Укуси, если сможешь

Кабинет Лектера был, как всегда, слишком правильным.Симметрия книжных полок. Свет, мягкий, будто отфильтрованный временем. Внутри — тепло, но всё равно чувствовалась прохлада стекла. Как в музее, где всё дышит не воздухом, а тишиной. Уилл сидел в кресле в центре, в том самом, куда он садился чаще всего. Ганнибал — за столом, но не писал. Его пальцы были сцеплены в замке. Локти на подлокотниках. И Уилл — в том же жесте. Не замечая. Два зеркала. Два дыхания. — Иногда, — начал Уилл, не глядя на него, — мне кажется, что мои нервы натянуты, как трос канатной дороги. Только она уже на спуске. И я просто жду, когда всё сорвётся. Он говорил ровно. Тихо. Ганнибал не двигался. — Ты хотел поговорить о Дамиане, — спокойно сказал Лектер. — Я не думаю, что хочу. — Уилл сжал губы. — Но должен. Он убил человека. — Ты тоже. Грэм кивнул, принимая истину, но взгляд его все так же был направлен на узоры на ковре. Доктор продолжил: — Мы знали об этом. И были согласны что человеческие конструкции не применимы к кому-то, кто не человек. Уилл поднял глаза. — Эстетика. Сцены. Он так легко переключился, будто шарик лопнул. - Рукав рубашки Грэма закатан. Пальцы нервно касаются запястья. — Я боюсь, что в нём пробудется  нечто, что даже он не сможет удержать.  Ганнибал приподнял бровь. — Удерживаешь ли ты его? Ответа не последовало. Только дыхание — прерывистое. — Я не хочу, чтобы его кто-то ломал. — Голос Уилла стал тише. — Даже под видом красоты. — А ты — ломаешь его, Уилл? — Ганнибал чуть склонил голову. — Или бережёшь так сильно, что забыл: он — не стекло. Тишина. Движение света по полу. И почти зеркальная поза: один — в кресле, другой — за столом, но их руки..одинаковы. Наклон головы — тот же. Взгляд — почти под тем же углом. — Я боюсь того, во что он формируется. Что он сделал не правильный выбор в чьих руках лепится. Уилл покачал головой. Медленно. Выдохнул. — Тогда я буду защищать его, даже от него самого. Ганнибал на секунду закрыл глаза. Он знает, иногда защита- самая утончённая форма власти. Особенно когда человек не просит быть спасенным. Лицо Лектера оставалось сдержанным, но в этом молчании был… жар. Почти нежность. — Ты ведь знаешь, — сказал он, открывая глаза, — что ты говоришь сейчас не как агент. Не как профайлер. — Я говорю как тот, кто его любит. — Уилл сказал это впервые вслух. Не всматриваясь. Сухо.  Просто — отдавая. Как факт. Искренность в чудовищности, Дамиан не притворяется человеком, не скрывает свою суть, и в этом есть правда, которой Уилл всегда жаждал. Это любовь, как к чему-то неизбежному и нежному, любовь, за которую страшно. Она может быть губительной — но она живая. Молчание затянулось. И потом — Лектер встал. Медленно, без угрозы. Подошёл. Не вплотную. Но рядом. Рядом настолько, чтобы их отражения слились в стекле серванта. — Ты боишься, что я увожу его от тебя? — Нет..я, боюсь быть не достаточным для него. Уилл прошептал это. Почти не дыша. Лёгкое движение — Ганнибал положил руку на спинку соседнего кресла. Не касаясь Уилла. Но близко. Слишком близко. — Пока ты говоришь «его» и «меня»... ты не слышишь: «мы» уже звучит. Иногда — даже в твоих жестах. Молчание. И только пульс в шее Уилла. Ганнибал не дотронулся до него. Но его тень пересекла линию между. И Уилл… не отступил. — Что ты хочешь от него? — наконец спросил он. — От Дамиана. Ганнибал чуть склонил голову. В его взгляде — незащищённая готовность. Как будто он знал, что сейчас будет. — То же, что и от тебя. — Это ловушка. Ты никогда не называешь это словом «любовь». — Потому что любовь — банальна. А то, что между нами… гораздо всеобъемлюще. И гораздо...зависимее.   