Укуси, если сможешь

Грэм не помнил, как оказался у него дома. Он не хотел идти. Не хотел… смотреть в глаза. Не после их последнего разговора. Не сразу после его встречи с Ганнибалом, не принесшей нечего кроме трещины. Ганнибал не давил, но он был тем, кто умеет показать, не навязывая. И то, что он показал Уиллу в этот раз,  разбивало его. Уилл не хотел, но шёл. Рука дрожала, когда он коснулся дверной ручки. Не от страха. От переполненности. Дверь была открыта. Как будто Дамиан ждал. Тот стоял в зале у окна. Всё так же. Свет — боковой, мягкий. Тело — вырезано из мрамора. Лицо — спокойное. Почти ангельское. — Ты знал, что я приду. — тихо сказал Уилл. — Конечно, — ответил Дамиан. — Я слышал, как ты злился. В этот раз Ганнибал не помог? Он обернулся.Спокойный. Красивый. И в этот момент Уилл сломался. Он подошёл. В три шага. Схватил его за ворот рубашки. Притянул. — Ты играл с ней? — Да, — честно. — Тебе нравится? Что ты — всем нравишься? Дамиан не ответил. Он смотрел на него. Слишком близко. Слишком спокойно. — Скажи мне, что это было ложью. — Уилл вдавливал слова, как клинки. Они молчали. Дыхание выравнивалось.  Но в груди Уилла всё ещё пульсировало-жёстко, неровно, хищно. Он всё ещё держал Дамиана за ворот.  Пальцы не отпускали.  Это не страх потерять. Это-страх, что он не был нужен. — Ты ведь мог быть с кем угодно, — выдохнул он, в упор глядя в его глаза.  — С Ганнибалом. С ней. С кем угодно. Дамиан не отступил. Он встретил этот огонь взглядом. — Я не выбираю, Уилл.  Я соединяю.  Я не человек, чтобы рвать себя между.  Уилл стиснул зубы. В нём закипало. — Это не любовь. Это… хищничество.  Ты хочешь всё. — Я — всё, — прошептал Дамиан.  —  Но это честно. Я не отдам Ганнибала, Уилл.  Как не отдам и тебя. Он шагнул ближе. Их лбы соприкоснулись.  — Я не умею дробиться. Я умею принадлежать — сразу. Уилл не знал, как это принять. Он не умел.  Но в этот момент он знал только одно: он не мог его потерять. Он прижал юношу к стене.  Резко. Плотно. Не выдержал, пальцы сжались на шее и Уилл поцеловал его. Не нежно. Не аккуратно. Грубо. Жадно. С яростью. Язык — глубоко, словно требуя ответа. Зубы в губы. Грудь к груди. Он сжимал его, будто боялся отпустить — и больше не вернуть. А Дамиан — позволял. Не отстранялся. Он отвечал на поцелуй, как будто давно этого ждал.  — Возьми меня. Сейчас. Так, чтобы никто не мог сомневаться, кому я принадлежу — в этот момент.  Сожми. Разбей. Заставь.  Ты хочешь быть не избранным. А… хозяином. Так стань. Возьми. Утверди. Но не проси исключительности, Уилл.  Одежда падала с них, как сброшенные маски.  Пальцы — резкие, нервные. Уилл стягивал одежду с себя и с него, не заботясь о порядке. Он хотел чувствовать. Силу. Ответ. Подчинение. Ткань скользила по коже, оставляя после себя только дыхание и напряжение. Дамиан развернулся сам, поставив ладони на стену, словно предлагая себя — не ради слабости, а ради правды. И даже в этом — была власть. Потому что он позволил. Он контролировал момент тем, что не остановил. Тем, что дал себя — как тишину, которую можно нарушить только шёпотом. Уилл стоял за ним, вглядываясь в эту спину — вырезанную, будто из белого стекла, и дышал так, будто боялся утонуть.  Он провёл пальцами вниз по позвоночнику — чувствовал, как под кожей дрожит сила.  На столе стояла небольшая бутылочка. Из тех, что Дамиан однажды принес — «на случай», с улыбкой, которую тогда Уилл не понял. Дамиан знал, что оно понадобится. Как будто рассчитал все заранее, играл на опережение. Это мысль отразилась эхом ещё большего раздражения. Пальцы скользнули — сначала один, затем второй, глубже. Не мягко. Он хотел не угодить — утвердить. Дамиан не стонал, но тело его говорило за него: спина выгнулась, лопатки дрожали. Когда Уилл вошёл — толчком, без промедления, — всё пространство сжалось. Дамиан вжал лоб в стену. Звук, сорвавшийся с его губ, был низким, несловесным — вибрация между болью и блаженством. Тепло их тел — разное.  Дамиан — холодный, как лунный свет. Уилл — горячий, как пламя свечи на ветру. Грэм двигался резко.  Каждое движение — как удар, как утверждение, как зарубка:   **Ты. Мой. Ты. Не. Уйдёшь.** Бедра встречали толчки с точностью. Дамиан дышал тяжело — ровно, как будто выжигал каждую секунду.  **И всё же — он вёл. Он направлял. Он принимал и позволял.