Укуси, если сможешь

Дорога к дому Ганнибала казалась нереальной. Слишком ровной. Слишком беззвучной. Как сон, из которого боишься проснуться — и в котором всё равно нет покоя. Дамиан вёл машину так, будто был частью её механизма: легко, уверенно, не отвлекаясь ни на пассажира, ни на мысли. Его профиль в тусклом свете фар казался вырезанным из тёмного мрамора. Уилл сидел рядом, локти на коленях, ладони сцеплены так крепко, будто только этим удерживал себя от распада. «Ты жив. Ты здесь. Всё кончено,» — твердил он себе. Но всё только начиналось. Когда подъехали, дом стоял, как всегда: безупречный, утопающий в полумраке. Окна светились ровным, тёплым светом, словно приглашали… или заманивали. — Ты привёз меня к Ганнибалу? — хрипло спросил Уилл. Дамиан выключил двигатель. Взглянул на него чуть скользящим взглядом, как будто проверяя его силу. И не ответил. Только слегка кивнул, подтверждая очевидное. — Ты хочешь, чтобы я пошёл с тобой? — его голос был мягким, почти неслышным. Вопрос — простой, честный. Но в нём было нечто большее: тень, которую Уилл ещё не умел различать. Уилл кивнул. Тихо. — Пожалуйста. Это «пожалуйста» прозвучало не как вежливость. Как молитва. Открывший дверь Ганнибал не выглядел как тот кого подняли с постели: белая рубашка, тёмный жилет, волосы безупречно уложены. И в этом внешнем спокойствии чувствовалась странная напряжённость, словно скрип струн под тонким пальцем. Его взгляд скользнул сначала по Уиллу — отметил бледность, дрожь, запавшие глаза. Потом — на Дамиана. И в этих двух секундах между встречей глаз промелькнула искра:  недовольство, и… признание. Они видели друг друга. Узнавали. — Входите, — мягко произнёс Ганнибал, отступая в полумрак дома. Внутри пахло кожей, бумагой и едва заметным ароматом чая. Покой, который казался слишком совершенным, чтобы быть живым. Уилл устроился на краешке кресла у камина, словно готовый в любой момент вскочить и бежать. Дамиан, не нарушая тишины, занял место на диване чуть в стороне — но так, чтобы между ним и Уиллом не было ничего лишнего. Поза стража. Или компаньона. — Я словно видел призрака, - пробормотал Уилл. — Ты об убийце или о себе? — уточнил Ганнибал, его голос был гладким, как холодная вода. - Об обоих. Дамиан не произнёс ни слова, но легко наклонился вперёд, словно невидимой нитью поддерживая баланс между ними. Он наблюдал, как Ганнибал протянул Уиллу кожаный блокнот — почти как хлеб в причастии. — Она настоящая. Ты это знаешь. И я это знаю, — произнёс вампир. Уилл тем временем рисовал циферблат часов на белой странице блокнота. Линии ползли, цифры скатывались к одной стороне, оставляя пустоту. Дамиан перевёл взгляд на Ганнибала. Доктор невозмутимо взял блокнот обратно, скользнув пальцами по краю кожаного переплёта. — Спасибо, Уилл, что потакаешь мне, — сказал он с лёгкой усмешкой. И после паузы продолжил, — Когда ты её нашёл, рассудок тебя не покинул. — Но время покинуло. Ганнибал опустился на диван рядом с Дамианом. Близко, но не вторгаясь. Как дирижёр, готовый взмахнуть палочкой. — Я говорил с доктором Сабклефом. Мы вкратце обсудили подробности твоего визита. Желаешь обсудить их со мной? — Не было никаких подробностей. Он нечего не нашёл. Дамиан почувствовал как происходящее начинает давить на него, лёгкое, неприятное чувство. Интерес, азарт, и тревога, что кто-то посягнул на твою территорию. Вампир легко поднялся, скользнул ладонью по спинке дивана — лёгкое, почти ласковое касание пространства между собой и Ганнибалом. Жест согласия. И