fear of the water (lilac lungs)

Лихорадка Сынмина спала на следующий день после того, как Минхо провёл ночь рядом с ним. Минхо какое-то время волновался — большую часть дня он вертелся вокруг Сынмина, то и дело бросая на него обеспокоенные взгляды, чтобы убедиться, что тому не стало хуже. От этого у Сынмина сжималось сердце. Чем больше Минхо заботился о нём, тем выше был риск, что он догадается. Он жаждал любой капли любви, которую Минхо мог бы ему дать, но не мог позволить ему узнать о сиреневых кустах в своих лёгких. Просто не мог. Потому что тогда это стало бы реальным. А Сынмин не хотел, чтобы это было правдой. Поэтому он проглотил подступающий ком тревоги. Притворился, что температура была просто температурой, а не предвестником чего-то большего. Оттолкнул надежду, которая пыталась пробиться сквозь трещины в его сердце, и спрятал чувство вины, жгучее, как слёзы, выступавшие на глазах каждый раз, когда он моргал. Он стоял в звукозаписывающей будке, глядя на пустую стену впереди. Запрокинул голову назад, в третий раз пытаясь заглушить кашель глотком воды из старой, помятой бутылки. — Можем попробовать снова, если хочешь, — раздался мягкий голос Чана из динамиков. — Или, если ты всё ещё плохо себя чувствуешь, можем перенести запись. Сынмин покачал головой. — Я не хочу переносить, — сказал он. — Я справлюсь. Он услышал, как Чан задержал дыхание, собираясь что-то сказать. Но тот лишь снова запустил музыку, и Сынмин сосредоточился на строчках текста перед собой. Но стоило ему спеть, как голос не просто дрогнул — горло пронзила резкая боль, и волна кашля вырвалась наружу. Кашель не прекращался. Как бы Сынмин ни старался спрятать лицо в рукаве, отвернуться, чтобы Чан и остальные не видели, лёгкие не желали его слушаться. Горло сжималось, а рёбра будто раскалывались изнутри. Он услышал снова голос Чана — нежный, но тревожный. А затем почувствовал что-то у губ — лепестки. Они осыпались на рукав его свитера. Сынмин быстро смахнул их, сгорбился и поспешно запихнул всё, что мог, в карманы. — Сынминни? Он снова приник к бутылке с водой в жалкой попытке унять боль в горле. — Я… Я в порядке, — сказал он и тут же поморщился от того, как хрипло это прозвучало. — Я могу… — Думаю, нам стоит подождать, — раздался голос Чана из динамиков. — Не нужно заставлять себя. Всё нормально. Сынмин сжал веки. — Я отдыхал, хён, я... Раздался лёгкий шорох, затем шёпот. Дверь будки открылась, и Чан скользнул внутрь. Сынмин всё ещё сидел в углу, съёжившись. Чья-то рука легла ему на плечо. Кашель наконец утих, оставив после себя лишь сухое горло и ноющую грудную клетку. Он просто сидел, стараясь отдышаться, позволяя себе на мгновение закрыть глаза и отдохнуть. — Просто дыши, — тихо сказал Чан, мягко поглаживая его по спине. — Всё хорошо. Ты в порядке. Сынмин покачал головой. — Я… это… ничего. Он почти мог слышать, как Чан нахмурился. — Думаю, тебе стоит сходить к врачу, — сказал он. — Нет, — сразу же возразил Сынмин. Паника всколыхнулась в груди, горячая, липкая, как пот в его ладонях. — Хён, пожалуйста… Кажется, его сопротивление удивило Чана — в его глазах мелькнул страх. — Это не займёт много времени, и у нас есть возможность. Если ты всё ещё не выздоравливаешь, возможно, тебе нужно просто больше отдыха или какие-то лекарства. Сынмин покачал головой. — Я… я не хочу быть обузой, — пробормотал он, ощущая, как слова застревают в горле. В этом не было лжи — он действительно ненавидел доставлять неудобства другим — но это была и не вся правда. — Если дело в этом, — сказал Чан, — можешь не переживать. Ты никогда не будешь обузой, Сынминни. Что-то в этих словах согрело Сынмина изнутри. Он посмотрел на Чана, чувствуя, как в груди распускается благодарность. — Спасибо, — прошептал он. — Но я… правда, я в порядке. Я бы не хотел идти. Чан помедлил, но затем кивнул, видимо, решив оставить тему. — Хорошо, — уступил он. — Но хотя бы отправляйся домой и отдохни? Сынмин кивнул. Встал, но не успел скрыться достаточно быстро. Чан поймал его за плечо, заглядывая в глаза. И, видимо, что-то в них увидел — может, стыд. Чан всегда был слишком проницательным, и это усложняло Сынмину задачу прятать свои чувства. Но всё, что тот сказал: — Напиши мне, когда доберёшься домой, хорошо? А