня, — шепнул Дамиан. Уилл поднял голову, даже сквозь слёзы. И увидел: глаза вампира светились расплавленным серебром. Как две звезды по среди мрака спальни. Он не испугался. — Ты хочешь, чтобы я остановился? — Нет… — Уилл почти всхлипнул. — Не останавливайся… пожалуйста… Тело вампира было холоднее, но внутри него — всё горело. Контраст сводил с ума. Холод скользил по коже, заставляя её гореть в ответ. Язык, влажный и тонкий, проходился по ключице, по горлу, по губам. Он снова целовал его — глубоко, влажно, голодно. А потом начал заново. Скорость нарастала. Темп — как у волн, которые больше не разбиваются, а уносят. Уилл уже не думал. Он кричал — не громко, но искренне. Слова путались. Вдохи рвались. Он извивался под ним, задыхаясь от ощущений. Он кончал — не один раз, а волнами, с каждым новым вхождением, с каждым поцелуем, с каждым шепотом на ухо:. — Ты принадлежишь мне сейчас. — Я чувствую твой жар… — Я держу тебя… держу… И Уилл держался. Пока не стало невозможно. Пока не выгорел. Пока не растворился. Когда всё стихло, он судорожно вдохнул, глаза его были прикрыты, волосы — влажные от пота, губы приоткрыты, дыхание — резкое, сбивчивое. Тело дрожало. Всё ещё дрожало. Он был истощён. Но не пуст. Наполнен. До края. Дамиан остался в нём до конца. Не отстранился сразу.  Гладил по животу, по рёбрам, по волосам. — Ты живой, — сказал он, целуя его в висок.— И весь — мой. Уилл не ответил. Он не мог. Он просто сжал его руку. Это была не смерть. Это было воскрешение.   Утро было не громким, а мягким. Свет — тёплым. Воздух — живым. Окно было чуть приоткрыто, занавеска колыхалась — так тихо, что казалось, будто дом сам дышит. И Уилл не проснулся в тревоге. Он проснулся… в уюте. В тепле. В присутствии. Спина к груди. Рука на животе. Холодная кожа Дамиана всё ещё казалась частью ночи, но уже не пугала. Она заземляла. Он не двигался. Не хотел спугнуть. Его ладонь лежала поверх руки вампира, пальцы слегка поглаживали запястье. И впервые — не чтобы проверить пульс, а чтобы почувствовать ритм тишины. — Ты не ушёл, — прошептал он в подушку. — Я не уйду, пока ты хочешь, чтобы я остался. Голос был низкий, утренний, спокойный. И не требовал ничего. Уилл повернулся. Медленно. Их глаза встретились. Взгляд Дамиана был бесстыдно внимательным, будто он изучал Уилла после пожара, как рукопись, уцелевшую вопреки. — Я не знаю, как жить… если это вдруг исчезнет. Это-капитуляция. Он больше не строит стену. Он впустил. А это значит — если Дамиан уйдёт, Уилл рухнет. Он это знает. И от этого страх лишь сильнее. — Тогда не думай об исчезновении, — ответил Дамиан. — Просто… будь. Они целовались. Уже не с голодом. С нежностью, которая медленно просачивается после шторма. Влажные, долгие, ленивые поцелуи. Со вкусом ночи. Со следом принятия. Позже. Душ. Ванная полутёплая. Уилл смотрел на своё тело в зеркале. Следы на бёдрах. На шее. Под рёбрами. Он провёл пальцем по коже, и в груди сжалось. Не от боли. От страха. «Если он уйдёт… если всё это было только ночь…» — Ты собираешься надеть это? — раздался голос за спиной. Дамиан. Сухой. Уже одетый. Идеально, безупречно. Как будто ночь его не изменила. — Почему бы и нет, — буркнул Уилл, натягивая рубашку. — Потому что запах крови на манжете… твой. И я не уверен, что это хорошая идея в здании ФБР. — Привыкай, — вздохнул Уилл. — Это моя жизнь. — Теперь — наша. Эти слова остались висеть в воздухе, как дым. Простые. Но непристойно весомые. Уилл застёгивал рубашку, глядя на своё отражение — и на секунду замер, скривившись. Поясница ныла. Ноги дрожали, едва заметно. Там, где тело должно было прийти в себя — оно только напоминало о прошедшей ночи: не болью, а ощущением, что в него вошло слишком много. И он это разрешил. Он опёрся рукой на раковину. Глубоко вздохнул. И вдруг понял. — Чёрт… Дамиан