Они были вдвоём. В гостиной стояла густая тишина, запах чернил, вина, лёгкая пыль книжных корешков. Ганнибал расставлял на столе чай, но не прикасался. Его пальцы, обычно точные и решительные, казались чуть медленнее. Всё происходящее напоминало ритуал, которому не хватало только свечей и фуги Баха. В камине потрескивали угли. Тихо, почти лениво. Как будто время тоже устало. — Уилл болен, — прозвучало из темноты. Он не вздрогнул. Не обернулся. Только ответил: — Я знаю. Из тени вышел Дамиан. Плавно, как будто его существование было частью этой комнаты, а не пришло извне. Свет от огня скользнул по его скуле, по глади лба, зацепился за зрачок. На нём был тёмный, тонкий свитер, почти растворяющийся в полумраке. — Энцефалит, — уточнил он. — Его вкус... специфический. Густой. Медный. Ганнибал не ответил сразу. — Ты не сказал ему, — произнёс Дамиан. Не обвинение. Констатация. Хозяин дома не обернулся. Только провёл пальцем по ручке фарфоровой чашки, как будто вырисовывал на ней музыку, которую никто больше не услышит. Молчание. Оно не давило — оно обволакивало, как зимний воздух в безветренную ночь. — Почему? Ганнибал поднял голову. Его взгляд был не холодным — глубоким. Омут, в который можно шагнуть и не выбраться. — Потому что он должен был встретиться со своей тьмой. Болезнь — не наказание. Это катализатор. Он начал видеть себя. Без фильтров морали, без жалости. Начал выбирать. Не просто защищать. Дамиан не отступил. Он смотрел прямо, и в этом взгляде не было ярости. Только понимание и… настойчивость. — Но он страдает, — голос его был мягким, как осенний туман, и не менее опасным. — Его сознание рассыпается, а ты стоишь рядом и... позволяешь. Ганнибал кивнул. Он не оборонялся. Не оправдывался. Только смотрел на него — как на тень, как на пламя, как на икону, которую нельзя коснуться. — А ты... — продолжил Дамиан, — заметил его шрам? — Да. Это слово прозвучало как признание. Как исповедь. Как боль. — Он отдал мне свою кровь. По своей воле. Не потому что я просил, не потому что я охотился. Потому что он выбрал это. Он захотел быть внутри меня. Стать частью моей сути. Ганнибал не ответил сразу. В нём боролись не вина и не страх. А нечто иное. Трепет. Потому что в этом юноше, в этом существе, он видел то, чего не позволял себе признать — существо, к которому можно благоговеть. Не просто влечься. Не просто обладать. А — служить. И всё же он был Ганнибалом Лектером, и не мог позволить себе произнести это. Он подошёл. Ладони не касались Дамиана, но были рядом. Почти как тогда, когда он наблюдал его литургический сон — в комнате, ставшей храмом. — Он дал тебе свою кровь, — тихо сказал он. — А я дал ему его тьму. Дамиан всмотрелся в него. Никакой бравады. Только тишина. Глубокая, как вечность. — Ты хочешь, чтобы он стал таким, как ты. — Я хочу, чтобы он перестал бояться себя, — поправил Ганнибал. — А в тебе... он перестаёт. Он позволил себе прикосновение, лёгкое. Провел кончиками пальцев по скуле чувствуя прохладу и гладкость фарфора. Его пальцы легли туда, как благословение. Как почитание. Движение было на грани духовного. Жест не прикосновения — жест доверия. — Когда ты спал под моим домом, я чувствовал, что сторожу не тело. А чудо. Что ты — не просто союзник, а выбор, сделанный кем-то выше. Я хранил тебя. И, быть может, начал... Он не закончил. Потому что сказать "влюбляться" — значило бы обесценить. Это было не чувство. Это была вера. Стремление соединиться не ради обладания, а ради принадлежности к чему-то вечному. Дамиан кивнул, как будто слышал всё, что не было произнесено. И шагнул ближе. Их лбы почти соприкоснулись. — Мы оба хотим быть избранными. — прошептал он. — Только ты хочешь быть тем, кто ведёт. А я — тем, к кому возвращаются. И в этот момент между ними не было ни Уилла, ни вины. Только осознание: они не могли не найти друг друга. Потому что монстры, умеющие любить, — редкость. А те, кто умеют трепетать перед другим монстром — уникальны. В кабинете стояла всё та же тишина, но теперь она была другой. Не звенящей, а напоённой. После откровений, после признаний — даже тех, что не были озвучены, не хотелось говорить. Только быть. Ганнибал сидел в кресле, как обычно: с прямой спиной, ладонями на коленях. Но взгляд его был… странно расфокусирован. Он