потом крепко обнял его, так, что тепло его тела передалось Сынмину. Когда двери здания закрылись за ним, осенний ветер растрепал его волосы. Сынмин закрыл глаза, позволяя себе ощутить холодный порыв на коже. На улицах остались лужи после ночного дождя. Листья всех оттенков осени были разбросаны по асфальту. Машина проехала мимо, поднимая брызги. Когда Сынмин спустился в метро, станция была почти пустой. Видимо, не так уж много людей куда-то спешат в девять вечера в среду. Но чувствовать себя в таком месте одиноким было странно. Он сел и разблокировал телефон (на обоях был Минхо, обнимающий подушку в виде кота, крепко уснувший на полу). Полистал историю поиска, помедлил, затем кликнул на самый последний запрос: болезнь Ханахаки. С утра он успел взглянуть на результаты всего на несколько секунд, прежде чем один из участников группы весело заглянул ему в экран. Тогда ему пришлось так быстро спрятать телефон в карман, что пальцы покраснели от резкого движения. Теперь он был один. Но он всё ещё не был готов увидеть то, что ему покажет поиск. Первая статья была опубликована неким GHRS (Глобальное исследовательское общество Ханахаки) и отмечена как рецензированная. Сынмин нажал на ссылку. «Болезнь Ханахаки, — прочитал он, — возникает из-за отсутствия романтических отношений между двумя или более людьми. Человек, пораженный болезнью Ханахаки, страдает от безответной любви, а другой становится объектом его привязанности. ПРИМЕЧАНИЕ: Хотя это наиболее распространённая причина, она может быть не единственной. Недавние исследования показывают, что болезнь Ханахаки (медицинское название HHKI-4) также может быть связана с самооценкой заболевшего и его верой в то, что он может быть любим романтически». Сынмин… да, Сынмин подозревал это. «Помощь может быть оказана различными способами: для страдающего HHKI-4 существует несколько вариантов лечения. Он может просто устранить себя из географической близости к объекту привязанности (если болезнь не перешла в острую стадию), может пройти хирургическое удаление заболевания (тем самым избавляясь от воспоминаний о возлюбленном и каких-либо чувств к нему), либо болезнь излечится сама по себе, если объект привязанности ответит взаимностью (естественным образом, без принуждения, при наличии искренних чувств). Несмотря на обилие методов лечения, мы осознаем, что некоторые могут отказаться от любого из них. Это КРАЙНЕ не рекомендуется и является очень опасным решением. Хотя мы понимаем, почему человек может не захотеть предпринимать действия из-за специфики HHKI-4, мы также стали свидетелями множества случаев, когда люди страдали от боли и даже умирали, слишком долго откладывая лечение или вовсе не получая его». Сынмин замер, его палец завис над экраном. В голове застучало. Он знал, что не стоит игнорировать медицинские рекомендации, но если ценой признания и получения помощи станет неизбежное разочарование Минхо, то… Сынмину было уже всё равно на опасность. «Болезнь Ханахаки характеризуется следующими симптомами и особенностями: кашель (в частности, откашливание лепестков цветов, уникальных для каждого человека, поскольку цветы растут в лёгких), одышка, усталость, головокружение, возможная лихорадка, кровохарканье…» Список продолжался головокружительно долго — у Сынмина заболели глаза от чтения. Он уже собирался убрать телефон в карман, но его взгляд зацепился за абзац, выделенный красным ближе к концу статьи: «ВАЖНО: Если вы подозреваете у себя болезнь Ханахаки, немедленно обратитесь за медицинской помощью. HHKI-4 невозможно вылечить самостоятельно, а болезнь прогрессирует очень быстро. Мы настоятельно не советуем рисковать своей жизнью исключительно ради чьей-то романтической привязанности, хотя понимаем, почему человек может пойти на такой шаг». Сынмин попытался сглотнуть, но в горле что-то застряло. Что-то острое, словно лезвие, разрывающее его изнутри. Что-то, очень похожее на знакомый укол стыда. Стыда, смешанного с сомнениями, виной и растерянностью, свёрнутыми в один обжигающий ком. Глаза защипало. Он думал, что уже выплакал всё, что мог, но, видимо, ошибался, потому что сидел в холодном, неуютном кресле на тускло освещённой станции метро и снова плакал, внезапно столкнувшись с неизбежным