стоял у двери. Молчал. Наблюдал. Как будто всё слышал. А он ведь слышал. Вампир. Тот, кто слышит биение сердца сквозь стену, чувствует солёность пота, нервный запах, как бьются мышцы, как пульсирует промежность после близости. И вот он стоит — безупречный, холодный, не потеющий, не запыхавшийся. А Уилл — человек. «Я потею. Мне нужно чистить зубы. Мне нужно… в туалет. Он… всё это чувствует. Всё это слышит.» — Это… — начал Уилл, отводя взгляд, — неловко. Дамиан чуть наклонил голову. Улыбка была почти… тёплой. Конечно он понял о чем профайлер думал, все было написано на его лице. — Ты дышишь. Ты живой. Это не неловко. Уилл обернулся к нему. Лицо в тени, но уши горячие. — Я… несовершенен. — Ты — из крови. Из костей. Из воли. Ты красив в этой несовершенности. – Голос приобрёл игривые, дразнящие нотки. — Я… слышал всё, да. Пот. Дыхание. Сбившийся ритм. И знаешь что? Уилл поднял глаза. — Это будоражит. Не отталкивает. На секунду — облегчение. Но и ещё большее смущение. — Ну, отлично, — пробормотал Уилл. — Рад, что моя физиология тебя возбуждает. — Она живёт, — просто ответил Дамиан.— И в ней твоя человечность. А она… сладкая. Уилл фыркнул, не зная, смеяться ли. Вампир говорил открыто, и всё равно выглядел так будто подначивает. — Мне всё равно нужно в туалет. — Тогда я подожду за дверью. В полной тишине. С выражением лица, как у иконы. Уилл честно пытался развидеть эту картину в своём воображении, но уже тщетно. — Ты издеваешься? — Я восхищаюсь. И..да, немного издеваюсь. Уилл захлопнул дверь. Изнутри раздался короткий смех. Первый за долгое время — от чистой неловкости. И от счастья. Они ехали в офис вместе. В тишине. Без музыки. Собаки остались дома  выгулянные и сытые— и Уилл, уезжая, возможно в первый раз хотел снова сюда вернуться. В уют, в тишину, в принятие. Домой. И в машине, глядя вперёд, Уилл думал: «Если он исчезнет… если всё это рассыплется… Я не знаю, смогу ли снова собрать себя.» Фойе ФБР встретило их привычной серостью — кофе, лампы, шелест бумаг. Но в воздухе что-то было… другое. Уилл и Дамиан вошли вместе. Не рядом. С интервалом в полшага. Как будто случайно. Но всё в них выдавало: это не случай. Уилл шёл… по-другому. Чуть осторожнее. Немного медленнее. Как будто тело ещё помнило, и не только тело — но и он сам. — Эй, Грэм. — Беверли мельком кивнула, проходя мимо. Потом остановилась, прищурилась. — Ты… в порядке? — Что? Да. Почему? Она слегка подняла бровь, изучая его. Глаза скользнули по его лицу, к шее на которой едва прикрытые воротником рубашки виднелись синяки,  потом — к запястью, на котором чуть выступал след марли. Не заметно, но ей — хватило. — Ты… улыбаешься. Добровольно. Это дико подозрительно. — Просто хорошая ночь. — коротко ответил Уилл. Повернулся, будто это был конец разговора. Но уши всё равно залились жаром.  Сзади — лёгкое покашливание. Дамиан. Он стоял у автоматов, смотрел в стакан с кофе. Слишком внимательно. На Уилла. Не как коллега. Как… существо, которое знает, где твоя температура тела повышается. Беверли бросила взгляд то на Уилла, то на Дамиана. — Он теперь всегда рядом, да? Как будто считает, что ты в особой зоне риска. — Он консультант, — чуть резче, чем нужно, сказал Уилл. — Угу. Поэтому ты выглядишь так будто тебя консультировали всю ночь. И не в конференц-зале. Уилл скрипнул зубами. — У тебя богатое воображение. — Это комплимент, — спокойно отозвалась Беверли. Подмигнула — и тут же замолчала, когда Дамиан подошёл, передавая ей стакан кофе. Нечего не выдавало его осведомленность в их пикировке. Он ничего не сказал. Но его движение было плавным, точным. Как будто он знал, где будет её рука, прежде чем она протянется. И когда он протянул второй стакан Уиллу, их пальцы едва соприкоснулись. — Спасибо, — мягко улыбнулась Беверли. — Привыкаю к такой заботе по