Укуси, если сможешь

Больничный коридор пах холодом, пластиком и дезинфекцией. Джек Кроуфорд стоял у окна, палаты, смотря как состояние его агента пытаются стабилизировать . За его спиной — Дамиан, спокойно сидящий в металлическом кресле, сложив руки на коленях. Он выглядел вымотанным, но собранным — словно всё, что произошло, он уже пережил, и теперь просто пересказывает. — Он потерял сознание почти сразу, как выстрелил, — говорил Дамиан. — Я успел добежать и вызвал скорую. На шум выбежал агент, охраняющий Алану Блум. — Я ясно выразился: быть рядом с Грэмом. Следить за его состоянием. Как вышло, что ты упустил его? — голос Джека не был гневным. Он был тяжёлым, как мокрая ткань, насквозь пропитанная ответственностью. Дамиан не защищался. Не оправдывался. Только констатировал: — Он был плох с самого начала. Дрожь, спутанная речь. Я был с ним около обсерватории, но потом он ушёл в лес, и я его потерял. До этого он беспокоился о докторе Блум — был одержим, не в себе. У него была лихорадка, галлюцинации. Он звал её, говорил вслух. Повторял, что должен найти её, что она в опасности. Я решил, что он направится к её дому. Джек молчал. Смотрел. Искал трещину. Но её не было. Речь ясна. Логика выдержана. Всё соответствует: от приказа — до вызова скорой. — Аланы уже не было, когда ты нашёл Уилла и Гидеона у её дома? — Нет, — спокойно. — Её охранник обыскал дом, пока я ждал скорую с Уиллом. Ни следов, ни признаков борьбы. Будто её там вовсе не было. Кроуфорд задавал одни и те же вопросы по второму кругу — с прямолинейной решимостью человека, которому до мелочей нужно знать, насколько всё плохо. Блум была частью его команды. Уилл был под его ответственностью. Дамиан чуть отвёл взгляд, задержав его на стекле палаты. — Я знал, что вы с самого начала догадывались. Мы с Уиллом… были близки. Возможно, слишком. Для команды. Для всего этого. Пауза. — Я не оправдываюсь. Но когда ты рядом с кем-то, кто разваливается, — ты не всегда замечаешь, когда сам начинаешь трещать. Он сказал это ровно. Не тоном исповеди. Скорее — констатацией усталости. И лишь в дыхании осталась легкая заминка. Он не отрицает очевидное — значит, не выглядит лжецом. Он не оправдывается — говорит ровно, по делу, в своём привычном стиле. Он вводит в рассказ личную боль, но в дозировке, которая внушает доверие, а не вызывает скепсис. — Если бы я знал, что он направится прямо к её дому, я бы перехватил. Но Уилл… он иногда движется туда, где его боль сильнее всего. Как будто ищет её. Я не могу этому помешать. Только подхватить, если он падает. Джек выдохнул. В его взгляде — тревога, тень благодарности… и уже нарастающее подозрение. Пока ещё не к кому конкретно. Пока ещё он ищет, кто был недостаточно осторожен. — Ты сделал правильно, — наконец сказал он. — Я просто… старался быть рядом, — тихо сказал Дамиан. — Как и было велено. Он поднял взгляд. И в его глазах — ни капли злого умысла. Только чёткая, безупречная память событий. И горечь. Легкая, правдоподобная. Настоящая. Или почти.       Грэм открыл глаза медленно. Свет больничной палаты показался сначала слишком ярким, потом слишком плоским. Как будто реальность была напечатана на кальке и слегка съехала с основы. Сердце билось неровно, дыхание цеплялось за воздух, как за ткань. Он не знал, сколько времени прошло. Только знал, что он жив, и что кто-то сидит рядом. Не сразу, но он уловил движение — не звук, а вибрацию присутствия. Уилл повернул голову. Дамиан. Наклонён, как будто слушал. Или ждал. Или уже давно ждал. — Ты... был здесь? — голос Уилла был хриплым, будто простуженным, но в нём прозвучала почти детская надежда. — Всё время, — ответил Дамиан. Мягко. Правдоподобно. Почти искренне. Но «всё время» — слишком обтекаемое. Уилл моргнул. Картинки всплывали отрывками: лужайка перед домом... фигура Гидеона… рука, сжимающая оружие. Стреляющая рука. И голос. Чей? Позади. Рядом. Поздно. Уилл сглотнул. И сразу понял, что это была ошибка. Горло саднило. Лоб вспотел. Но ему нужно было знать. — Что… случилось? Дамиан отложил книгу, подошёл ближе. Сел на край кровати, не касаясь — но достаточно близко, чтобы его тишина тянула к себе. — Ты застрелил Гидеона. Он был у дома Аланы. Я нашёл тебя уже после выстрела. — Алана… — голос сорвался. — Пропала, — тихо. Без лишнего драматизма. — Её там не было. И больше её никто не видел. Уилл прикрыл глаза. Медленно выдохнул. Он чувствовал, как поднимается паника. Он не помнит. Помнит тревогу, боль, шаги по мокрой траве… и Дамиана. Всегда — Дамиана где-то позади. Тень. Присутствие. Тепло. Страх? Он снова посмотрел на него. — Ты ведь… не мог… упустить меня, — сказал он. — Не ты.  