** — Смотри на меня, — прошипел Уилл. Дамиан повернул голову. В глазах — серебро боли и блаженства. — Говори это снова, — прошептал он. — Скажи, что я принадлежу тебе. — ТЫ МОЙ, — выдохнул Уилл, и в этом выдохе — всё, чем он был. Он врастал. Глубже. Медленнее. Потом быстрее.  Он слышал, как тело под ним дрожит, пальцами скользя по груди, по горлу, по губам. Он чувствовал, как внутри всё сжимается, и не отпускал.  И вдруг — всё изменилось. Движение. Взгляд. Переворот. Уилл оказался на столе.  Он не успел понять, как. Только почувствовал: холод дерева под спиной, воздух обнажает кожу. Руки разведены. Тело раскрыто. А Дамиан — над ним.  Спокойный. Невероятно внимательный. — Ты хотел взять, — шепчет он, гладя внутреннюю сторону бедра. — А теперь… дай мне. Дай себя. По-настоящему. Он не торопится. Он готовит — пальцами, губами, языком. Дышит — не воздухом, а телом Уилла. И только когда каждый изгиб дрожит от ожидания, он входит. Плавно. До конца. Уилл выгибается. Глотает крик. Ловит его рукой за шею.  Он принимает. И разрешает.  Теперь Дамиан движется. Медленно. Владея.  Он выравнивает дыхание Уилла — делает его своим. И Уилл-отдаётся. **Уилл разрывается между отвращением к собственной зависимости и тем, как сладко раствориться в чужой воле.** Теперь они равны.  Один — сверху. Другой — под ним.  Один — в огне. Другой — в холоде.  **Оба — в пламени, что не сжигает, но переплавляет.** Когда Уилл кончает — он не кричит. Он молчит, как во время молитвы.  И когда Дамиан замер внутри, целуя его в висок, он знает: Они принадлежали друг другу в оба этих акта. И оба были выбором. Свет пробирался сквозь шторы тонкими полосами. Он не резал —ласкал. И всё равно вызывал желание зажмуриться, спрятаться, исчезнуть. Уилл проснулся медленно. Без рывка. Без кошмара. Просто — открыл глаза. И сразу почувствовал: он рядом. Дамиан сидел в кресле у окна, как будто никуда не уходил. Как будто вообще не двигался с ночи. Поза — чуть расслабленная, ноги скрещены, ладони на подлокотниках. Вся его фигура — словно из чернил. Слишком чёткий силуэт на фоне утреннего света.  Всё такой же идеальный и безмятежный. Но в этом утре было что-то новое. Он смотрел прямо. И — улыбался. Тепло. Почти по-настоящему. Ровные, чуть блестящие зубы. И среди них — клыки. Небольшие, но ощутимо острые, и в утреннем свете они ловили блики. Доказательство. Напоминание. И это уже было слишком много для начала дня. Всё тело ныло. Не от боли — от воспоминаний. Воспоминания сидели в плечах, в бедрах, в пальцах. И внутри — глубже. Он сделал это. Он взял его. А потом — отдался. Он был и сверху, и снизу. Агрессором. Принимающим. И Дамиан не сопротивлялся ни в одном из актов. Он позволил. А значит, владел. Стыд пришёл не сразу. Он подкрался, как утренний сквозняк — тихо, хлёстко, обволакивающе. «Я сорвался.» «Я сделал это, зная, кто он.» «Я хотел — даже после убийства.» Уилл сел, натягивая простыню на бедра. И заговорил не сразу. Слова шли тяжело, как будто их приходилось вытаскивать из глубины. — Ты молчишь, — хрипло сказал он. — Ты выглядишь… красиво, когда спишь, — отозвался Дамиан. Голос- нежный. Почти человеческий. Это было невыносимо. Улыбка. Тепло. Ласка. Всё то, что не должен был дарить убийца. Тем более — тот, кого он сам только что использовал. — Я… — Уилл остановился. Потому что сам не знал, что хотел сказать. «Извини»? За что? За ярость? За страсть? За то, что в какой-то момент полюбил это? — Я… не хотел тебе сделать больно, — прошептал Уилл. — Не так. — Боль — это не то, что ты думаешь. Боль бывает… целительной. Уилл покачал головой. Он смотрел на пол. На свои руки. На шрамы, которые уже были до Дамиана — и на те, что появились после. — Я не хочу с тобой играть в эти фразы, Дамиан. Мне и так тяжело. Я… Он замолчал. Потому что правда, горькая, простая, всплыла сама. — Мне нужно знать, что ты здесь не потому что я сорвался. А потому что ты… хочешь быть. Дамиан встал. Прошёл к кровати. Присел рядом, на край. И теперь — коснулся. Очень мягко. Пальцами по запястью, тому самому, которое Дамиан раньше целовал, на котором появился шрам ради него. — Я здесь, — сказал он, — потому что ты — место, где я дышу. Где я… не должен притворяться. Вампир поднял его руку, медленно коснулся губами пальцев. Пальцы были уставшими, натруженными. Неуклюжими. Человеческими. Против его