утрам. Вас, кстати, ждёт Джек. Лифт. Уилл нажал кнопку. Дамиан встал рядом. Внутри — никого. Только они. Двери закрылись. Тишина. И плотный, как пар, воздух. Уилл смотрел в отражение. Дышал. «Успокойся. Это просто утро. Просто кофе. Просто… след его пальцев на твоей коже, который всё ещё не стерся.» Грэм пытался не думать о том, как его тело реагирует, просто находясь рядом. Тяжесть, что наливалась жаром, не давала покоя, мучительно пульсируя. И мужчина уже строил маршрут как он быстро и желательно максимально не заметно для других, спрячется в своём кабинете. Он обречённо закрыл глаза. И тогда Дамиан сделал это. Он не взял за руку. Не прижал. Он провёл пальцем по внутренней стороне запястья. Там, где была та самая рана. Медленно. Один раз. Как штрих. Как нота. И всё внутри Уилла сжалось. Он не пошевелился. Но дыхание сбилось. Двери открылись. Дамиан шагнул первым. Уилл — следом, сразу сворачивая подальше от любопытных взглядов. Никто ничего не заметил. Кроме Беверли. Она стояла у стойки. Глядела на закрывшиеся двери. Лифт увёз двоих. Но отражение в дверях перед этим отразило только одного. Она никогда не видела, чтобы Дамиан пользовался лифтом. Кац медленно сделала глоток кофе. Вкус был крепким. И не давал покоя. Вспомнила предыдущий вечер. Она сидела в лаборатории одна. Все уже ушли — день был долгим. Даже Виктор не задержался. Она осталась, чтобы добить отчёт. Но пальцы скользнули по клавиатуре сами. ^**Damian Lazo** Ничего. Водительские права — только четыре года. Медкарта — фрагментарна. Образование — подтверждено, но без учебной истории. Нет налоговой информации. Нет адресов. Отпечатки не проходят. Пустота. Появился из воздуха. Как будто всё в ФБР резко ослепли если не обратили внимания на такие пробелы. — Ты кто, чёрт возьми…— пробормотала она. Она вспоминала: бар. Он заказал джин— из вежливости, кажется. Почти не пил. Пальцы на стекле — холодные, как лёд. Она коснулась его, пару раз, невзначай, в разговоре.  Его ладонь — как мрамор. Не влажная. Не теплая. Не..живая. Тогда она решила, что он просто из тех людей, кто никогда не потеет. Кто-то с отличным метаболизмом или жутким контролем. Но сейчас… Она медленно провела пальцами по столешнице. Словно проверяя, остался ли на ней отпечаток. — Ты не пьёшь. Не потеешь. Не отражаешься в реестрах. Но ты… здесь. Она свернула вкладки. И открыла новые. Камеры наблюдения. Вестибюль. Прошлая неделя. Нечего. Рандомно записи камер из кабинета и конференц-зала, тоже нечего. Камеры, коридор у лаборатории месяц назад. Время входа — 07:46. Кадр. Уилл входит. Следующий кадр — Уилл уже на месте. Где Дамиан? Она вернулась. Пролистала медленно. Уилл проходит турникет. Следующий — он уже в коридоре. За ним — пусто. Следующий кадр — Дамиан уже стоит у стены. Он не вошёл. «Он просто… появился.» Сердце стукнуло глухо. Ритм сбился.  Беверли замерла. — Так. Хватит. Это шутка. Или ошибка. Или… — она прикусила губу. Или нет. Её пальцы снова замерли на клавишах. «Ты не ешь. Не пьёшь. Ты… чертовски красив. Но с тобой что-то  не так. И я это чувствую. Даже если не могу доказать.» Она закрыла ноутбук. Села. Выдохнула. И шепнула в пустую комнату: — Уилл… ты ведь тоже это знаешь? Беверли вынырнула из воспоминаний. Перевела взгляд на стакан. Он был горячий. Его след. Его жест. Его знак. Сейчас, с кофе в руках, она вспомнила: он всегда держит стакан, но не пьёт. Как будто жест — просто маска.  «Найду. Дойду. Дам себе объяснение — или спрошу у него в лицо.» И пошла по коридору. Тихо. Слишком тихо. Как будто боялась оставить следы там, где другие исчезают.   