Дамиан задержался с ответом. Когда заговорил, голос его был осторожно виноватым. — Уилл, это не совсем так работает...   Уилл закрыл глаза. Пальцы, сжавшись в простыне, дрожали. Он вдохнул. И — выдохнул: — Как долго… ты меня не видел? Дамиан не ответил сразу. Как будто мерил паузу по весу. — Слишком долго, — глухо. — Слишком? — Уилл повторил, будто пробуя на вкус приговор. — Ночь. Лес. И ты — в том состоянии. Я не смог идти быстрее, чем ты исчезал. Интонация ровная. Даже спокойная. Но под ней — вибрация, как натянутая струна, приглушённая пальцем. Уилл смотрел на него, как на тело в морге — только это тело было живым. Красивым. И слишком дорогим. — Это много. Слишком много. Ты не теряешь след. Особенно мой. — Не в таком состоянии, — просто сказал Дамиан. Он действительно выглядел страннее обычного: кожа бледная до нереальности, движения замедленные — как под водой.  — Ты..голоден? - Голос спустился до почти неразличимого шёпота. Уилл сам не мог поверить что спрашивает это. Вампир слегка кивнул. И этого — было достаточно. Уилл отвёл взгляд. Всё внутри подсказывало: есть несостыковка. Слишком много совпадений. Слишком мало смысла. — Если бы… — начал он, но не договорил. Взгляд скользнул к лицу Дамиана. Слишком безупречное. Слишком… сохранённое. Как портрет, а не человек. — Она пропала, — сказал он. — Просто исчезла. — Да. — И ты пришёл сразу после. — Я пришёл не сразу, — мягко, почти с сожалением. — Я пришёл, когда было поздно. Слова звучали как извинение. Или как декорация под признание, сделанная на глазах у человека, которому нельзя врать — и всё же придётся. И Уилл вдруг понял: Он не может доказать, что Дамиан виноват. И не может доказать, что нет. Он не знает. А хуже всего — не хочет знать. — Я не помню, — прошептал он. — И не обязан, — спокойно, почти ласково. — А если я… Молчание. Как удар, задержанный дыханием. — Скажи мне, если это был ты, — Уилл поднял взгляд. — Скажи. Пока я ещё верю. Дамиан не моргнул. Не отступил. Только сказал: — Уилл, мы найдём её.           Ганнибал готовил ужин. Не потому, что ждал гостей. Не потому, что был голоден. Просто руки хотели действовать, чтобы мысли не выплёскивались наружу. Остриё ножа касалось кожи фиги, и тончайшая полоска отслаивалась с медленным шелестом. Всё было на своих местах: медь — теплая, масло — тихое, белое вино — в воздухе. И всё же он чувствовал: что-то уже не на месте. Дверь открылась почти бесшумно. Без стука. Без приглашения. Он не обернулся сразу. Почувствовал запах первым. Не парфюм. Не кровь. Сумерки. Лаванда. Стекло.  — Ты сам говорил, что я могу приходить, — Голос его был ровным. Почти ласковым. Но под ним скрывалось нечто угрожающее — или обещающее. Как музыка, которую включили до слов. Ганнибал отложил нож. Медленно, с точной грацией, обернулся. Их взгляды встретились. Дамиан стоял в полумраке, на ладони — небольшой контейнер из прозрачного пластика, герметичный, словно медицинский.  — Это… — начал Ганнибал.  — Всё чисто, — перебил Дамиан. — Не в переносном смысле. В физическом. Герметично, стерильно, красиво. Как ты любишь.  Дамиан подошёл ближе. Он поставил контейнер на стол как ставят дар, не будучи уверенным, будет ли он принят с благодарностью… или с ужасом. Внутри — ухо, женское, с тонкой серёжкой. Ухо, которое недавно слушало. Которое слышало голос Уилла. И голос его. Рядом — маленький флакон. Сгусток тёмной крови в нём дрожал, словно помня биение сердца. Ганнибал смотрел на это — как на икону и на нож одновременно. — Я не просил, —  сказал Ганнибал. Его голос не дрогнул, но в нём было что-то новое. Почти… удивление. Дамиан посмотрел на Лектера — медленно, с тем вниманием, каким смотрят на пламя, прежде чем его коснуться.  — Разве ты не хочешь, чтобы он проснулся и не знал, чьё оно? Чтобы во рту у него остался вкус женщины, которую он защищал? Чтобы его воспоминания боролись друг с другом, пока он сам тонет?   — Ты подыграл мне, — сказал Ганнибал. — Даже не зная мелодии. — Я знаю, — отозвался Дамиан. — Я чувствовал ритм. Как крещение.   — Ты сделал ход, которого я не предвидел. Такие вещи редко случаются. — сказал Ганнибал. И вдруг улыбнулся. Нежно. Почти грустно, и почти с угрозой. — И всегда… заслуживают внимания. Дамиан подошёл ближе. Они стояли почти вплотную. Ганнибал отметил взгляд, скользнувший по его губам, чуть задержавшийся на шее, на пальцах, лежащих у края стола. Голос вампира стал тише: — Я не хочу тебя пугать. Я хочу, чтобы ты… увидел. Мы ведь не против друг друга, Ганнибал.  Он не дотрагивался, но был рядом. Настолько рядом, насколько можно быть, не нарушая границ. Ганнибал смотрел на него и молчал. В нём поднималась не ярость. Не ревность. А странная, густая нежность. Узнавание. Почти отцовская гордость перемешанная с неуютной любовью к тому, кто перестаёт быть слабее. И вместе с ней — почти нечеловеческое влечение. К равному. К чудовищу, которое умеет любить. И вдруг — он положил ладонь поверх контейнера. Рядом с пальцами Дамиана. Не соприкасаясь. Только... в касании намерения. — Мне нравится, что ты почти дрожишь, делая это. Дамиан не моргнул. Ни разу за весь разговор. И в этом — не демонстрация, а суть. Он смотрел, как будто видел не глазами, а чем-то глубже. Вампир не дышал. Почти весь вечер. Ни одного вдоха — лишь сдержанная тишина тела, которое не нуждалось в дыхании, если не говорило. И только сейчас, перед последними словами, он втянул воздух — медленно, почти нарочито. Как ритуал. Как жест, которому он позволил случиться. — Я люблю его, — сказал Дамиан. Очень просто. Без защиты. И в этом признании — не слабость. Вес. Жертва. Он продолжил: — И тебя тоже. По-другому. Не менее. Не легче. Слова прозвучали тихо, но ровно. Как окончание формулы, которую он принёс в себе уже давно.  Как будто могло быть иначе. Как будто бы любовь — это не союз крови, а её разлитие в разные сосуды. — Я не умею делить. И не хочу выбирать. — У тебя нет такого обязательства, — отозвался Ганнибал. Но его голос стал тише. Замедлился. Потому что он понял: отныне Дамиан принадлежит не только ему. И не только Уиллу. А, возможно, никому из них полностью.   Дверь не хлопнула. Она скользнула — как и в момент, когда он вошёл. Ганнибал остался один. В доме стало тише, но не пусто. В воздухе всё ещё витал след Дамиана: лёгкий холод, как после оставленного окна, и нечто другое — тень чувств, которые он не озвучивал. Не позволил себе. Ганнибал стоял у стола, глядя на контейнер. Ухо. Кровь. Всё стерильно. Безупречно. Как он сам бы сделал. Только... не он сделал. Он провёл пальцем по крышке. Ощутил, как дёрнулся в висках пульс. Не от страха. От предвкушения. Дамиан вошёл в его игру без приглашения. И сыграл ход, который перевернул доску, не нарушив ни одного правила. Он должен был почувствовать триумф. Гордость, возможно. И чувствовал. Но не только. Он чувствовал неудобство — не в теле, а в привычке быть ведущим. Он чувствовал восторг — от того, как чисто это было исполнено. И угрозу, точно выверенную, как лезвие бритвы, оставленное в любимом станке. Он провёл рукой по контейнеру, будто по алтарю. Он красив. Он ядовит. Он мой. Ганнибал закрыл глаза. Внутри поднималось ощущение, похожее на дрожь. Не страх — опаска. Давно забытая. Лектер чувствовал, как ревность скользнула вдоль позвоночника. Не к Уиллу. К тому, как Уилл смотрел на Дамиана. К тому, что Дамиан пожертвовал Аланой ради плана — но не из желания, а из любви. Ганнибал не делал жертвы из любви. Он делал жертвы из необходимости, из архитектуры. А Дамиан... дрожал. Это тронуло. Это взволновало. Это вызвало потребность приблизиться. Он сел в кресло. Поставил контейнер на подставку, как дорогой экспонат. Рядом — бокал вина. Он не пил. Он смотрел. И в нём было: возбуждение, потому что равный вошёл в его дом и ничего не разрушил; угроза, потому что этот равный — не предсказуем; почти-религиозное узнавание, потому что впервые он почувствовал не просто интерес, не просто влечение, а необходимость. Ганнибал закрыл глаза. И на миг представил: если бы он был чудовищем в храме, Дамиан был бы не приносящим жертву. Он был бы богом, которому Ганнибал втайне кланяется.   