идеальной бледности. — Ты не использовал меня. Ты признал меня. В ярости. В страхе. В желании. И я… благодарен. — Я не хочу, чтобы ты благодарил меня, — глухо сказал Уилл. — А я не хочу, чтобы ты боялся, — тихо ответил Дамиан. Он наклонился ближе. Лбом — к виску Уилла. Не целует. Просто… прикасается мыслью. — Всё, что было — не унижает. Ни тебя. Ни меня. Это… близость. Мы оба её жаждали. И ты дал её. Себя. Без фильтров. Без масок. Это больше, чем я мог просить. Уилл закрыл глаза. Он не плакал. Но дыхание дрогнуло. Молчание повисло между ними. И Уилл чувствовал: если он останется в этой комнате ещё немного, если не встанет, не выйдет — он снова растворится. Он сгорит, но не в огне. А в этом взгляде, в этом прикосновении, в этой нежности, которая не просит ничего, но всё забирает. Он посмотрел в стальные глаза — прямо, сел ровнее, выдохнул. И в этой тишине… Уилл понял: он не сожалеет о том, что произошло. Он сожалеет только об одном — о Беверли. Она слишком близко. Слишком настойчива. Слишком проницательна. А теперь — он не мог позволить ей стать угрозой. Это теперь была его ответственность. Дамиан подчинился. Он отступил. Он не тронул её. Но проблема осталась. «Я должен защитить его. Его и его тайну.»  «Это не его битва теперь. Это моя.» — Не приближайся к ней больше, — сказал он. — Даже если она первая. Это теперь…на мне. Дамиан кивнул. Без горечи. Без триумфа. — Я знаю. Я уже отдал. Позже. Душ. Вода падала с потолка тяжёлыми потоками — горячая, обволакивающая. Уилл стоял под ней, опираясь ладонями о кафель. Всё внутри горело. Не от температуры — от ощущения. От осознания. От того, что было ночью, и что уже нельзя отвязать от кожи. Он не заметил, как вошёл Дамиан. Но не испугался. Может, привык. Вампир был за спиной. Лёгкий прохладный воздух, как след кометы, обозначал его приближение. А потом — прикосновение. Плавное. Не требовательное. Холодные пальцы коснулись плеча. И Уилл вздрогнул — не от страха. От контраста. Горячая вода. Ледяная кожа. Его тело — между. — Дай я, — тихо произнёс Дамиан. И начал мыть ему волосы. Плавно. Внимательно. Как будто никогда в жизни не делал ничего важнее. Его руки двигались кругами. Втирал шампунь в кожу головы, массируя так, как будто там, под черепом, и была настоящая боль. Уилл опустил голову. Глаза закрыл. Он позволил. Когда вода стекала вниз, он чувствовал, как прохладные пальцы ловят её на затылке, на шее, на спине. Он чувствовал, как эти руки с нежностью — не вожделенной, а бережной — скользят по его позвоночнику, стирая остатки ночи. Он обернулся. Медленно. И увидел его. Дамиан — под водой. Волосы светлые, мокрые, распущены, касаются скул. Капли стекали по лицу, по ключицам, по груди. Он не шевелился. Он был красив, как статуя, ожившая в буре. И он смотрел прямо. Слишком близко. И снова — улыбка. Ласковая. Тихая.  Уилл не сдержался. Протянул руку и провёл пальцами по его скуле. — Ты не должен быть таким… — прошептал он. — Таким добрым после всего. — Но я есть, — сказал Дамиан. — Потому что ты есть. И это… было достаточно. После им пришлось вернуться в дом к Уиллу, за одеждой для профайлера и для того что бы покормить собак. Собаки встретили их радостно, обнюхивая Дамиана с явным смешением интереса и смирения. Он не игрался с ними. Но они привыкли и принимали его. Собаки тянули вперёд, вдыхая утренний воздух с увлечением тех, кто знал цену ветру и траве. Уилл позволял себе не думать. Просто идти. Просто дышать. Но потом — не глядя — он заговорил. Голос прозвучал почти отстранённо, как будто слова решили выйти сами. — Дамиан… Сколько тебе на самом деле? Вампир не удивился. Но ответил не сразу — как будто проверял: почему сейчас? — Мне двадцать семь, — спокойно. — Обратили меня в двадцать один. — Шесть лет, — повторил Уилл. Словно пробовал это число на вкус. — Значит… ты почти ровесник моим студентам. Он усмехнулся. Но горечь скользнула по голосу. Дамиан скосил взгляд. Мягко. — А ты только сейчас это заметил? — Я не думал об этом, — признался Уилл. — Ты… не ощущаешься младше. — Потому что я не младше. Я — остановлен. Собаки забежали вперёд. Один поводок натянулся. Уилл не двинулся. Он смотрел прямо перед собой — и видел уже не утро. Он видел себя — с морщинами у глаз. С болью в суставах. С тенью времени в походке. А рядом — всё тот же силуэт. Та же гладкая кожа. Та