Дело разрешилось удивительно просто, пара ДНК тестов и вот они уже у порога биологического отца последней жертвы. Дом пуст, личные вещи все в коробках, будто хозяин готовился к своему аресту. Заходя следом за Кроуфордом Дамиан оценивающе скользнул взглядом по пожилому мужчине ждущего их в кресле. В старческом теле ещё хранилась былая мощь, её доказательство ещё  недавно стояло на пляже Графтона. - Надеялся, что вы меня найдёте. – Морщинистые руки медленно поднялись вверх, демонстрируя отсутствие оружия. - И почему, мистер Уилс? – Грэм встал чуть впереди Дамиана, будто сам не замечал, как прикрывает его от чужого взгляда. - Потому что я позволил. Тот последний был..скажем, хорошо, что он был последним. У меня больше нет сил сражаться. Джек смотрел прямо на говорившего, тяжёлым, немигающим взглядом. - Вы сознаетесь в убийстве Джоэла Самерса? - И Флетчера Маршала. И ещё пятнадцати. Вы их уже подсчитали? Голос Уилла прозвучал неожиданно твёрдо. - Вы убили Джоэла Самерса лишь затем, чтобы вас нашли? - Не только, я убил Джоэла потому что он не должен был родиться. У меня для каждого была причина. Но у них не было причин умирать. Они не видели моего приближения, если я не позволял. – Старик явно гордился, ностальгировал. Голос его становился мечтательным, как у человека наслаждавшегося воспоминаниями. – Я мог помахать леди и улыбнуться. Побеседовать с ней в церкви, зная, что убил её мужа. Есть что то прекрасное в этой торжественной тишине на похоронах когда скорбишь со всеми и знаешь, что это сделал ты.  Дамиан поймал взгляд старика, слабо улыбнувшись. - Тюрьма- роскошь не хуже дома престарелых,  да? Убийца ухмыльнулся, согласно наклонив седую голову. - Я обеспечиваю себе наследие. - Джоэл Самерс был вашим сыном. Жаль, что вам не сообщили. – голос вампира холоден, но взгляд колючий, впитывающий удивление и боль. Уилл подхватил нить разговора. - Вы думали женщина, которую вы любили, родила от Флетчера Маршала вместо вас, но вы все поняли не так. Элеонор решила растить его сыном Флетчера Маршала, а не вашим. Может быть она видела какое у вас сердце. - Мистер Уилс, вы не обеспечили себе наследие. Вы его убили. Вердикт Джека прозвучал, как финальный аккорд. Заставляя потерянного старика вариться в котле собственных сожалений.   Офис Лектера был залит мягким светом — не резким, а тёплым, как вечерний чай.  Решение далось тяжело.  Еще одна бессонная ночь, воспоминания о фото с мест преступления «кочевника», долгий период затишья, то как Ганнибал огладил фото жертв тот раз в аудитории. Все сложилось. Уилл стоял у окна, облокотившись на подоконник. Спиной к двери. Он знал, что Ганнибал не начнет разговор пока Уилл сам не будет готов. Как всегда. Так и произошло. — Убийства прекратились, — сказал Уилл, не оборачиваясь. — Те, что с улыбками. — Это радует, не так ли? — голос Лектера был как шелк. — Улыбки теперь остаются на лицах живых. Уилл повернулся. Его взгляд был тихим, но не пустым. — Это значит, что он… пьёт где-то в другом месте. Пауза.  Ганнибал подошёл к своему рабочему столу, сдержанно опустился в кресло. — Подозрения? Или вывод? — Я не глуп. И ты — не из тех, кто позволил бы жажде Дамиана остаться неукрощённой. Я не знаю, во что верить. Пока. Они замолчали. И только дыхание Грэма – сбивчивое, нервное. — Я не собираюсь устраивать допрос, — продолжил он. — Просто… я всё чаще вижу, как ты смотришь на него. И как он смотрит на тебя. И как он… меняется. Ганнибал повернулся к нему всем телом. Без угрозы. Без защиты. — Это тебя тревожит? — Это заставляет меня… считать. — Уилл облизал губы. — Сколько в нём твоих слов. Твоих жестов. Твоей эстетики. Даже кровь — я уверен, он пьёт не абы где. Ганнибал кивнул. Медленно. Без улыбки. — Ты спрашиваешь, не поставляю ли я ему пищу? — Ганнибал наклонил голову. — Нужно ли мне вызвать адвоката? Грэм выдохнул через нос. Покачал головой в отрицании. — Ты обвиняешь меня, Уилл? — Нет. — Уилл махнул рукой. Усталым жестом, но не враждебным. — Я просто… Он не договорил, оборвав себя на середине. Молчание между ними было густым. Но не разрушительным. Скорее — как мост. Невидимый, но прочный. Ганнибал подошёл ближе. Осторожно, как будто боялся сделать не то движение. Положил руку Уиллу на плечо. Пальцы — крепкие, тёплые. Поддержка. Или клятва. — Он дорог нам. Обоим. И мы оба знаем, как хрупка его природа — даже если он сам об этом забывает. — Не забывает, — тихо отозвался Уилл. — Он просто не хочет делать нас свидетелями. Ганнибал чуть кивнул. — Не хочет, но мы уже. И если не свидетели..