смотрел на огонь в камине не как на источник тепла, а как на древний ритуал, который должен гореть. Должен. Дамиан молча прошёл по комнате, остановился у спинки кресла. Его движение было лёгким, почти кошачьим. Он не спрашивал. Не из вежливости — из доверия. Его рука коснулась плеча Лектера, чуть сильнее, чем положено, признавая и уважая право Ганнибала на игру. Затем — отступила. На миг. Но не для прощания. Он сел рядом, на пол. Не напротив. Не поодаль. А близко. Настолько, что колени Лектера оказались у его лица. Он посмотрел на них — на эти ладони, сложенные в тишине. На этот образ идеального самоконтроля. И затем, без слов, без лишнего дыхания — положил голову ему на колени. Поза была почти детской — но в ней не было ни капли наивности. Только странное доверие. Без границ. Без защиты. Ганнибал замер. Внутри — качнулась волна. Очень тихо. Почти незаметно. Но она была. Сначала — тревога. Потом — странное, почти пугающее… смягчение. Он не встал. Он не отстранился. Он позволил себе остаться. Пальцы, обычно сдержанные, осторожно, почти не веря — коснулись волос. Не потому что это было нужно Дамиану. А потому что было невыносимо — не коснуться. И в этом прикосновении — не жест. Почти молитва. Он гладил его по волосам, как будто успокаивал не юношу, а себя. "Он доверяет мне. Так, как никто больше не смеет." И с этой мыслью в Лектере вспыхнуло то, что он боялся называть. Ни страсть. Ни слабость. Ни утрата контроля. Это было как… прикоснуться к святыне. Тишина между ними не была пустотой. Она была полной. Наполненной чем-то старше слов. Старше боли. Старше страха. Он чувствовал, как тело Дамиана — холодное, но живое — дышит под его руками. Не в ритме жизни, а в ритме вечности. И сам — впервые за долгое время — не чувствовал нужды говорить. Просто… был. Вечность могла бы начаться с этого вечера. С этой тишины. С этого жеста. Но Ганнибал знал: она не начнётся. Они оба были созданы для другого. Для крови, для ритуала, для пути, ведущего в тьму. Но, может быть, в этой тьме — есть угол, где позволено положить голову. Где позволено дрожать. И где не страшно быть увиденным. Он не знал, кого в этот момент защищал — себя или Дамиана. Но пальцы продолжали гладить его волосы. Медленно. С благоговением. С тайной. И он не остановился. Он не двигался. Голова Дамиана лежала на его коленях — тяжёлая, как перо на весах, где взвешивается не тело, а судьба. Свет из камина колебался на лице, размывая линии, делая юношу ещё менее реальным. Ганнибал впервые за долгое время,  не знал, что делать. Он чувствовал слишком много. Было восхищение — острое, почти болезненное. За то, как тот двигается. За то, как без страха положил голову туда, где другой давно бы держал нож. В этом жесте была не слабость — сила, которая не боится быть уязвимой. Была собственническая жажда. "Ты позволил себе быть здесь. Значит, ты принадлежишь." Не как вещь. Не как подчинённый. А как нечто выбранное. Хранимое. Но больше всего — благоговение. То, что он чувствовал  — когда впервые услышал Баха в соборе, где стены гудели от тишины. То, что он испытывает, когда опускает нож в совершенное блюдо. И то, что пугает его сильнее всего — потому что здесь, сейчас, он не творит, он поклоняется. Ганнибал смотрел вниз. Его ладони — крепкие, с длинными пальцами хирурга — чуть касались светлых прядей. Волосы у виска сдвинулись, и под ними открылась линия роста волос за ухом, на стыке кожи и тени, там, где у обычного человека стучит пульс. Но у Дамиана пульса не было. Это место — пустое, как окно в глубину. Без биения. Без времени. И именно туда Ганнибал наклонился. Медленно. Губы коснулись этой точки, чуть выше изгиба шеи, где волосы становятся тонкими и мягкими, где кожа уязвимее всего. Поцелуй был не поцелуем- благословением. Как будто он скреплял договор, не сказанный вслух. Никакой похоти. Только вера. Он отпрянул — на секунду. И в этот момент Дамиан повернул голову. Не открывая глаз. Не двигаясь резко. Просто чуть сместил шею. Подставил ту же сторону ещё ближе. Разрешил. Ганнибал замер. И в этом жесте — узнал. Дамиан понял. Он принял прикосновение, не требуя ни ответа, ни продолжения. Он услышал то, что не было произнесено. И именно поэтому Лектер наклонился снова. Второй раз. Медленнее. Дольше. На этот раз он не просто коснулся — задержался. Ощутил холод его кожи губами. И в этот момент Ганнибал понял: если Дамиан исчезнет — он не просто потеряет спутника. Он потеряет свою новую религию.   