жест напоминания: я вижу. Я понимаю. Лектер уловил это движение. В его глазах мелькнуло что-то странное: благодарность, ревность и тихое восхищение. Дамиан же тем временем подошёл к одной из картин украшающих зал. Изысканная работа художника притягивала взгляд. — Возможно ты согласишься, чтобы я провел новые тесты? - предложил доктор Уиллу, голос его был мягким, как шёлк. Профайлер откинулся на спинку кресла. — Только если вы не опубликуете мои результаты, — устало пошутил Уилл. Дамиан позволил себе усмешку: — Если только посмертно. — После его смерти или моей? - подхватил Ганнибал с теми же бархатными интонациями. — Чья наступит раньше, — хрипло отозвался Уилл. И на этих словах между ними промелькнула странная тень: понимание, что смерть — это не просто страх. Это возможность. Ганнибал, лениво откинувшись, продолжил: — Вы не думали о синдроме Котара? Психотическое расстройство, при котором человек считает себя мёртвым. Уилл задумался, склонив голову. — Она не видела лица жертвы. Или пыталась его увидеть. Дамиан, не отрывая взгляда от полотна, тихо вставил: — Неспособность различать лица тоже связывают с Котаром. Даже самые близкие могут показаться самозванцами. Уилл устало подытожил: — Значит, она искала того, кого любила, кому доверяла. Почувствовала себе преданной, стала буйной. Ганнибал кивнул одобрительно: — Она больше никому не может доверять. Психическое расстройство ей не позволит. И в этой фразе был другой смысл. Не только про неё. Про всех них. Про Уилла. Про то, к чему его вели. Вампир почувствовал это, как движение под кожей. Почти музыку. Дамиан перевёл взгляд на Ганнибала. И на миг позволил себе то, что редко позволял даже себе самому: задержался. Он смотрел, как смотришь на полотно великого мастера — видя трещины, слои, тайные мазки, скрытые от всех остальных. Видя и восхищение, и боль, и гениальность, и чудовищность, сплетённые в одно. Ганнибал уловил этот взгляд. И ответил так же тихо — коротким, почти невидимым кивком. В этом кивке было больше, чем разрешение: там была благодарность. Радость. Тихая жажда быть увиденным не как инструмент, не как чудовище — а как произведение искусства. Как творение, достойное благоговения. И их признание друг другу было почти тактильным. Почти интимным.  И только Уилл — измученный, сломленный, погружённый в собственную борьбу — не заметил этого странного обмена.   Был уже почти рассвет, когда они вернулись к дому Уилла. Дверь захлопнулась за их спинами, мир будто смолк. Уилл стоял на пороге, тяжело дыша. Шаг за шагом — будто по вязкой воде — он пересёк прихожую. Взгляд блуждал, не цепляясь за вещи. И всё же в нём теплилось сознание, уставшее, но живое. Дамиан закрыл за ним дверь, мягко. Никаких вопросов. У них было в запасе пара часов на отдых. — Пойдём, — сказал он тихо. Не приказ. Приглашение. В ванной Дамиан включил воду. Подставил ладонь — и только на секунду задумался: горячо или слишком горячо? Его кожа почти не чувствовала. Он провёл пальцами по струе — для него это было просто почти не заметное тепло. Но для Уилла… — Идём, — кивнул он. Уилл, споткнувшись на секунду о собственную усталость, зашёл под душ. Горячая вода ударила по коже почти обжигающе. Он вздрогнул. — Ты хочешь меня сварить? — хрипло усмехнулся он, хватаясь за стену. Дамиан быстро скрутил регулятор температуры, а потом, извинившись молчаливым взглядом, снял свою рубашку и зашёл за ним. — Прости. Сложно… различать, — произнёс он, медленно, будто объясняя что-то очень простое, но важное. Он