то хранители. — Не только его. — Голос Уилла стал чуть тише. — Его тайны. Ты ведь знаешь, что никто, кроме нас, не должен узнать, кем он является. — Конечно. — Ганнибал сделал шаг назад, взгляд его потемнел. — Есть вещи, которые другие не готовы понять. И никогда не будут. Даже здесь, среди агентов, привыкших к чудовищам. — Потому что он не чудовище. — Уилл смотрел прямо. — Он… другой. Но не чудовище. Ганнибал убрал руку. Не резко. С уважением. И отошёл к книжному шкафу. — Тогда мы не обсуждали этого. Мы просто… были согласны. — Были. — Уилл кивнул. И вышел, не оглядываясь. Но Ганнибал всё ещё чувствовал тепло его плеча в своих пальцах. И позволил себе — на мгновение — закрыть глаза. Как будто прикоснулся к чему-то давно желанному.   Тело нашли утром. Почти случайно. Сад камней в центре японского павильона при Вашингтонском музее современного искусства был пуст, как и положено в такое время. Тишина здесь всегда казалась не тишиной, а звуком, от которого убрали всё лишнее. Тело — не лежало. Оно сидело. Спокойно. Как будто уснуло в медитации. Молодой мужчина — куратор временной экспозиции. Вчера он задержался допоздна, чтобы подготовить пресс-тур. Он сидел в позе лотоса. Спина прямая. Руки на коленях. На лице — покой. Слишком идеальный вписывающийся в композицию равновесия, минимализма.  На губах — лёгкая, почти блаженная улыбка. Никто бы сразу не заметил: губы чуть приоткрыты, зрачки застывшие. Кожа — бледнее, чем положено даже мертвецу. И — тончайшая, почти незаметная нить крови, проведённая от укуса на шее вниз, будто пером. Без следов борьбы. Без ужаса. Без хаоса. Вокруг — ничего. Ни инструментов. Ни следов. Только рядом, на песке — несколько разложенных камней, образующих лёгкий, почти природный узор. Спираль. Или… цветок. Когда ФБР прибыло, первый, кто вошёл — был Грэм. Он сразу замер. Первые секунды он просто смотрел. Не на позу. Не на декорации. На кожу. На губы. На отсутствие цвета. Он знал этот почерк. И знал, что за ним стоит. Рот пересох. Он сделал шаг, и только тогда заметил: крови почти не было. Только тонкая линия. Обескровлен. Он не был спрятан или оставлен как уже отслужившая свое вещь. Это не была охота по надобности, это был жест. Почти..искусство. Лёгкий оммаж предыдущему телу из музея, с незаконченной нотной композицией. Но тише, чище, личнее.  И это пугало. Уилл чувствовал — это сделал Дамиан. Он знал что когда-то ему придётся столкнуться с его сущностью. Но он никогда не видел последствий его жажды вот так — в открытую. И нарочито напоказ.  Где-то внутри что-то закричало. «Ты пил. Ты снова вышел. И я не остановил тебя. Я знал — и всё равно остался.» Но с криком рядом — не ярость. Тишина. Странное принятие. Тяжёлое, вязкое. Как будто он заранее знал, что это будет. И знал, что теперь — это часть картины. Дамиан стоял немного в стороне, у входа в павильон. Он смотрел. Не на тело. На камни. — Он… почти счастлив, — пробормотал Уилл. — Как будто не умер, а перестал быть. — Подчерк похож на предыдущего, поэтический— произнёс Джек. Почти выплюнул. – У нас новый серийник? - Нет..