же вечная юность. Он не знал, что больнее: мысль о собственной бренности — или о том, что со временем он будет… слишком уязвим рядом с ним. — Ты всегда будешь выглядеть вот так? — Думаю, да. — И ты будешь помнить меня таким, каким я был. А я… каждый день буду смотреть на то, что остаётся вечным. Голос стал тише. Не потому что слабел — потому что внутри дрожало. И Дамиан не усмехнулся. Не стал успокаивать. Он просто сказал: — Я уже тебя помню. Уилл повернул голову. Медленно. — Но ты не стареешь. — Нет. Но я теряю. Ветер пронёсся по дороге. Ветки качнулись. И в этой фразе была та правда, которую Уилл не осознавал до конца. Дамиан ещё не терял. Но он будет. Он молод — и не по виду, а по опыту своей новой природы. Все века, все потери, все неизбежные утраты… они ещё впереди. Он как неофит бессмертия, у которого ещё осталась привязка к человеческому. Он потеряет. Снова. И снова. Лица. Города. Имена. Он останется — единственным свидетелем собственной вечности. И тогда Уилл, глядя на него, подумал: «Он не старше меня. Он просто начнёт жить дольше. Он переживёт меня. А потом — всех остальных. И я стану первой раной, которая не заживёт.» — Это не справедливо, — прошептал он. — Нет, — сказал Дамиан. — Но и любовь… тоже не справедлива. И в этой фразе Уилл почему-то почувствовал спокойствие. Потому что, быть может, именно в несправедливости и есть подлинность. Любовь не требует равенства. Она требует отваги — быть временным рядом с вечным. Они шли ещё несколько шагов. Собаки снова сбавили темп, дожидаясь. Ветер тронул край воротника. Щекой — прохладно. Но рядом с Дамианом всегда прохладно. Уилл не сразу решился. Но потом — вдох. И движение. Он протянул руку. Не резко. Не уверенно. А как будто позволил пальцам просто… найти путь. И они коснулись запястья Дамиана. Осторожно. Как если бы касались струны.Вампир посмотрел вниз. На его руку. И ничего не сказал. Он только чуть повернул ладонь. Пальцы сомкнулись. Нежно. Спокойно. Без слов. Без обещаний. Как факт: я рядом. Сейчас. С тобой. И это было не про влюблённость. Это было про принятие. Про то, что у любви — нет логики. У неё есть только присутствие. Дамиан не улыбнулся. Но его плечи чуть расслабились. И шаг — стал мягче. Они шли дальше, и люди бы подумали, что они — семья. И ни один из них не захотел бы это опровергать.   ФБР выдыхало, затихая. Те, кто остался, больше не различали, где заканчивается день и начинается ночь. Свет в коридорах гас постепенно. Мониторы утомлённо мигали, как закрывающиеся глаза. Шум серверной — ровный, фоновый, как дыхание спящего зверя. Уилл стоял у терминала доступа в архив видеонаблюдения. Его пропуск дал доступ — конечно. У него был код, был уровень допуска. Он всё делал официально. Только неофициальным было то, что он собирался стереть. Пальцы дрожали, когда он подключал внешний накопитель. На экране — список: архивы камер, коридор, лаборатория, хранилище улик. Он выбрал дату. Время. Папка открылась. Несколько видеотреков. На экране — Беверли. Её походка. Сомнение в плечах. А потом — Дамиан. Плавный, хищный, холодный. Его рука на её запястье. Её дыхание — нарушенное. Взгляд — затуманенный. Сердце забилось чаще. Он знал, что увидит. Он нажал «воспроизвести». Только один раз. Не потому, что не знал, что там. А потому что обязан был увидеть. «Если это увидят — всё рухнет. Я потеряю его. И потеряю её.» Но в груди не было паники. Только боль. Тихая. Сдержанная. Почти ласковая — как рука на плече, которая говорит: ты знал, куда идёшь. И он шёл. Он не просто удалил запись. Он стер её. Переписал фрагментом, где Дамиан так же работает на своём месте.  Спокоен. Вежлив. Неопасен. Фрагмент был старым, из другого дня. Он аккуратно подогнал временной штамп. Камеры совпали. Фон совпал. Свет — чуть иной. Но не слишком.  