Коридоры ФБР были почти пусты. День подходил к концу, лампы у потолка уже мерцали слегка тусклым светом, как будто офис устал не меньше сотрудников. Лаборатория, где работала Беверли, гудела слабо — не от техники, а от напряжения, которое повисло в воздухе. Она уже собирала вещи, когда услышала шаги. — Уилл, подожди, — сказала она, не повышая голоса, но с ноткой, которая не допускала игнорирования. Он остановился. Повернулся. Медленно. На лице — измождённость. Не просто от дел, не от бессонницы. От внутреннего глухого нарастающего шума, как будто в голове у него был двигатель, работающий на износ. — У меня вопрос, — начала Беверли, подходя ближе, — только… без дурацких ухмылок, ладно? — Я редко улыбаюсь, — отозвался он сухо. — Именно. Угол его рта дёрнулся. Но только на мгновение. — Спрашивай. Она посмотрела по сторонам, убедилась, что никого нет, и понизила голос. — Ты… никогда не задумывался, кто такой Дамиан? Уилл на секунду замер. Слишком долго, чтобы это было нейтрально. Он посмотрел на неё — взгляд в лоб, прямой, но с долей настороженности. — Ты о чём? — Вы близки, ты не мог это не заметить. Он слишком тихий. Слишком чистый. Даже когда ветер — он не пахнет. Даже после долгой смены. И его пальцы… — она вдруг осеклась, — они холодные. Как камень. Не просто "руки вечно мёрзнут", а ненормально. И он не ест. И нечего про себя не рассказывает. Ты это заметил? Уилл сжал челюсть. — Он консультант. Некоторые... ценят конфиденциальность. — Конфиденциальность? — фыркнула она, подходя ещё ближе. — У него нет прошлого, Уилл. Ни одного фото до пяти лет назад. Никаких школ или университетов, кроме того, где он "подтвердил" образование. Ни семейной истории, ни друзей, ни социальных сетей, ни старых адресов. Водительские права выданы только четыре года назад. Медицинская карта создана с нуля, будто он родился в возрасте двадцати с чем-то. Уилл отвёл взгляд. Стало жарко. Даже слишком — хотя температура в здании не менялась. Его плечи чуть дёрнулись — как будто он хотел стряхнуть что-то с кожи. — Ты начинаешь звучать как те, кто ищет пришельцев под кроватью. — Угу. Только не пришельцев. — Её голос стал жёстче. — Я смотрела камеры. Из лаборатории. Из коридора. Ты проходишь. Его нет. Следующий кадр — он уже стоит у двери. Как будто пропущено несколько секунд. Но их не пропущено. Просто... он появляется. — Может, сбой. — Голос Уилла звучал тускло. — Мы с тобой оба знаем, что техника — не надёжна. Беверли прищурилась. Она знала, когда Уилл врёт. Он не был из тех, кто лгал гладко. У него лгали глаза. Тело. Плечи. Голос. — Ты его защищаешь, — произнесла она медленно. — Не просто покрываешь, не просто молчишь. Ты знаешь. Ты ведь что-то заметил. Скажи честно — он… человек? Он не ответил. Не мог. Он смотрел на неё, словно в упор, но его взгляд не касался её — он уходил внутрь себя, в ту самую точку, где сидело осознание. Уилл не боится за Дамиана в этом моменте — он знает, что тот умеет защищаться. Но Беверли — человек. Живая. Уязвимая. И умная. Слишком умная. А именно таких Дамиан... не прощает. Он знает, что Дамиан не сделает этого первым. Но если Беверли продолжит копать — он может решить устранить её, как угрозу. — Он тебе важен, — добавила она тише. — Но важность не заменяет здравого смысла, Уилл. Мужчина прошёл мимо неё. Тихо. Без лишнего звука. Не сказал ни слова. Его шаги глухо отдавались от стен. Она стояла, сжимая в руках папку, которая уже ничего не значила. И только когда он скрылся