взял флакон с шампунем. Лёгкими движениями он начал намыливать волосы Уилла. Пальцы скользили по его черепу, массировали кожу головы. Медленно. Кругами. Успокаивая. Пар клубился вокруг них, окутывая. Слабый запах эвкалипта наполнил ванну. Уилл закрыл глаза. Подался ближе. — Второй раз за месяц, — пробормотал он. — Скоро войдёт в привычку. Дамиан улыбнулся уголком губ. — Я бы не возражал, — ответил он, тепло и серьёзно. Он бережно смывал шампунь, проводя пальцами по волосам, по шее. Осторожно, не торопясь, будто смывал не грязь — а остатки кошмаров. Когда вода стихла, Дамиан обмотал Уилла полотенцем. Тот дрожал — не от холода, от усталости. Но держался. В спальне Дамиан помог ему переодеться в сухую, мягкую одежду. Старую футболку. Спортивные штаны. Всё — пахло домом. Он уложил его в постель. Подоткнул одеяло так, как делают это с теми, кто слишком горд, чтобы просить заботы. Дамиан сидел на краю кровати, наблюдая за тем, как дыхание Уилла постепенно становилось ровнее. Как плечи расслаблялись. Как лицо очищалось от боли. И в этой тишине, в этом почти святом мгновении — Дамиан думал. Возвращался мыслями к тому, кто тянул, интриговал и вдохновлял .  «Ганнибал. Паук в центре паутины.» Он восхищал.  Не просто из-за любви к интригам. А из-за безупречности. Как легко тот сломал сопротивление,  как тонко он натягивал нити. Как изящно заманивал, не оставляя выхода. Как будто каждое падение в сети было не поражением — а предопределённым актом. Врач — тот, кто должен был быть нейтральным — оказался в сети.  И даже Джек- был раскачен сомнениями и подозрениями, земля под его ногами уже не казалось такой твёрдой.  Вампир хотел узнать. Хотел наблюдать за игрой, за каждым движением и знаком.  Не для того, чтобы разрушить. Для того, чтобы восхищаться дальше. И учиться. Он был, как змей в траве: холодный, наблюдающий, восхищённый не только совершенством сети, но и её создателем. Но сейчас, здесь, он смотрел на Уилла. На человека, который доверил ему своё беззащитное тело. Свой страх. Свой сон. Дамиан наклонился ближе. Аккуратно, чтобы не разбудить, провёл пальцами по его волосам. Тихо. И, не удержавшись, коснулся лба коротким, почти незаметным поцелуем. «Ты не знаешь, как драгоценен ты сейчас, — подумал он, - и как прекрасен будешь после».  И остался рядом. Свет с улицы едва касался их лиц — тёплое, мягкое золото фонаря. Всё в комнате было тише обычного, даже часы на стене казались нерешительными в своём тиканье. Уилл уже дышал ровно. Спина слегка приподнята, одна ладонь выбралась из-под одеяла. Он выглядел… по-настоящему уставшим. Но не сломленным. А будто раздавленным весом собственного дня — и только здесь, в этой постели, мог хоть на миг его отпустить.  И вдруг — движение. Уилл, не просыпаясь, вздохнул. Лёгкий, почти беспомощный звук. Его тело сдвинулось ближе — как будто тень чего-то тревожного вновь скользнула через сон, и он, не думая, потянулся. Рука, оставленная поверх одеяла, нащупала край —и нашла запястье Дамиана. Пальцы сомкнулись — не крепко, не с усилием. Но с уверенностью. Он держал, как будто боялся, что тот уйдёт. И в этом прикосновении была такая простая, невыносимая просьба: «Останься». Дамиан замер. Его взгляд стал глубже, будто время остановилось. Он не пытался освободиться. Не пытался пошевелиться. Он просто позволил. Позволил быть удержанным. Позволил быть нужным. А потом — медленно, не спеша — скользнул с края кровати, устроившись рядом. Не вторгаясь. Не обнимая. Только позволяя своей руке остаться в чужой.  