Все выглядело… правдиво. Он работал молча. Плавно. Как хирург. Он защищал. Скрип. Дверь. Уилл обернулся — сердце подскочило. Но в коридоре никого. Он вернулся к монитору, следующим шагом были логи доступа. Дамиан. Лаборатория. Он заменил имя. Старый консультант, давно ушедший. Тот, кого никто не вспомнит. Тот, кто ничего уже не скажет. Он выдохнул. Закрыл сессию. Убрал накопитель. И только тогда заметил: руки дрожат. Но не от страха. От ответственности. «Я выбрал это. Я выбрал его. А теперь — я выбрал, как его защищать.» Позже, он сидел у себя в кабинете. Свет не включал. В руке — кофе. Горький. Почти холодный. Как будто он сам — выжатый, отработанный, разбавленный. Беверли появится завтра. И будет помнить. Чувствовать, как странно себя повёл Дамиан. Как он смотрел. Как он касался. Но она не найдёт записи. Не найдёт логов. Потому что он стёр всё. Грэм закрыл глаза. Пытался вспомнить прикосновение холодных пальцев на коже. Воду, стекающую по плечам. Как Дамиан касался его головы в душе — как будто оберегал. Это не был страх. Это была привязанность. Живая. Бьющаяся. Опасная. Потому что в этот момент, в этом уравнении, только он — знал, кем Дамиан был на самом деле. И если он падал — то делал это с открытыми глазами. На утро, он оставит на столе Беверли записку: «Если ты всё ещё хочешь знать, кто он — посмотри на то, что он делает. Не на то, что о нём говорят.» Это был выбор. Не ложь — но правда, которую он позволил ей увидеть, способ направить её взгляд. В сторону — но не прочь. В сторону, где она увидит, как он приносит кофе. Как отвечает вежливо. Как не дотрагивается. Как оставляет след — но не отпечаток. Он даст ей версию. Смущённого, нелюдимого гения. Странного, но безвредного. И если она примет её — у Дамиана будет шанс. Если нет — он встретит её взгляд. Сам.   Конференц-зал был залит холодным светом. Бумаги, кофе, взгляды — всё как обычно. Но воздух был другой. Натянутый. Как перед бурей.  На стене снимки. Жертвы. Позы. Улыбки. Композиции, которые ещё вчера жгли в груди Уилла, как лезвие. Сегодня — он смотрел на них и пытался не дышать. «Ты знал. Ты узнал его. И всё равно остался.» «Теперь ищешь смысл. Оправдание. Хоть какую-то красоту в этом.» — Мы сравнили структуру последних сцен, — начал один из аналитиков, листая отчёт. — Есть сходства с тем, что мы называли серией «Кочевника», но… — …Но и ряд отличий, — спокойно добавил Ганнибал. Словно продолжал за них. Словно дирижировал не только словами, но и паузами между ними.  Он сидел, как всегда, чуть отстранённо. Пальцы сцеплены. Взгляд направлен не на фотографии, а на лица в комнате. Уилл чуть повёл бровью. Он чувствовал, как начинается новая пьеса. И он снова — внутри. Не зритель. Не судья. Инструмент. — В позе присутствует театральность, но отсутствует прежняя агрессия, — продолжал Лектер. — Это… почти ритуал, но другой природы. Более… интимный. Интимный. Слово повисло в воздухе, как нота на высокой струне. Уилл опустил взгляд. На снимок. На шею жертвы. На линию крови, нарисованную так… бережно. — Подражатель? — Беверли. Её голос дрожал, но она держалась. Закусывала губу. Крутила ручку. Она знала, что что-то не сходится. Почему ощущение, будто её сознательно уводят в сторону? Девушка чувствовала, что за кулисами — слишком многое. Но слова, нужные для объяснения, ей ещё не дались. «Ты близко, Беверли. Только ты не знаешь, как близко. И, Боже, пусть ты не узнаешь…» — Возможно, — ответил Ганнибал, улыбнувшись чуть теплее, чем стоило. — Психосексуальный мотив не исключён. Уилл вжал пальцы в подлокотник. «Ты не просто ведёшь их. Ты ведёшь меня.» «Ты строишь иллюзию, и я… я хочу в неё верить. Пусть будет другой. Пусть это не он. Пусть это для меня. Ради меня. Потому что, если это не так — я просто спускаюсь всё глубже. В тьму, за которую никто, кроме него, не отвечал.» — Речь всё ещё идёт о мужчине в позе лотоса? — спросил Джек. — Я не вижу сексуального подтекста. — Он есть, — тихо сказал Ганнибал. — Не в действии. В жесте. В оформлении. В желании оставить след — не телесный, а внутренний. Это может быть личная фантазия. Не серийный мотив. — Значит, это не «Кочевник»? — Алана задумчиво листала фотографии. — Возможно, всё это время мы смешивали два паттерна, — сказал Лектер. — Один — голодный. Другой — созерцательный. Первый разрушает. Второй… оформляет. Он говорил с мягким превосходством. Словно делился знанием, которое всегда было у него. «Ты хочешь, чтобы мы разделили стиль и суть. Чтобы мы отделили кровь — от почерка. И в этом отделении — ты прячешь его. Прячешь Дамиана. Прячешь правду.» — Тогда есть вопрос, — сказал Джек. — Почему стиль сменился? — Что делает хищник, когда рядом появляется тот, кто его может понять? — задал вопрос Ганнибал. Тишина. Прямая. Обнажённая. — Он становится изощрённее, — произнёс Уилл наконец, глядя в стол.. — Или старается быть