за углом, она прошептала в пустой коридор: —  Ты ведь знаешь. Ты все это знаешь. И в этом знании — необратимость. Потому что теперь она не могла развидеть то, что увидела. И не могла поверить, что Уилл — больше не на её стороне. Что там, где раньше было доверие,  стена. Люди работали на износ, параллельно идущих дел было слишком много. Сверху требовали ответов, и быстро. Но брать их пока что было не из чего. Некоторые оставались на внеурочные смены даже в выходные. День только  близился к закату и Дамиан все ещё был на своём рабочем месте. Ровный свет монитора очерчивал чёткие линии лица юношы. Тонкие пальцы пробегались по клавиатуре, как по клавишам фортепиано, открывая новые досье, анализируя данные, сопоставляя результаты лабораторных анализов. Беверли вошла внутрь уверенно, но небрежно, как будто просто хотела поболтать. На ней была тёмно-синяя рубашка, волосы собраны в низкий хвост.  Вампир расслабленно откинулся на спинку кресла,  без пиджака. Рукава закатаны. Тонкая белая рубашка безупречно гладкая. Он смотрел на экран — но, почувствовав приближение, обернулся ещё до звука. — Беверли, — проговорил он, как будто уже знал, что это будет она. Она остановилась, склонила голову. — Ты один? — Всегда, — Уголки губ приподнялись. — Забавно, — сказала она, подходя ближе. — Про тебя никто ничего толком не знает. Ни прошлого, ни фона, ни фотографий до работы в ФБР.  Только ты — и костюмы, которые сидят так, будто ты в них родился. Дамиан улыбнулся, не отвечая, не оправдываясь. Лучшая тактика переговорщика, не отвечать на вопрос который не задавали и не интерпретировать высказывания как вопрос. — Я полезла в базу, — продолжила она. — Нашла... ничто. Даже не пустоту. А как будто тебя придумали неделю назад. Ты даже в проходной не всегда отражаешься. — И ты решила спросить меня лично? — он чуть склонился ближе. — Это романтично. Беверли фыркнула, но не отстранилась. — Я решила... почувствовать. Ты ведь всё чувствуешь, да? Он медленно кивнул. — Особенно, когда меня хотят поймать. И..особенно, когда меня хотят. Вампир, существо с древним инстинктом завладевать вниманием, и его "игра" может быть не про секс, а про власть, близость, влияние. Особенно сейчас, когда кто-то подбирается к разгадке. Девушка замерла. Он уже стоял ближе, чем комфортно. Его голос — тёплый, но слишком ровный. Его взгляд — слишком прямой. И холод от его кожи был заметен теперь даже в воздухе. — Ты.. Что ты делаешь? Направляясь сюда она предполагала разные исходы разговора, но не ожидала что вместо того чтобы отстраниться — он сделает обратное: приближает её. — Я показываю тебе, что не все ловушки для зверей. Некоторые — для того, кто думает, что наблюдает. Он наклонился чуть ниже. — Ты хотела узнать, кто я? Я умею быть чем-то большим. Для тех, кто осмеливается. Пальцы коснулись её ладони, легко провели выше по костяшкам до её запястья. Беверли дёрнулась. Не в испуге. А в каком-то неясном, дрожащем возбуждении. — Ты... гипнотизируешь? — прошептала она. — Не знаю, ты мне скажи, я тебя...гипнотизирую? В этот момент дверь открылась. Уилл. Резкий, уставший. Взгляд — напряжённый. Он остановился на пороге. Видел: она стоит близко. Его пальцы на её запястье. Её дыхание- сбито. — Что происходит? — голос был глухим. Слишком спокойным, чтобы быть настоящим. Дамиан обернулся. Медленно. Пальцы убрал. Но не сразу.  Улыбка осталась на месте и это было худшее. — Мы просто... говорили, — сказал он. — Правда? Потому что со стороны это выглядело как… Он не закончил. Беверли отступила на шаг. Уилл прошёл вперёд, подошёл вплотную к Дамиану. — Ты играешь? — Я показывал ей, кто я, — тихо. Почти с нежностью. — Она хочет разобраться. Беверли, так ничего и не сказав, тихо вышла, чувствовала, что ещё не готова становиться в эпицентр урагана. Только краем глаза уловила не ясное движение силуэта у конференц-зала, но прибывая в разрозненных чувствах, не придала этому значения. Офис был почти пустым, но только