На лице Уилла проступило почти незаметное облегчение. Как у ребёнка, уверенного, что страшный сон больше не придёт, потому что рядом — кто-то, кто всё слышит. Дамиан смотрел на их сплетённые пальцы. На то, как человек, измученный чужими тенями, держится за него, вампира, в поисках чего-то… настоящего.   Поздний вечер обволакивал город серым молчанием. МРТ сканирование закончилось — металлический голос объявил об окончании процедуры, и аппаратура замерла, будто выдохнув. Уилл медленно поднялся с узкой кушетки, чувствуя странную дрожь в конечностях — от усталости или от чего-то ещё, чего он пока не осознавал. Он оделся автоматически, машинально. Пальцы дрожали, застёгивая пуговицы рубашки. В комнате он был один. Тишина за пределами комнаты была почти абсолютной. Слишком не естественной. И тревога медленно нарастала. Он вышел в коридор. Пустота. Свет тусклый, белый, расплывался по пустому центру. — Доктор Сабклеф? — позвал он, но ответом был только глухой отголосок собственного голоса. Уилл шёл по коридору, чувствуя, как нарастает давление в груди. И тогда он увидел это. Дверь в кабинет врача. На ручке — кровь, которую даже не пытались стереть. Он остановился на полшага. Вдохнул. Аккуратно взялся за ручку через рукав рубашки и толкнул дверь. Щелчок замка. Дверь медленно распахнулась. В кресле, за столом, сидел доктор Сабклеф. «Улыбка Глазго» превратила лицо невропатолога в жуткую гримасу, из рта разрезанного от уголков и до ушей вываливался язык. Белый халат залит кровью. Уилл застыл. Мир стиснулся в тугой шар. Через несколько секунд он уже звонил Джеку. Место преступления заполнилось фонами голосов, вспышками камер, хрустом шагов по линолеуму. Беверли, аккуратная, сосредоточенная, водила портативным ультрафиолетовым сканером по одежде Уилла. Грэм сидел спокойно, давая ей работать. — Ты чист, — сказала она наконец. — Ты бы этого не сделал так, чтобы ни чем не испачкаться. А на тебе нечего нет. Кац говорила тихо,  но уверенно. Успокаивала. На найденных ножницах, орудии убийства,— те же поврежденные ткани, что и на ноже в доме первой жертвы, Бет Либо.  Дамиан проверил результаты по базе дважды. Те же отпечатки. Те же фрагменты эпителия. Подозреваемая- Джорджия Метхен. Девушка больная как психически, так и физически, пропавшая уже как несколько недель. Ее мать на допросе искренне надеялась, что та умерла, отмучилась. Виктор на секунду отвлёкся от камеры поворачиваясь к Кроуфорду. — Что у этого человека общего с первой убитой? — Только я, — произнёс Уилл, устало глядя на Джека. Дамиан стоял недалеко от тела, осматривая повреждения. Его вопрос прозвучал спокойно. — Что ты помнишь? — Помню как пришёл сюда, забрался в томограф. Вылез. И нашёл тело доктора Сабклефа. Джек был как всегда собран, суров: —Провалы были? —Я их не заметил. —Джорджия Метхен, пришла за тобой, и пока ты был на мрт, сделала это с твоим невропатологом. Почему он? – Кроуфор в недоумении пожал плечами. — Она не видит лиц. Может быть спутала со мной. — Почему ты? — Не знаю. Я собираю бездомных. Я ей сказал, пытался сказать, когда увидел, что она жива. Может она услышала. Голос его был ровным. Но в нём звучала печаль. И страх. Дамиан наблюдал. Отошел к стене, полускрытый тенью. Он вдыхал. И в воздухе — среди запахов больницы, крови, антисептиков — уловил другое. Нечто… тонкое. Сложное. Запах кожи. Перчаток. И под ним — старый, тёплый запах дорогого вина и специй. Ганнибал. Дамиан прикрыл глаза. О, это было совершено изящно. Он ощущал работу другого охотника. Того, кто не просто убивал — кто ткал реальность, как паутину. Тот, кто на самом деле убил Сабклефа. У него не было других причин быть здесь сегодня. Тот, кто натравил полубезумную девушку. Джорджия действительно была в этой комнате сегодня, но пришла позднее Лектера. Ганнибал  устроил спектакль так, что даже Уилл… даже Джека — нельзя было винить за то, что они поверили. «Ты подставил актёра, который не знает, что играет.