нет, это другой. Это их переписка, признания и обучение. Кроуфорд хмыкнул окидывая взглядом замершего рядом профайлера. - О, прекрасно. Они теперь передают мастерство друг другу? Нам только этого и не хватило. Уилл посмотрел на Дамиана. Хотел задать вопрос — и не смог. Не только потому что они не одни. Но и потому что что-то в вампире изменилось. Незаметно, но глубоко. Он видел раньше — хищника. Теперь он видел — художника. И почти сразу понял, чьё влияние в этом слышится. «Ганнибал. Ты шепчешь ему. И он — слышит.» Откровение прошлось холодом по позвоночнику. Он не сказал этого. Только отвёл взгляд. Позже, уже вечером, в Балтиморе, Ганнибал нашёл на своём столе записку. Сложена вчетверо, без подписи. Бумага тонкая, японская. Внутри — короткое: «Ты говорил — музыка требует формы. Я попробовал. Как ветер у моря.» Под ней — тонкая линия чернил. Спираль. Ганнибал долго держал лист в руках. Он не сразу отложил её. Сначала провёл по ней пальцем — медленно, будто касаясь кожи. Потом достал тонкий том из библиотеки — сборник японской поэзии о смерти. Вложил записку между страниц, как марку. Без закладки. Без обозначения. Он знал, где она лежит. И знал — к кому она теперь принадлежит. На лице его долго не было ни тени эмоций. А потом он медленно закрыл книгу и произнёс: — Ты не поддаешься дрессировке. Но, возможно, откроешь дверь, если я попрошу красиво. И это было ближе к любви, чем всё, что он когда-либо чувствовал.   Дом был тёплым. Слишком тёплым. После камней и песка, после музея, после утреннего мороза — здесь всё было… человеческим. Пахло шерстью, кофе, жаром собак, свежевыстиранным бельём. И Уилл не знал, где именно в этом пространстве укрыться. Он сидел на диване. В пальто. Не снимая ботинок. Уилл впервые увидел, что значит быть обескровленным.  Он уставился в пустоту. Как будто боялся взглянуть на вампира.  Дамиан прошёл в кухню, молча. Как всегда — бесшумен. Беззвучен. Он не включал свет. Только поднял голову, словно принюхался к воздуху, и бросил: — Ужин не нужен? Как будто не было тела в саду. Как будто труп не сидел в позе лотоса. Как будто не было улыбки, вытянутой крови, спирали. —Почему именно он? — выдохнул Уилл. — Этот мужчина. Дамиан слегка вздернул бровь. Из всех вопросов, Грэм спросил о выборе жертвы? — Я видел его. — Голос Уилла был сиплым. — Он… улыбался. Дамиан не двигался. — Да. — Ты ведь не просто насытился, — продолжил Уилл, глядя мимо. — Ты… создал. Теперь тебе мало пить. Тебе нужно, чтобы это запомнилось. Тишина. Дамиан не спорил. — Это не просто голод, Дамиан. Это… форма. Ты создаёшь сцену. Ганнибал вдохновил тебя? — спросил Уилл. — Или ты хотел показать ему, что умеешь? Дамиан не ответил. Подошёл ближе. Осторожно, но не испуганно. Он встал напротив, поднял взгляд. Спокойный. Почти нежный. — Он дал мне язык. Но ты… — он наклонился ближе, — ты стал зеркалом. Уилл вздрогнул. — Что? — Раньше ты боялся быть им. Теперь… ты позволяешь себе говорить его словами. Смотреть его глазами. Когда ты зашёл в павильон… ты не отвернулся. Ты остался. Ты понял. Ты злишься не только на меня, Уилл. Ты боишься, что сам становишься им. Уилл вскочил. — О чём ты говоришь? На лице юноши появилась улыбка, почти нежная. Он помнил, как это было в сериале, не всё, но основные моменты. Лёгкие мазки кадров из чужой-своей жизни. Трагедия, где Уилл был жертвой обстоятельств и чужой игры. С Дамианом это превращается в акт воли: Уилл всё понимает, и всё равно делает шаг. Не потому что его заставили, а потому что он хочет. А значит — падение становится не слабостью, а своего рода трансцендентной метаморфозой. — Вопрос не в морали, а в принадлежности — кивнул Дамиан. —Ты уже не прежний. Он хотел показать ему этот переход в иное состояние, где понятия добра и зла стираются. В выборе между: болью человечности и холодным покоем чудовища. Уилл смотрел на него. Впервые за долгое время — как на опасность. Не из-за клыков. Из-за правды. — Я знал, что ты убиваешь, — выдохнул он. — Но раньше это было… нужно. Голод. А теперь это стало искусством.  