От лица Дамиана  Он шёл по коридору, как по катакомбам — привычным, но всё равно чужим. Дом Лектера не имел теней. Не потому, что был ярким, а потому что все тени в нём уже имели форму. Он чувствовал их на себе. Они знали, кто он. Он держал контейнер в левой руке. Плотно. Без дрожи. Но внутри него — пульсировало напряжение, похожее на звук перед падением стекла. Ты уже решил уйти. Ты просто не знаешь, когда. И потому сейчас — особенно опасен. Он открыл дверь без стука. Так, как было позволено. Так, как делал однажды только он — Ганнибал. Он знал, что тот услышит, почувствует, узнает. Даже если его спина останется повёрнутой. На кухне пахло фигами. Маслом. Железом. И чем-то ещё — как будто кто-то готовил не еду, а доказательство. — Ты сам говорил, что я могу приходить, — произнёс он спокойно. Голос был отточен, как клинок, спрятанный в бархат. Он видел, как Лектер отложил нож. Как повернулся. Их взгляды встретились — и за ними не было ни прошлого, ни будущего. Только момент. Глубокий. Прозрачный. Как чаша для причастия. Он не знает, что я уйду. И в этом моя вина. И защита. — Всё чисто, — добавил он. — Как ты любишь. Он поставил контейнер на стол. Ухо. Кровь. То, что когда-то было частью женщины, которую любил Уилл. И частью мира, который когда-то был честным. Теперь — жертва, кусок мозаики. Он не дрожал. Но чувствовал, как будто дрожь происходит внутри, в недрах памяти, которых у него нет. Ты сказал бы — я тебя предал. Но я предал только выбор. Не чувства. Он говорил всё, что должен. Не лгал. Не оправдывался. Просто шёл по узкой дорожке между тобой и собой. Он заметил, как Ганнибал смотрит. Не на контейнер. На него. Изучает — не для диагноза, а для откровения. Словно хотел понять, чем он стал. И что с ним ещё можно сделать. Ты хотел, чтобы он пал. Я просто подставил ладонь под его падение. — Я люблю его, — сказал он. Это не было откровением. Это было крестом. И в этом кресте — было место для двоих. — И тебя тоже. Он не ждал ответа. Не просил. Он просто знал: если сказать — что-то уйдёт из него. Освободится. Перестанет тянуть. Ты же сам не выбираешь. Почему я должен? Ганнибал сказал, что он не обязан выбирать. Но его голос стал тише. И Дамиан услышал в этой тишине не уступку, а потерю. Непризнанную. Нежеланную. Почти болезненную. Ты боишься не того, что я между вами. А того, что я уйду, и вы почувствуете пустоту. И он уйдёт. Когда придёт время. Он всегда знал. Всегда чувствовал: это временно. Вкусно. Глубоко. И обречено. Он не построен, чтобы остаться. Я не принадлежу. Я просто — между. Когда он уходил, он не обернулся. Но чувствовал, как Ганнибал всё ещё смотрит. Смотрит на дар, как на угрозу. Смотрит на него, как на равного, которого невозможно удержать. И в груди у Дамиана, где сердце не билось уже давно, что-то... кольнуло. Ты бы был храмом. А я — богом, который забудет про жрецов. Он знал: это не любовь. Это не власть. Это — память. Та, которую он себе сам сочиняет.     С исчезновением доктора Блум поведенческий отдел застыл — как зверь в траве, в ожидании добычи. Обсуждения, взгляды полные подозрений, движения — слишком точные, слишком осторожные. Охранника, присматривавшего за Аланой, таскали по кабинетам. Дом — прочёсанный до гвоздя. Всё, что было личным, стало уликой. Всё, что было очевидным — поводом для паранойи. Дамиан наблюдал с привычной отстранённостью, исполненной внимательного участия. Помогал, где нужно, и уже начинал ощущать: ему придётся прибегнуть к старым трюкам. Очень скоро. Команда собралась внезапно. Джек вызвал всех без объяснений, просто продиктовал адрес. Медицинский центр. Тот самый, где до сих пор лежал Уилл. На мгновение бровь Дамиана чуть приподнялась — больше по привычке, чем от удивления. Он чувствовал: это не может быть совпадением. На его вопросительный взгляд Кроуфорд ответил коротко: — Джорджия. Сгорела. Лучше один раз увидеть. Удивление стало только больше. Та девушка с синдромом Котара, Дамиан помнил и ее, и то как оставил её лёгкий след что бы подразнить Лектера. Видимо не бесследно. Они ехали молча. Белые коридоры. Запах хлора, озона… и гари. Не свежей — въевшейся, как врезавшийся в память ужас. Дамиан с трудом подавлял желание не дышать вообще. С каждым днем его контроль становился лучше, но запах палёного мяса стоял невыносимой завесой, мучая чувствительное обоняние.  