— подумал Дамиан, - Я ценю тебя. И я вижу каждый твой ход». И в этом восхищении была тень удовольствия. Ганнибал Лектер играл в опасные игры. Дамиан медленно перевёл взгляд на Уилла. На его сутулые плечи. На напряжённые пальцы, впившиеся в ремешок часов. На усталую решимость. Вампир с трудом подавил ухмылку злого веселья. Это было интересно. События уже давно вышли за рамки того, что он помнил из прошлой жизни, но это и хорошо. Более захватывающе. Тот, кто способен создать ловушку — достоин быть увиденным. Достоин быть… разделённым.   Медицинский центр давно позади. Тишина дома давила сильнее, чем тьма за окнами. Уилл сидел в гостиной, чашка остывшего чая дрожала в его руках. Когда он почувствовал это. Как вспышка между сердечными ударами: Кто-то здесь. Не шум, не стук. Чистое присутствие. Собаки, и без того беспокойные весь вечер, зарычали — тихо, протяжно. Сбились ближе к стенам. И тогда Грэм увидел его. Дамиан стоял в проходе. Глаза почти светились в темноте, как у ночного зверя. Он выглядел чужим. Диким. Почти опасным. Дамиан смотрел на него не как на друга. Не как на любимого. А как на кого-то, чьё присутствие нужно проверить. Оценить. Почти… как на угрозу. — Дамиан?.. — хрипло произнёс Уилл, едва веря своим глазам. Ответа не последовало. Вампир двигался мягко, словно вода, обходя его по дуге, будто вблизи потенциальной угрозы. Прислушался к ритму дома. Прислушался к воздуху. И тогда Уилл понял: он ищет не его. Дамиан дернул покрывало. Быстро. Резко. И обнажил спрятавшуюся под кроватью фигуру. Девушка. Животное, загнанное в угол. Бледная, грязная, с желтой кожей  и безумными глазами.  Дамиан вытащил её, небрежно, словно больного щенка. Собаки взвыли. — Не тронь её! — сорвался Уилл, сделав шаг вперёд. Он боялся, что холод в движениях Дамиана обернётся жестокостью. Но вампир только сжал запястье девушки. Та зашипела, забилась, как пойманная крыса, но силы изначально были не равны.  — Джорджия, я тебя вижу, — сказал он, глядя прямо в её испуганные глаза. И в этих словах — ни угрозы. Ни спасения. Только факт существования. Девушка, как по команде, затихла. Как будто признание её бытия успокоило её лучше любых слов.  Дамиан, не проявляя особого интереса, разжал пальцы — передал её Уиллу, как передают мешок с бьющимся грузом. Во взгляде — ни гнева. Ни злости. Только пустая, ровная оценка. Оценка угрозы. И — её отсутствия. Уилл приблизился аккуратно, медленно, боясь спугнуть. — Джорджия, подумай кто ты. Сейчас полночь, ты в Вулф-Трап, Вирджиния. Ты не одна, мы здесь… вместе. Дамиан, объясняя что-то полиции в коротких фразах, услышал эти слова. Вслушался в фразу «Мы здесь вместе…»  замер на долю секунды. Голос офицера по телефону был сухим: — Скоро будем, ждите.. Послышались гудки. Дамиан убрал телефон обратно в задний карман брюк. Девушка медленно тянула руку к Уиллу,  будто боялась, что от этого зависит её жизнь. Дамиан слабо хмыкнул: — Ещё одна бездомная,  Уилл? Грэм поднял на него глаза. «Я собираю бездомных…» — всплыло в сознании. Фраза из больницы. И вместе с этим — болезненная