понятым. Он сказал это слишком лично. И Джек это услышал. Он нахмурился. Но не перебил. Ганнибал посмотрел на Уилла. Кивнул почти незаметно. Улыбка скользнула по губам, едва. И всё же… «Ты ведь знаешь, Уилл. Он меняется под влиянием кого-то другого. Он отражает его. Повторяет его язык, его жесты.» «Ты глупец. Но глупец, который знает, что делает. Ты не веришь. Ты выбираешь верить.» Он опустил взгляд. Линия крови на шее жертвы — изогнута, как подпись. А внутри — тишина. Не спасительная. Тишина — как у воды, когда знаешь: под ней пучина. — Именно. Он говорит теми словами, на которые откликнется тот, кто способен прочесть. – Тем временем продолжал психиатр.  — Посмотрите на Митча Варсена. Это тело… выброшено. Композиция — нарушена. Мы видим повтор, но без понимания смысла. Я полагаю, это может быть другой субъект. Экран замер на фотографии: тело, обглоданное крысами, в мусоре, без символики. Без эстетики. — Фанат первого? — Беверли хрипло. — Или тот, кто хотел быть частью диалога. Но не понял языка, — тихо сказал Ганнибал. — Ты правда думаешь, что мы ошибались? — спросил Джек, глядя на Ганнибала с узкой щелью сомнения между бровями. — Не ошибались. Мы видели не целое, а наложение, — мягко пояснил тот. — Один убийца оставлял месседжи. Другой — подписи. Это был удар точно в цель. Потому что теперь у всех в голове — новая теория. Не один убийца. А двое. Один — автор. Другой — тень. И Дамиан, вдруг стал невидимкой. Потому что ни одна из нитей больше не ведёт к нему напрямую. Ганнибал заставляет самого Уилла поверить, что у него есть власть. А значит — делает его уязвимее в момент, когда эта вера рухнет. «Дай человеку поверить, что он контролирует пламя — и он поднесёт к нему руку.»  Лектер позволил себе легкую улыбку. Почти родительскую. Почти участливую. Он откинулся в кресле. Спокойный. Как дирижёр, завершивший репетицию. Вся стратегия — это архитектура иллюзии. Ганнибал мастер социальной инженерии. Он строит структуру, где виновные выглядят невиновными. Наблюдающий думает, что управляет. Любящий — думает, что спасает, а не тонет. И всё это — без одного приказа. Без одного прямого слова. Только взгляд, фраза, деталь. ФБР путается. Убийства приписываются другим мотивам, подозрения — другим фигурам.   Дом был старый, перекошенный, с обшарпанными стенами и заросшим участком. Внутри — сырость, картонные перегородки, и кровь, впитавшаяся в паркет, как в забытый ковёр. Убийство было грязным, кровавым. Девушке, наполовину задвинутую под кровать, на лице вырезали кровавую улыбку от уха до уха. Вампир видел в этом некою иронию. Только его жертвы улыбались сами. Спальня, где всё произошло, была тесна для всей команды ФБР. Большинству пришлось выйти в коридор, дожидаться результата работы Уилла. В комнате остался только вампир и Грэм. Дамиан перевёл взгляд с закрытой двери на замершего около тела девушки профайлера. Взгляд его уже был замутнен пеленой видений, зрачки бегали из стороны в сторону, словно он сам стал участником событий. В какой-то момент показалось, что Грэм слишком глубоко, будто провалился под лёд и не может выбраться. Грэм сделал пару шагов к телу. Вампир же отступил на шаг назад, наблюдая, позволяя случиться тому, что должно. Уилл был уже не собой. В какой то момент его связь с собой пропала, он слишком отождествлялся с убийцей, сам стал им. Он сел сверху на тело девушки, словно сам наносил ей порезы. Как будто она ещё жива — и он её ломает. Кожа под руками была холодной, но для его воспалённого разума — тёплой, живой, сопротивляющейся. Он слышал, как она кричит, как булькает кровь вытекающая из горла. Он чувствовал запах крови, горячий, липкий, настоящий. — Уилл, — Дамиан произнёс это тихо. Но голос пробился сквозь наваждение. Мгновение — и Уилл замер. Пауза. Вдох. Он резко отпрянул, будто проснулся. Тело под ним — бездыханно. Руки в крови. Лицо чужое, и всё же до ужаса близкое. Он, как будто сам был убийцей. — Чёрт… чёрт, — выдох вырвался. — Что я… Он поднялся на ноги, покачнулся — и метнулся к Дамиану, будто тот был якорем в штормовом море. — Скажи, что я… это не я… — он схватил его за плечи, марая пиджак чужой кровью, впивался глазами в чужое лицо. И Дамиан — не отстранился. Напротив, он инстинктивно поднял руки, словно собирался его обнять, удержать, но не довёл жест до конца. Только положил ладони на его предплечья. — Ты был слишком глубоко. Но ты вернулся. Не ты сделал это. — произнёс он, спокойно, как будто успокаивал паникующую лошадь. — Ты должен был остановить меня! — почти выкрикнул Уилл. — Ты видел, ты стоял и… — Я видел. Но я бы не успел — ты был уже внутри. Дверь распахнулась с грохотом.  