Медсёстры расступались. Охрана — бледная, напряжённая. Палата встретила их затхлым, тяжёлым воздухом. Кислородная камера — свернутая, оплавленная, будто её схлопнуло изнутри. На полу — остов тела. Обугленное, хрупкое, как чёрствый хлеб. Череп будто смотрел вверх, не имея глаз. Уилл вошёл последним. В халате, с капельницей. Его дыхание рвалось с перебоями, как у ныряльщика после слишком долгой задержки под водой. Он остановился у порога, и в его взгляде, направленном на останки Джорджии, было всё: тревога, жалость, усталость… вина. — Сотрудники считают, что это короткое замыкание, — сказал Джек, нарушая тишину. Виктор обошёл место, делая фотографии. — Камера была исправна, — заметил он. — Ужасная смерть, — выдохнул Уилл. — Был случай в Италии, — тихо вставил Дамиан, не глядя на тело. — Искра, кислород. Всё вспыхнуло за секунду. - Она могла сама себя поджечь?  - Она сняла заземляющий браслет который предотвращает электризацию. - Один из криминалистов ответил  на вопрос Джека. - Самосожжение? Она не хотела умирать. - Не согласился  Грэм.  - Она была больна... Я с ней разговаривал.  Почти вся группа повернулась к Уиллу. - Зачем ты с ней говорил?  - Понимал, что она чувствовала.  - Она подозреваемая и пыталась тебя убить. Ваше общение влияет на исход дела.  Спокойный голос Дамиана прервал образовавшийся спор.  - Теперь уже нет.  Фраза повисла в воздухе. Как будто он сказал вслух то, что все чувствовали, но не хотели признавать. Уилл перевёл на него взгляд. Несколько секунд ничего не говорил. Затем, медленно, как будто только сейчас заметил, что дрожит, прижался к стойке капельницы. — Она боялась вспомнить, — прошептал Уилл. — Ей казалось, что она видела меня во время убийства Сабклефа, но не помнит лица. И... я видел себя в этом страхе. Я рассказал об этом Ганнибалу.  Дамиан чуть склонил голову в его сторону,  вслушиваясь в слова которые кроме него никто не слышал. Но промолчал. Кто-то из техников закашлялся у выхода, запах гари становился тяжёлым. — Мы закончили, — коротко бросил Кроуфорд. — Уходим. Группа начала выдвигаться. Один за другим — вышли. Уилл остался ещё на мгновение. Его пальцы всё ещё дрожали. Он не отрывал взгляда от обугленного тела. Дамиан не сказал ни слова. Просто был рядом. Всё ещё. Когда Уилл наконец повернулся, чтобы уйти, он прошёл мимо Дамиана вплотную — и на секунду, на один удар сердца, их плечи соприкоснулись. Не случайно. Не случайно. Дамиан слегка улыбнулся, не глядя на него. И пошёл следом.     Дом встретил Уилла тишиной. Не пустотой — именно тишиной. Такой, в которой слышно дыхание стен. Ключ повернулся в замке туже, чем раньше. Скрип половиц показался громче. Собаки не залаяли сразу — сначала тень промелькнула в глубине коридора, потом — стук когтей, тяжёлые лапы, шорох хвостов. Радость была бурной, но сдержанной. Как будто они знали: сейчас — нельзя шуметь. Уилл опустился на колени, позволив себе слабость. Мягкие тела прижимались к нему, обнюхивали, воровали дыхание, пытались лечь ближе. Они были чистые. Накормленные. Спокойные. Он знал, что это значит. Не оставалось сомнений, не было даже желания строить догадки. Только глухая, колючая эмоция, которую он не успел назвать — и уже чувствовал. Дамиан был здесь. Он заходил в дом. В этот дом — его дом.  Остался частью его стаи. И стая приняла его. Уилл поднялся. Прошёл по комнатам. Плошки полны, миски вымыты, окно в спальне приоткрыто на нужную щель. Даже книги на столе лежали в той же последовательности, в какой он их оставил, но пыль стерта. Почти с любовью. Это не была забота. Это было возвращение. Он не сказал ему остаться. Не просил. Но Дамиан остался. Не в доме — в ритме, в запахах, в тишине. Уилл выдохнул и сел у окна. Ему вдруг показалось, что он стар. Что время идёт по нему, как вода по камню. А рядом кто-то — кто не изменяется. Кто видит, как он трескается — и всё равно остаётся. Он хотел бы, чтобы Дамиан был здесь. Сейчас. Не потому, что страшно. Не потому, что один. А потому, что только с ним всё в этом доме — перестаёт звучать чужим. Он бы не сказал этого вслух. Но он бы не возражал, если бы Дамиан остался навсегда.   