Когда ты насытился… ты оставил след. Как будто жаждал быть узнанным. Дамиан не отвернулся. — Раньше ты говорил «нет». Теперь ты спрашиваешь — «почему именно он». — Потому что я пытаюсь понять, — резко отозвался Уилл. — Потому что если я не пойму — я не смогу тебя больше защищать. Черт..будь осторожен с собой. Ты единственный, кого я не вынесу потерять. Мужчина замолчал будто сам испугался своих слов. Уилл отвёл взгляд. В груди жгло. Горело. Он не знал, на кого больше зол — на Дамиана, на Ганнибала… или на себя. — Я боюсь, — выдавил Грэм — Что я теряюсь. Растворяюсь между вами. Что скоро я не смогу сказать, где кончаюсь я — и начинаетесь вы. Дамиан подошёл ближе, на полтона ближе, чем хотелось бы. На вдох ближе, чем безопасно. — Может, ты просто наконец становишься собой. Тем, кто способен удерживать нас обоих. Уилл не двинулся. Он не знал — бежать или… вцепиться. Уилл стоял, застывший, с раскрытой грудной клеткой — не физически, а будто внутренне. Он не знал, что делать с этой болью, с этим знанием. С тем, что он не может перестать… хотеть. Проклято. Запретно. Безумно. Но Дамиан стоял рядом. Неподвижный, как ночной воздух. Как безмолвная молитва, которая только ждёт, чтобы её произнесли вслух. И Уилл знал — он никогда не простит себе, если не дотронется. Он сделал шаг. Тело дрожало — от злости, от вожделения, от осознания. — Я не могу это остановить, — прошептал он. — Даже если хочу. Дамиан чуть приподнял бровь. — А ты хочешь? И этого было достаточно. Уилл сорвался. Он схватил его. Не жестом ярости. А жестом нужды. Как будто всё в нём, что было целым — наконец дало трещину. Как будто под кожей лопнули струны, и теперь звук мог вырваться только через поцелуй. Он притянул его к себе, вжал губы в его губы, почувствовал прохладу, и всё равно не отстранился. Поцеловал. Медленно. Долго. Жадно. Со всем страхом. Со всей верой. Это не был поцелуй про власть. Это был поцелуй про выбор. Про то, что он не хочет терять. Ни его. Ни себя рядом с ним. Влажность губ. Солёность. Запах чужого. Он почти слышал, как кровь пульсирует — не в венах, а в воздухе между ними. Ему было сладко. И тошно. Одновременно. Стыд — стоял рядом. Но не мешал. Только напоминал: ты уже не вернёшься обратно. Он впивался в губы, раз за разом. Пальцы сжались в вороте рубашки. — Скажи… — выдохнул Уилл сквозь поцелуй. — Скажи, что ты здесь. Что не уйдёшь. Дамиан не ответил словами. Он ответил — собой. Руками, что легли на его лицо. На шею. Губами, что раскрылись навстречу. Дыханием, которое не требовалось — но всё равно стало частью близости. Он был холоден. Но этот холод обжигал. Как лёд, приложенный к ране — болезненно, но спасающий. И Уилл вдохнул его. Взял в себя. И не отпустил. Потом, когда они уже замерли, лоб к лбу, дыхание у одного сбивалось, у другого — просто имитировалось, больше нечего было сказать. Дом спал. Точнее — человек в нём спал. А Дамиан, как всегда, был тенью. Он не двигался по полу — он скользил. Лёгкие шаги, беззвучные. Тело не касалось мира так, как человеческое. Вампир не дышал. Не хотел спать. Не уставал. И всё же в этот момент он чувствовал… почти что трепет. Человек во сне был уязвим и бесконечно красив. Немного наморщенный лоб, будто мысль ещё не покинула голову. Пальцы на краю подушки. Лёгкая дрожь под кожей, когда дыхание менялось. И это — будоражило. Дамиан встал. Тихо. Беззвучно. Как тень. Ночь впустила его в дом, как своего. «Хрупкий.» Дамиан смотрел долго. Внимательно. Он слышал каждое движение крови, как музыка в замедленной съёмке. Знал, когда сердце сбивается с ритма во сне. Когда дыхание становится глубже. Он не приближался. Не хотел мешать. Вместо этого он скользнул дальше, вглубь дома. Он прошёл через коридор, мягко минуя собак, спящих у входа. Их сны были тревожны — они поджимали