Беверли отпрянула первая. За ней Виктор судорожно сжимающий в руках камеру. Даже Джек, привычный к чужой боли, шагнул вперёд с лицом, на котором впервые за долгое время промелькнул испуг. Уилл отшатнулся. Руки — в крови. Дыхание сбито. Он стоял между Дамианом и дверью — словно застигнут в преступлении. Уилл вылетел из комнаты. Руки перед собой, будто в них что-то горело. По факту — только кровь. Почти засохшая. Почти не его. Его глаза метались, как у зверя, загнанного в капкан. Метнулся к раковине на кухне,  сдёрнул кран. Вода хлестала, смывая алое, превращая его руки в нечто снова человеческое. Но внутри он всё ещё чувствовал её ногти. Её лицо. Свою руку — с ножом, которого не было. Он стирал не кровь. Он стирал момент, в котором стал монстром. И только Дамиан, стоявший в дверном проёме спальни, не пошевелился. Его лицо — безмолвное, холодное, как и полагается вечности, которая просто наблюдает. Все были слишком в шоке, что бы разрушить тишину собственными голосами. Джек, ожидаемо, пришёл в себя первый. Он перевёл тяжёлый взгляд тёмных глаз на Дамиана. — Лазо? — Джек сдержанно, жёстко. — Что, чёрт побери, произошло? — В этот раз это было слишком глубоко. Дамиан слабо покачал головой, указывая, что если от кого и можно получить более развёрнутый ответ, то только от Уилла. Кроуфорд двинулся к выходу из дома, по дороге указывая Уиллу, что будет ждать его на улице. Вампир в деталях мог представить этот диалог. Джек будет давить, что Уилл выглядел напуганным, будет спрашивать что произошло. Уилл будет оправдываться что страх ему привычен, потом признает, что подумал, что это его вина… Когда за Грэмом хлопнула входная дверь, Виктор подал голос. — Он нарушил место преступления… Бверли скрестила руки на груди, хмуро заглядывая в комнату. — Да, раньше он так не поступал, – взгляд её упал на вырезанную улыбку на лице жертвы. – Что он увидел здесь, что так его напугало? По другую сторону окна послышались мужские голоса. — …Теперь я официально обеспокоен. Нам не нужно, чтобы ты сломался. Или это уже произошло? Я сломал тебя? Миг короткой тишины и ответ, свидетелями которого стали все оставшиеся в доме. — У тебя есть кто-то не сломанный, лучше меня сломанного? — Уилл, в страхе ты грубишь. Дамиан переглянулся с замершими Беверли и Виктором, показывая, что обсуждать услышанное они не будут. Виктор понимающе кивнул, приступая к работе, щёлкнула камера. Через пару минут послышались шаги Уилла. Дамиан начал без предисловий: — Её звали Бет Либо. Захлебнулась собственной кровью. — А то чем не захлебнулась размазано по полу и под кроватью, -  Виктор обвел рукой кровавые пятна будто демонстрируя. – Она пыталась спрятаться. Уилл возразил: — Это он затащил её туда. Он ждал её под кроватью. И он её знал, это тот, кто о ней беспокоился, как он думал. Вампир проследил за взглядом профайлера, замечая фото, лица на которых были сцарапаны. — Значит ищем парней, бывших парней, сотрудников,  парня, которых помогал с покупками. Голос Кроуфорда всё ещё был напряжен, хотя все чаще казалось, что он такой всегда. — Хороший набор отпечатков на ручке ножа. – Беверли рукой в перчатке  подняла орудие с дощатого пола, укладывая его в пакет для улик. – Я думаю они твои, Уилл. — Извини. Дамиан прервал обмен любезностями. — Судя по тому, как он порезал лицо, он пытался снять кожу. Как маску.   Телефон дрожал в руке Уилла так, что он едва смог набрать номер. Три гудка. Ответ последовал быстро, слишком быстро. Как будто тот не просто не спал — как будто ждал. — Уилл? Он сжал аппарат сильнее, как единственную связь с реальностью. — Мне нужно, чтобы ты приехал, — его голос дрожал, слишком высокий, рваный. — Где ты? Уилл обернулся вокруг себя. Темнота. Деревья — как обугленные кости. Земля — влажная, скользкая. Воздух — тяжёлый, как вода. Всё вокруг было не местом, а безликой массой, поглощающей звук и разум. — Я… в лесу. Я не знаю где. Я… — он зажмурился. — Я ехал туда. К тому дому. Под кроватью была девушка. Но она… она была