Ночь пришла быстро, и тяжело. Сон не был сном — он был провалом. Где-то в глубине темноты, за границей тревожного полудрёма, он услышал шаги. Когда он открыл глаза, в комнате стояла Джорджия. Не — та, которую он видел в палате. А та, что стояла перед ним в первый раз: испуганная, грязная, болезненно худая, словно сгоревшая изнутри. Глаза огромные, как у затравленного зверя. Кожа серая, потрескавшаяся. Она дрожала. — Видишь? — прошептала она. — Ты видишь? Он поднялся. Не осознавая — пошёл за ней. Дверь была открыта. Холод вползал в лёгкие. Собаки не проснулись. Или сделали вид. На улице она шла босиком. Весь её силуэт дрожал, словно отражение на воде. Как мираж в пустыне.  — Здесь всё начинается, — сказала она, — и здесь всё заканчивается. И в тот же миг из тьмы вырвались рога. Оленьи. Чёрные, искривлённые, как дерево, растущее сквозь камень. Они пронзили её насквозь. Тело не упало — вспыхнуло. Она загорелась, как факел — без крика, без ужаса. И рассыпалась в пепел. Из пепла вышел чёрный олень. Он отряхнулся, как после дождя. Его глаза смотрели на Уилла. И в них было то, что невозможно было объяснить: понимание. Обвинение. Признание. Всё сразу. И тогда Уилл проснулся. Он стоял босиком у открытой двери. Почти дрожа от холода или от того что видел. И он снова не помнил как .     Парковка перед зданием ФБР была погружена в утренний полумрак. Воздух — тяжёлый, влажный, пропитанный свежестью ночного дождя. Асфальт ещё блестел мокрыми разводами, а в воздухе висел слабый запах бензина и озона. Беверли стояла у своей машины, опираясь на дверцу, как будто возилась с чем-то на пассажирском сиденье. На самом деле её внимание было приковано к боковому зеркалу, покрытому мелкими каплями. Она знала маршрут, которым всегда приходил Дамиан. Знала его шаги, его плавные движения, знала, как он наклоняет голову, когда слушает. И знала, что должна рискнуть. Её интуиция — та, что никогда не подводила — требовала проверки. Она не могла избавиться от этих мыслей, настойчивых и не правдоподобных. Она просмотрела все. У него есть легальная, минимальная, но официальная история, включая медкарту и справки — это значит, он уже зарегистрирован как обычный человек. ДНК и отпечатки  находятся в базе, потому что он работает в ФБР и это обязательно. Но всё это как будто было не настоящим, как фасад, минимальным. Кадры с камер бы не сменили если бы её подозрения были беспочвенны, а их точно сменили. Дамиан показался на дорожке, его силуэт словно вытек из тени деревьев, как фигура, обрисованная дымом. Длинное пальто развевалось на утреннем ветру, делая его похожим на тёмную птицу, что вот-вот расправит крылья.  Он шёл медленно, но уверенно, будто наслаждаясь утренним воздухом. Беверли  прижала телефон к внутренней стороне двери, делая вид, что ищет что-то в бардачке. Дождалась момента, когда он оказался на прямой линии с зеркалом, и плавно, без рывков, нажала кнопку съёмки. Раз. Два. Три. Его лицо должно было попасть в кадр, но… Почти у самой машины Дамиан на мгновение замедлил шаг. Как будто уловил движение её руки, как будто почувствовал, что его ловят. Но не обернулся. Сделал ещё два шага. Тишина стала гуще, как если бы воздух уплотнился вокруг них, как в старом доме перед закрытой дверью. Когда он оказался напротив её машины, Беверли резко выпрямилась, заперла дверь и шагнула к нему. — Дамиан! — Голос звучал ровно, но в нём чувствовалась лёгкая дрожь. Она уже держала телефон в руке, готовая к любому ответу. — Ты сегодня рано. Дамиан остановился в шаге от неё. Слишком близко, чтобы она могла спокойно сделать вдох. Слишком далеко, чтобы она могла почувствовать его дыхание. Её сердце пропустило удар — он выглядел… иначе. Слишком бледный даже для серого утра, взгляд сосредоточенный, почти хищный. — Как и ты, — спокойно ответил он, и в его голосе не было ни намёка на удивление. Она попыталась улыбнуться, но её лицо выдало напряжение. Ей нужно было что-то сказать, чтобы не выдать себя, не дать ему заметить, что её сердце уже колотится так, что, кажется, слышно даже на расстоянии. — Хотела увидеть тебя до того, как всё начнётся, — она указала на здание за его спиной. — Есть несколько вопросов. — Вопросы? — Он чуть приподнял бровь, делая шаг ближе. Теперь между ними было меньше метра, и она почувствовала холод, исходящий от него, как от мраморной статуи. — Да, — она спрятала телефон в карман пальто, чувствуя, как тяжелеют руки. — О том, как ты всё время оказываешься рядом. Как ты всегда знаешь, где быть, когда что-то случается. Дамиан чуть склонил голову, его глаза прищурились, как у хищника, который уловил подозрительное движение в траве. — Разве это не моя работа? Она сглотнула. От его взгляда не было куда скрыться, как будто он разглядывал её изнутри, как анатомический препарат. — Возможно, — ответила она, сделав шаг назад, — но я хотела бы понять, как тебе это удаётся. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то вроде понимания, почти ироничного принятия её игры. Он сделал ещё один шаг вперёд, и теперь они были так близко, что она могла почувствовать его холодное дыхание и запах лаванды исходящий будто от фарфоровой кожи.  — Беверли, — прошептал он, и она вздрогнула от звука своего имени. — О чем конкретно ты меня спрашиваешь?  Она замерла, чувствуя, как её сердце колотится в горле. Рука инстинктивно скользнула в карман, сжимая холодный пластик телефона. Если он поймёт, если он увидит фотографии, если он заметит её страх… Кац не сразу нашла, что сказать. И это было плохо.  Беверли не выдержала — её глаза на мгновение метнулись в сторону бокового зеркала, всё ещё покрытого каплями ночного дождя. Дамиан проследил её взгляд. На миг она увидела, как его зрачки сузились, как его губы чуть дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но передумал. Она моргнула, и в следующий момент он уже снова смотрел прямо на неё. Спокойный, собранный, не поддающийся страху или сомнению. — Увидимся внутри, — его голос стал мягче, почти ласковым. — Надеюсь, твои вопросы найдут свои ответы. Он отошёл первым, оставив её стоять у машины, сжав телефон в кармане так, что костяшки побелели. Беверли попыталась выровнять дыхание, чувствуя, как её ноги стали ватными. Когда его фигура скрылась за дверьми здания, она вытащила телефон, разблокировала экран и посмотрела на последние снимки. В зеркале не было ничего. Только она. И мутное утреннее небо. Слабая улика, но доказательство лично для неё.  — Чёрт… — прошептала она, чувствуя, как на лбу проступают капли холодного пота.     Когда в двери лаборатории зашли Кроуфорд и Уилл,  все на мгновение прекратили работать. Виктор чуть нагнулся к Дамиану стараясь что бы его не услышали.  —Его разве выписали?  Вампир слегка пожал плечами. — Видимо сам выписался.  Других вопросов не последовало. После смерти Джорджии было очевидно что он не поверил в версию с самоподжогом, как и в случайность.  — Мы разобрали камеру, ни каких следов порчи проводки или короткого замыкания.  — От куда искра?  Джек подошёл к столу на котором лежали обгоревшие останки девушки. Беверли уже собранная и в белом халате сотрудника лаборатории пододвинула к нему герметичный контейнер. — Вот, масс-спектрометр установил что это целлулоид. А пластмассы в камерах нет.  — Из за опасности статического электричества. - Подключился Дамиан отвлекаясь от компьютера. - Предположительно расчёска, волосы вплавились.  Уилл нервно оглянулся на Джека, указывая на контейнер.  — Это орудие убийства.  —Или самоубийства. Дамиан сдержал ухмылку. Джека устраивала легкая,  правдоподобная версия. Он даже не задался вопросом как эта расчёска туда попала.  Грэм же кажется начал раздражатся все больше. Он резко повернулся к холодильным камерам, резко открыл одну из них и выдвинул стол с телом над ним.  —Тот кто убил Сабклефа хотел сделать это так же как Джорджия Метхен. Но не совсем.  В его словах была правда. Джорджия вырезала улыбку на лице жертвы. У Сабклефа же разрез был настолько глубокий, что голова оказалась почти отсеченной.  — Со второй жертвой она зашла дальше. - Джек был не приклонен.  — Ей подражали. Как убийца Марисы Шур и Кесси Бойл подражал Гаррету Джекобу Хоббсу.  Грэм будто замер на мгновение, провалился в свои мысли. Взгляд его остановился в одной точке.  Кроуфорд пытался говорить спокойно, будто говорил с кем то буйным.  —Хочешь сказать что Сабклефа убил подражатель Гаррета Хоббса?  Грэм как будто понял что то важное в этот момент, он выглядел как человек у которого только начал складываться пазл который мучил его давно.  — И Джорджии Метхен тоже. Думаю она видела его лицо.  — Значит подражатель не Николас Бойл? - спокойно спросил Вампир. Это было забавно. Он сам подставил парня оставив его следы на одной из жертв избегая ловушки Лектера. И теперь с интересом смотрел на Уилла.            