лапы, порой поскуливали. Но рядом с ним не проснулись. Только замерли, словно чувствовали чуждое, но не враждебное. На столе в гостиной лежал фотоаппарат. Тот самый, что он когда-то подарил. Уилл нечасто упоминал о нём, видимо, сам собирал химикаты и ванночки, как это делали раньше, вручную. Всё в этом напоминало ритуал. Медленный. Точный. Но теперь, подняв его, Дамиан понял — плёнка была почти полностью отснята. Он опустился на корточки у стены, в полумраке, и начал просматривать пленку. Первый снимок. Старая лодка на берегу, чуть перекошенная, но ловящая свет как старый кот, свернувшийся в пятно солнца. Второй. Спинка кресла у камина. В свете — книга, раскрытая, будто оставленная в спешке. Третий. Утренний свет на кофейной чашке. Уилл явно снимал это в одиночестве. Без замысла. Но в кадре была тишина. Потом — рыболовные снасти. Аккуратно разложенные мушки. Ручной работы. Пальцы, смутно угадываемые в фокусе — они держали крючок, обмотанный тончайшей проволокой. Уилл делал их сам. Дамиан запомнил это движение. Внимательное, погружённое. Созерцательное. Почти медитативное. Следующий кадр. Вид из окна спальни. Тени деревьев. Собаки на крыльце. И тень от человека — только ноги. Уилл. Смотрел на улицу. Один. И дальше — тот самый снимок. Ночной двор. Камень и трава под фонарным светом. Камера будто немного дрожала в руках — кадр не чёткий, чуть смазанный, как будто Уилл сделал его на ходу. Или… не до конца осознанно. В центре — неясная фигура. На грани света и темноты, как будто вышедшая из тени. Силуэт высокий, тонкий, в чёрной одежде, очертания размыты, будто свет не до конца решился отразить его. Голова слегка склонена, как у кого-то, кто вслушивается. Черты неразличимы. Лицо — в полутени. Но по силуэту, по изгибу плеч, по характерному падению руки, это он. Дамиан. Он стоит, не двигаясь, но сам кадр словно… дышит. Фонарь над ним даёт лёгкое сияние — почти ореол, но слишком холодный, как от отражённой луны. И в этой замутнённой резкости — что-то мистическое. Призрачное. Он будто не был снят камерой, а… запомнился на уровне чувств. Уилл видел это. И нажал спуск. Потому что знал: на следующий шаг, на следующее дыхание — его не будет. Дамиан долго смотрел на фотографию. — Вот ты как смотришь на меня… — произнёс он почти шепотом.  Он вернулся в спальню. Не зашёл. Только встал в дверях, глядя на спящего Уилла. Его дыхание было сбивчивым. Одеяло немного сползло с плеча. Он сжимал подушку, как будто кого-то обнимал. Дамиан склонил голову. Он не знал, что именно почувствует Уилл, смотря на эти снимки. Но он знал, какой снимок сделает сам. Он взял камеру. Медленно. Бесшумно. Навёл фокус. Кадр — спина, голова на подушке, прядь волос, спадающая на лоб. Свет — ровно от окна. Мягкий. Он нажал на спуск. Щёлк. И понял: это не был снимок ради красоты. Это был снимок ради памяти. Ради себя. Потому что это — его. Это — Уилл. В доме. Живой. Тёплый. Здесь. Он спрятал фотоаппарат обратно, туда, где Уилл точно найдёт. Этот снимок — не был вуайеризмом, не был инструментом — он был актом признания. Потому что в нём не хищник, а наблюдатель. Почти молящийся. Потому что этот снимок зафиксировал Уилла в покое, во сне, когда он не боится, не борется, не защищается. Он — живой, уязвимый, и всё равно любимый.  Дамиан понимал, чувствовал смятение профайлера. Его стыд. Стыд, что позволил себе поцеловать убийцу, позволил желаниям быть сильнее страха, что почти жаждет быть увиденным, любимым, принятым — даже таким существом. Стыд, что предал самого себя, свою профессию, своё моральное ядро. И вампир надеялся, что это смягчит эффект от их разговора, жест, что несёт в себе не только его сдержанную любовь, но и глубокое, почти нечеловеческое внимание — его способ быть рядом без прикосновения, без запроса, но со всей полнотой присутствия.