убийцей, не жертвой. Я взял её за руку… и… — его голос оборвался. — Целый слой мёртвой кожи слез с мышц… словно перчатка. Я потерялся во времени, не уверен, что все, что я видел, реально. На другом конце — тишина. Но не равнодушная. Живая. Слушающая... — Скоро буду,— прозвучало в трубке. — Оставайся там. Просто дыши. Связь оборвалась. Уилл опустил телефон, тяжело оседая на холодную землю. Он чувствовал себя выброшенным за пределы собственной жизни, как рыбину, захлёбывающуюся воздухом. Он оглянулся по сторонам, освещая жухлую траву и стволы ближайших деревьев фонариком, судорожно сжатым в руках. Та девушка, больна, и выглядела не вменяемой. — Сейчас час семнадцать, мы в Гринвуде, Делавер – прокричал он в темноту. —  Меня зовут Уилл Грэм,  и ты жива. Если ты меня слышишь, ты жива! Он надеялся что она услышит, прислушается. Но ответа не было. Только тишина — не пустая, а набухшая чем-то недобрым. Прошло не больше десяти минут. Шорох. Лёгкий. Как если бы ветер прошёл сквозь деревья, не тронув ни одной ветки. Фонарик в его руке дёрнулся, и свет выхватил силуэт. Дамиан. Он стоял среди деревьев так спокойно, как будто был там всегда. Без капли пота. Без тяжёлого дыхания. От Балтимора до Гринвуда — полтора часа на машине. И всё же он был здесь — за считанные минуты. Уилл замер. Слишком быстро.  В тусклом свете луны Дамиан выглядел как мираж. Но, Боже, как он был нужен сейчас. — Как ты… — прохрипел Уилл. Тот не ответил сразу. Только шагнул ближе и опустился на корточки перед ним. В его движениях была почти животная пластика. И что-то ещё — что-то древнее, сильное. — Не сейчас, — мягко сказал Дамиан. — Сейчас ты просто здесь. Он протянул руку. Открыто. Не требовательно. Просто — приглашение. И Уилл… позволил себе. Он ухватился за эту ладонь так, будто за последний спасательный круг. Позволил себе быть поднятым. Быть удержанным. Тело дрожало. Но Дамиан держал крепко. Он обнял его — не плотно, не властно, а так, как обнимают того, кто готов рассыпаться от одного ветра. Ладонь осторожно двигалась по его спине, как будто стирая страх, слой за слоем. — Всё в порядке, — шептал он. — Всё. Ты жив. Ты здесь. Я рядом. Уилл прижимался к вампиру, чувствуя, как его холодная кожа странным образом успокаивает горячку его собственного тела. Как будто именно в этой противоположности — спасение. Шаг за шагом Дамиан вёл его через лес. Он не спрашивал, куда идти. Не смотрел на GPS, не осматривался. Он просто знал. — Как ты нашёл меня? И машину? — спросил Уилл в полудрёме. — Я слышал тебя, — тихо сказал Дамиан. — И чувствовал твой запах ещё от дороги. И это было правдой. Когда они вышли на просеку, машина Уилла стояла там — сиротливо, в тонкой измороси. Дамиан открыл перед ним дверь. — Садись. Я поведу. Уилл подчинился, слишком измученный, чтобы спорить. Послышался звук зажигания мотора, лёгкий шорох колёс по земле. Грэм смотрел в окно, наблюдая, как ночь стекает по стеклу вместе с каплями мокрого снега. Долгое молчание. Потом — тихий,  спокойный голос. — Ты был у невропатолога? Дамиан скользнул на него взглядом. Ждал. Уилл горько усмехнулся сам себе, он не хотел об этом говорить. Особенно сейчас. Особенно здесь. — Они не нашли никаких патологий. Природа моего недуга…психологического типа. В тишине автомобиля Дамиан думал. Легко, холодно, расчётливо. «На какие рычаги давил Ганнибал?»  Лектер сделал это. Как? Шантаж? Очарование? Прямая угроза? Какие слова он сказал? Какие слабости нащупал? Ты ставишь диагноз, когда Лектер говорит тебе — что ты должен увидеть? Вампир знал: такие паутины ткутся не за один вечер. Это была не импровизация — это был план. И Уилл теперь — в самом его центре. Ему было интересно. Восхищение и тревога переплетались. Он знал: заставить врача солгать о таком — значит либо купить страхом, либо поразить восхищением. Или — сыграть на амбициях. Ганнибал умел видеть слабости в людях так же легко, как он сам — слышал кровь под кожей. Наверняка — страх и тщеславие. Страх — потому что противостоять Лектеру было всё равно что перечить древнему богу, укрывшемуся в человеческом облике. Тщеславие — потому что скорее всего он сыграл на желании человека, быть кем-то «особенным», изучить энцефалит так близко, что бы запомнится в научных кругах. «Как глубока твоя сеть, доктор?» — подумал Дамиан, поглаживая пальцами руль.