Полумрак кабинета Лектера был наполнен тяжёлым, глубоким запахом старой кожи, дерева и дорогого мыла. Мягкий свет ламп тёк по полированным поверхностям, отражаясь от стекла шкафов, от блестящих боковин книг, от острых углов металлических статуэток. Всё было на своих местах — идеально симметрично, безупречно, как внутренности музыкальной шкатулки. Уилл сидел напротив Ганнибала, но его поза была далека от расслабленной. Локти на коленях, пальцы сцеплены в замок, взгляд опущен, но напряжён, как натянутый лук. — Намного легче, — его голос звучал ниже обычного, хрипловато, как шорох сухих листьев. — Мысли чище. Наверняка дело было в лихорадке. Пауза. Лектер слегка наклонил голову, его взгляд был изучающим, как у зверя, прислушивающегося к движениям жертвы. Тень от лампы скользнула по его лицу, подчеркнув высокие скулы и узкие, сдержанные губы. — В убийствах, которые ты приписываешь Подражателю, есть подозреваемые, — его голос прозвучал плавно, как движение руки по клавишам старого рояля. Уилл чуть приподнял бровь, угол рта дёрнулся в слабой, горькой ухмылке. Он опустил руки, но не расслабился. Его взгляд был устремлён на Лектера, как у человека, который чувствует себя загнанным в угол, но ещё не готов сдаться. — И что? — его голос был резким, как удар кинжала. — Игнорируешь этот факт? — Лектер чуть прищурился, его голос был едва слышен, но глубок, как эхо в пустом соборе. — Оба подозреваемых мертвы. И я учитываю этот факт в портрете убийцы, — Грэм резко поднялся, шагнул в сторону, его ботинки глухо простучали по полированному полу. Он начал мерить комнату шагами, как человек что не может найти выхода. Не из комнаты, но из собственных лихорадочных мыслей.  — Джорджия Мэдхен видела убийцу Сабклефа, это был подражатель, — его голос был низким, напряжённым, как рёв далёкой грозы. Ганнибал следил за ним, не мигая. Его тёмные глаза блестели, улавливая каждое движение, каждую морщинку на лице Грэма, как если бы он читал старинный манускрипт, написанный кровью. — Почему он её не убил?  Уилл остановился у окна, он вгляделся в вечерние улицы словно надеялся увидеть в них ответ. В итоге тихо ответил: — Может, не было времени? Она не надёжный свидетель. Он мог не торопиться. И он её подставил, — слова сорвались с его губ почти как рычание. — Он хотел подставить не её... а меня. Ганнибал не двинулся, не сжал длинными пальцами подлокотник, не изменил позы и даже мимика не выдавала его чувств. Лишь тихое, заинтересованное внимание.  — Может, это кто-то в ФБР или полиции? Кто-то, кто знает об убийствах, имеет доступ к расследованиям, — голос Грэма стал тише, но его интонации были режущими, как лезвие. Лектер кивнул, его взгляд стал почти невыносимо пристальным, как если бы он всматривался в самую суть существа, которое сидело перед ним. — Как ты, — произнёс он, и в его голосе была тень насмешки, тень вызова. Уилл на мгновение замер, его руки сжались в кулаки в карманах куртки. Губы побелели, ноздри слегка раздулись, как у человека, который только что почувствовал запах опасности. — Я понял принцип, — его голос стал тише, почти шёпотом, но в нём звучала твёрдость стали. — Я восстановлю его образ мышления и найду доказательства. Лектер слегка наклонил голову, его губы едва заметно изогнулись в слабой, почти незаметной улыбке. — Каким образом? — голос тихий, но насыщенный, как густое вино. — Поеду в Миннесоту, — Уилл шагнул к двери, резко, напряжённо. Каждый шаг как удары сердца. — Начну там, где начал Подражатель. Лектер чуть наклонил голову, его глаза сузились, как если бы он увидел слабую трещину на безупречно гладкой поверхности. — Уилл, это уже паранойя. Грэм обернулся, его лицо было бледным, глаза блестели, как у одержимого. — Это не паранойя, — произнёс он, и его голос был низким, но твёрдыми. Без единой возможности переубедить его. — У меня не бред, не галлюцинации, и я не сплю. И я прав. Он резко открыл дверь, шагнул за порог, не оборачиваясь, но его тень осталась в комнате, как тёмное пятно на полу, как след от удара, который ещё не достиг цели. Дверь захлопнулась с глухим стуком, как крышка гроба, оставляя Лектера в полумраке его собственного разума. Ганнибал не двинулся. Его пальцы слегка сжались на подлокотниках, как когти хищника, почувствовавшего, что его добыча только что сделала первый неосторожный шаг в ловушку.