догадка: «И он считает себя одним из них.» Эта мысль кольнула остро, как ледяная игла. На секунду между ними выросла бездна. Дамиан знал, что Уилл его любит. Но в эту ночь… он впервые усомнился: не стал ли он для Уилла ещё одним спасённым бродягой? Уилл замер. Ему показалось, что в комнате стало ещё тише — настолько, что он слышал, как стучит его сердце. Он смотрел на Дамиана — и не видел в нём обиды. Видел… усталость. И опасную, горькую ясность. Дамиан стоял, чуть отстранившись, весь — из холода и отчуждения. И страх просочился в кровь: что если он сейчас, в этот миг, теряет его? Что если поздно? Но вместе со страхом в Уилле поднялась решимость — тяжёлая, как скала. Решимость не отпускать его. Даже если Дамиан будет верить в худшее. И Уилл, сам не зная, откуда взялись силы, сказал: — Ты… ты не бездомный. Его голос сорвался на втором слове, но он заставил себя продолжить: — Ты дом. Чёртов дом, о котором я мечтал, даже не зная, что ищу. Он не знал, хватит ли этих слов. Но это было правдой. И в этой правде — была протянутая рука. Даже если её отвергнут. Девушка, забытая на миг, всё ещё держалась за профайлера — но теперь её хватка казалась почти невесомой по сравнению с тем, что происходило между ними. Шорох шин за окном. Полицейские подъехали первыми, мигалки их машин было видно из далека.  Фары. Голоса. Дамиан сделал лёгкое, почти незаметное движение: наклонил голову — медленно, с тонкой осторожностью, будто признавая, что услышал. Когда полицейские вошли в дом, Джорджия сидела на полу, завернувшись в одеяло, которое дал ей Уилл. Она дрожала, словно ломкая кукла. Но уже не сопротивлялась. По прибытию подтвердилось, мать девушки действительно не надеялась найти её живой.  Джорджия Мэтхен страдала редким психическим синдромом — синдромом Котара, с девяти лет. Её сознание было изломано: она считала себя мёртвой. Не видела лиц. Убитая ею Бет Либо была её школьной подругой, пока Джорджия ещё могла туда ходить. И ни один эксперт не брался давать точные прогнозы, лишь гадали. И это было страшнейшим подтверждением насколько не изучены психические заболевания. Всё, на чем сходились доктора-выход найти очень сложно. Джордию увезли в сопровождении медицинского персонала. Осторожно, почти как треснувшую фарфоровую статуэтку.   Дом спал так, как спит шедевр, оставленный на ночь в пустой галерее: безукоризненно, выверено. Фортепиано в полумраке, книги на своих местах, даже аромат — выдержанный, как старое вино: дерево, воск, пряный шлейф чая. Но как только Ганнибал пересёк порог кабинета — он остановился. Нечто в этом воздухе — изменилось. Не свет. Не звук. Запах. Он замер. Словно хищник, уловивший движение на границе восприятия. Вдохнул. Медленно. Глубоко. И среди сложного, привычного букета своего пространства — уловил иное. Необратимое. Тонкое, как волос на скатерти. Запах крови. Не свежей. Застарелой. И ещё: запах кожи, влажной земли, дешёвого мыла, болезни. Запах девушки. Джорджии Метхен. Той самой, которая не вспомнит его лица. Той, что должна была остаться лишь инструментом. Но это не была ошибка. Не халатность. Это был знак. Оставленный намеренно. И оставленный так искусно, что понять его мог лишь тот, кто привык читать воздух, как письмо. Ганнибал медленно обошёл кабинет. Каждый шаг — как вальс с невидимым соперником. Он знал, кто это. Не сомневался ни секунды. Дамиан. Запах не доминировал. Он был вплетён как намёк. Рассчитанный только для него.  