почти. А в комнате остались только двое. Слишком близко. Слишком остро. Слишком на грани. — Ты не имел права. Она не часть этого. Вампир видел, Уилл пытается спасти то, что ещё можно спасти. Теперь Дамиан приблизился. Один шаг. Осторожно. Почти бережно. — Уилл. — Его голос стал шелковистым, чуть более низким. — Я вижу её слабости. Она всё ещё хочет нравиться. Всё ещё ищет одобрения — даже от того, кого боится. Я мог бы сделать её союзницей. Не врагом. Я владею вниманием, Уилл. Я умею… перенаправлять. Он смотрел внимательно. — Хочешь, я сделаю так, что ты не потеряешь её. И она останется на твоей стороне. Просто… Скажи. Уилл замер. Сердце ударилось о грудную клетку. Он знал — Дамиан говорит правду. Он мог бы. Он умеет смотреть так, чтобы сердце шло за ним. Говорить так, чтобы слова цеплялись за душу, как бархатные крючки. Держаться так, чтобы хотеть остаться, даже не понимая, зачем. И всё же — Уилл покачал головой, сжал кулаки до побелевших костяшек. — Я чувствую твою злость. Знаешь, как она пахнет? Как страх. — Я не боюсь тебя, — прошептал Уилл. Но губы дрогнули. И Дамиан молчал. Он смотрел на него как будто хотел поцеловать. Или укусить. Или просто остаться рядом. А в это же время по другую сторону коридора за офисной перегородкой... Он был в здании ФБР по личной просьбе Кроуфорда: помочь с парой вопросов по профилю. Уже выходя из его кабинета, Ганнибал задержался у стеклянных дверей соседнего зала ровно на миг дольше, чем нужно.  Внутри кабинета напротив — свет, звуки клавиатуры, фоновое бормотание техники. И между ними — напряжение. Тонкое. Едва уловимое. Но для него — кричащее. Мисс Кац стояла ближе, чем следовало. Не из вежливости. Не из удобства. Она стояла так, как стоят женщины, чувствуя, что на них смотрят… иначе. А Дамиан? Спокоен. Но внимание его — сфокусировано. Взгляд мягкий, чуть скользящий. Он не флиртует. Он - завораживает. Как змея. Или как маэстро. Как он поворачивает голову — чуть медленнее, чем нужно. Как выдерживает паузу. Ганнибал не сделал ни шага. Он только смотрел. И отмечал: Как быстро вампир обращает угрозу в союзницу. Как точно видит её слабые места: желание признания, потребность в интриге, хронический голод по загадке. Как он владеет вниманием: не хватает, не бросается — позволяет тянуться за собой. «Инстинктивно или намеренно?» — подумал Ганнибал. Ответ был оба. Он чувствует это, как будто впервые слышит новую партитуру. Ноты — знакомы. Ритм — его. Но исполнение... чужое. И оттого — захватывающее. Игра началась. И Дамиан играет без ошибок. Ганнибал чувствует что-то между тревогой и восторгом. Почти отцовское… почти влюблённое. "Ты учишься у меня. Но уже не спрашиваешь, можно ли использовать мои инструменты." Он чувствует укус ревности, но не к Уиллу. А к самому моменту, в котором он не участвует. " Ты владеешь её вниманием, не касаясь. Не гипноз — нет. Это ритм. " Он испытывает гордость — за форму. Неприязнь — к самостоятельности. Собственническое желание — удержать его, пока он ещё не полностью оформился. А потом — мысль, медленно кристаллизующаяся, как лёд в бокале: " Он не игрушка. Он не питомец. Он существо, которое не нуждается в моём одобрении. Но всё же хочет, чтобы я смотрел. " И он будет. Будет смотреть. Будет вмешиваться — но не сейчас. Лектер — не прямой игрок. Он не будет толкать фигуры на доске, он перевернёт саму доску, оставаясь будто бы в стороне. И в контексте Дамиана и Уилла- он будет поддерживать их связь, но ровно настолько, чтобы быть её неотъемлемой частью. Он видит как почти выбегает из кабинета девушка, видит как реагирует на ситуацию Грэм.  " Ты любишь его. Но любишь ли ты его целиком — или только ту часть, что принадлежит тебе? ". И в следующий раз он обязательно подбросит Уиллу мысль:" Ты всё ещё уверен, что знаешь, кто он, если он может флиртовать так… убедительно? "  Он не позволит этому чуду — уйти от него. Ни к Уиллу. Ни к кому-либо ещё.  Он отступил. Тихо, незаметно. Ушёл, как вошёл. В тени