Аккуратно. Изысканно. Оставлен не как вызов грубого соперника. А как… прикосновение. Флирт. Лёгкий. Ядовитый. Прекрасный. Едва различимый для обычного сознания.  Но для его — кристально ясен.  Он остановился у книжного шкафа. Провёл пальцами по полке. Именно здесь — там, где стояло «Искусство войны». Лёгкое движение — и в груди дрогнуло странное ощущение. Не страх. Трепет. Как будто кто-то, столь же искусный, столь же утончённый, дотронулся до струн его внутреннего оркестра. И заставил их звучать. Он закрыл глаза. И увидел. Почти физически — как Дамиан входит в его дом. Как движется в полутени. Как не оставляет ни следа, ни запаха своего тела. Только — чужой. Только знак. Только касание чужой судьбы. Это не был вызов. Искушение. Тоное. Вкрадчивое. «Я вижу тебя.» «Я вижу, что ты делаешь.» «И я умею это чувствовать, не разрушая твой мир.» Ганнибал чуть склонил голову, позволяя себе роскошь восхищения. «Ты не просто смотришь на меня, Дамиан. Ты соблазняешь меня быть внимательным.» Он медленно провёл кончиками пальцев по корешку книги —как будто гладил шею, над которой нависло лезвие ножа. Впервые за долгое время— почувствовал лёгкое раздражение от уязвимости.  И где-то глубоко внутри ещё одно: Желание. Потому что кто-то другой оставил след в его храме. И сделал это не из ненависти. А из искусства. Именно в этом и был высший комплимент. Не угроза. Восхищение. Соблазнение. Он позволил себе лёгкую, почти незаметную усмешку. Не торжествующую. А… одобрительную. Он открыл глаза. Свет скользнул по безукоризненному порядку кабинета, в котором теперь была вшита одна тонкая фальшь.     Комната была как заброшенное сердце: всё ещё сохраняющее форму, но уже не способное к движению. Тишина в ней не звенела — она была вязкой.  Как раскат молчания около могильных плит. Как беззвучный осадок на дне холодного океана. Дамиан сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Колени подтянуты к груди. Руки — сцеплены вокруг них в жесте, который был больше привычкой, чем осознанной защитой. Не боль. Не страх. Даже не пустота. Просто — тишина, которая отказывалась принадлежать живому. Он не чувствовал тела. Давления в мышцах. Боли в суставах. Усталости. Дискомфорта. Ничего. Он мог бы просидеть в такой позе, без дыхания, не моргая, целую ночь..или неделю, может месяц.  Просто… отсутствие, абсолютно ровно.  Не было даже воспоминаний, какого это, моргать рефлекторно, или как ощущаеться потребность в глубоком вдохе когда лёгкие горят он нехватки кислорода. Не было даже чувства времени: прошла минута или вечность — он не знал.  Они поймали слабый отсвет фонаря за окном — жидкий, нереальный, растёкшийся пятном по полу. Он смотрел на это пятно. И пытался поймать ощущения здесь и сейчас. Текстуру паркета, стену за спиной. Что то что бы избежать чувство потери идентичности. Растворения. Вкус, запах, восприятие времени, тела — всё изменилось. Если его чувства теперь не человеческие — значит ли это, что его личность тоже мертва? Что вообще двигает им кроме жажды и скуки? И зовётся ли это жизнью, с таким скудным  набором мотиваций? За окном чернело небо, дрожали деревья в тусклом свете полумесяца, звуки дыхания животных с соседних ферм —  всё это казалось сценой чужого спектакля, разыгрываемого не для него. Иногда ему казалось, что он вспоминает себя.  Лоскуты памяти шевелились, как трава на дне мутной реки. Кусочек лица в разбитом зеркале. Люди, которые должны были бы быть святыми, родными — расползались в безликие силуэты. Слова, которыми его называли — забывались, как шёпот, услышанный сквозь воду. Он помнил, что кто-то о нем заботился, о ком-то заботился он. Но чем больше он тянулся к ним — тем отчаяннее они ускользали. Человек существует для других: в их воспоминаниях, взглядах, словах. Но у вампира нет зеркала. Нет настоящего, прошлого. Всё заканчивалось и начиналось там, где он впервые услышал низкий, обволакивающий голос, зовущий его. Первое чувство- муки по капли уходящей жизни и грубое внимание холодных рук. Почему именно этот сериал? И существовал ли сериал в действительности если теперь персонажи из него ходят с ним по одной земле? Все замерло на моменте боли и отчаяния на холодных камнях старого зала. И возможно он все ещё там, придумывает себе сюжет, спасаясь от разрывающей боли. Нет прошлого, нет роста, есть только постоянное падение в глубину собственного безумия. И чем дольше он сидел в этой тишине, тем явственнее становилось ощущение, что не он находится в доме — а дом заключён внутри него. Что все стены, все окна, мебель и книги — лишь зыбкие проекции, вызванные волнами дрожащего сознания. Стоило бы ему закрыть глаза — и всё исчезло бы. Проникший сквозняк колыхнул  батистовую тюль, на мгновение показалось что в складках полупрозрасной ткани стоит силуэт. Дамиан не поднял головы. Он не хотел знать, что это. Не хотел признавать, что в этом мире без границ кто-то всё ещё способен найти его. Но голос всё равно коснулся его. Не словами. Шёпотом между ними. Как шорох ткани, как давление воздуха в груди. Как что-то, что всегда поджидает тебя в момент слабости. Тот, кто всё поломал. Или тот, кто был единственно настоящим в его жизни. Создатель и палач. — Маленький мой, — произнес низкий, обволакивающий голос, и от этих слов в пустой комнате запахло сыростью старой цитадели и горьким железом крови. — Ты забыл, — прошептал голос. — Забыл, что ты такое. Пауза. Миг тишины, в которой сердце (если бы оно билось) наверняка бы сбилось с ритма. — Ты не жив. Ты не мёртв. Ты — связь. Уловка. Нить между чужими судьбами. Шёпот не звучал угрожающе. Он звучал… неизбежно. Как констатация закона природы, который нельзя ни обойти, ни оспорить. Дамиан зажмурился крепче, вбивая ногти в собственные ладони — но боли всё равно не было. — Они тянутся к тебе, — продолжал голос. — Потому что ты даёшь им то, чего они жаждут. Ты — их зеркало, их маска, их надежда. Но когда они насытятся, когда друг другу станут ближе, чем к тебе… Лёгкий смех, хрустящий, как ломкая ткань. — Что тогда, дитя моё? Кто будет держать тебя за руку, когда они больше не нуждаются в узле, связывающем их? Мир вокруг Дамиана покачнулся. Стало трудно определить, где заканчивается стена и начинается пол. Где кончается его тело — и начинается ничто. Голос ласково, почти с сожалением закончил: — Ты для них красивый капкан. Нежная клетка. Но не брат. Не любимый. Просто… диковинка. И когда время придёт — они разорвут нить. И снова будет тьма.  И снова ты останешься только собой. Только пустотой. Вуаль опала более не удерживаемая ветром, и мираж исчез так же незаметно как и появился. Один-единственный крик. Безголосый. Безнадежный. И без свидетелей.   «Я останусь. Я буду улыбаться. Я подам руку, когда они оступятся. Я согрею, когда им станет холодно. Я позволю им думать, что держу их за руку — но на самом деле я лишь тень, скользящая рядом. Я дам им свою верность, потому что могу. И отберу её обратно — когда они отвернутся. Я не принадлежу ни им, ни их миру. Я — капля в чужой чаше. И когда эта чаша разобьётся — я не потону. Я просто исчезну. Как я уже исчез.»