вердиктом. Телефон соскользнул ему на колени. Руки зарылись в волосы, пальцы сжались на голове, потому что внезапно он почувствовал себя слишком тяжёлым, слишком уставшим. Сынмин не хотел, чтобы Минхо узнал. Не хотел столкнуться с очевидной истиной, что Минхо не любит его в ответ. Не хотел видеть этот момент осознания в его глазах. Не хотел переживать жалость, которая неизбежно появится у Минхо, когда он поймёт, насколько сильно Сынмин потерян. Не хотел слышать «Ох, Сынминни, мне жаль», каким бы искренним это сожаление ни было, потому что никакое извинение не сравнится с осознанием, что единственный человек, которого он когда-либо любил так глубоко и так сильно, никогда не сможет полюбить его в ответ. Но он не хотел умирать. Сынмин откинул голову назад, позволяя резкому свету метро обжигать глаза. Позволяя холодному воздуху проникать в кости, стирая последнюю искру тепла, что он чувствовал раньше. Позволяя каждому вдоху жечь и закрывая глаза перед стыдом, что сжимал его лёгкие. ⬦⬦⬦ Сынмин склонился над раковиной в ванной, в нос ударил приторно-сладкий аромат цветов, а в горле застряли лепестки. Он продолжал кашлять, заставляя лёгкие и желудок сжиматься, пока цветочные лепестки не поднялись вверх по его горлу и не прилипли к нёбу. Сынмин запустил пальцы в рот, едва не подавившись, пытаясь вытащить лепестки с губ. Когда он наконец закончил, на мраморной столешнице лежала грустная маленькая кучка фиолетовых лепестков, сверлящая его взглядом, словно сама любовь, которую он чувствовал к другу, была его собственным выбором. Сынмин вздохнул, смахнул цветы в мусорное ведро и тихо пробрался обратно в спальню. Часы на прикроватной тумбе показывали 3:47 утра. Сынмин потер глаза, словно мог стереть мигающие белые цифры. Когда он лёг в кровать, она всё ещё хранила тепло, хотя, возможно, причина крылась в неожиданно появившейся на его подушке светлой макушке. — Не мог уснуть, — прошептал Феликс заспанным голосом. — Надеюсь, ты не против. Сынмин покачал головой. — Ты же знаешь, что нет, — сказал он, двигаясь, чтобы освободить место для Феликса. — Я снова слышал, как ты кашлял, — тихо сказал Феликс, будто не хотел, чтобы его услышали. — Ты уверен, что с тобой всё в порядке? Сынмин замер. Он задумался, почувствовал ли Феликс, как его тело напряглось в тот момент, когда их кожа соприкоснулась. — Я в порядке, — солгал он легко. Слишком легко, особенно учитывая, что лгал Феликсу. — Думаю, я слишком усердно репетировал сегодня — голос работал дольше обычного. Наверное, просто перенапряг связки. — Ладно, — нехотя согласился Феликс, хотя в его голосе слышалась лёгкая неуверенность. — Я тебя люблю, — добавил он, тише, мягче. — И я тебя люблю, Ликс. Пауза. — Эй, Сынмин? — Хм? — Ты же знаешь, что можешь рассказать мне всё, да? Сердце Сынмина болезненно сжалось в груди — настолько сильно, что он поморщился, прежде чем успел себя остановить. — Знаю, — пробормотал он. — Спасибо. Феликс лишь крепче прижался к нему в ответ. — И я знаю, что ты ненавидишь отдыхать, — добавил он, — но, правда, думаю, тебе стоит. Если ты не хочешь идти к врачу, то хотя бы дай себе немного передышки. Сынмин кивнул, сминая наволочку в пальцах. — Хорошо, — тихо уступил он. — Попробую. Феликс повернулся к нему лицом. — Обещаешь? — Обещаю, — сказал Сынмин. Он переплёл свой мизинец с мизинцем Феликса, сжимая его крепко. Потом отпустил их сцепленные пальцы, оставляя их лежать между ними, и тяжело вздохнул в темноту. "Прости" — вот что он хотел сказать вместо этого. Хотел извиниться с искренностью, которая переполняла его, за все свои ложь и молчание перед теми, кого любил. Но он был слишком напуган. Напуган, одинок, опустошён — и позволил этим чувствам поглотить себя, заставив извинение замереть на кончике языка. Сынмин уснул с тяжёлыми веками и сдавленным горлом. ⬦⬦⬦ Когда Сынмин проснулся, место рядом с ним в кровати всё ещё хранило тепло. Феликса нигде не было видно, но его голос доносился откуда-то снаружи, за дверью спальни, через коридор. Сынмин сел. Когда он отбросил одеяло, вместе с ним в воздух взметнулись сиреневые лепестки. Он почувствовал знакомое, тягучее чувство ужаса и молча надеялся, что Феликс их не заметил. Он выбрел из комнаты в старой футболке и пижамных штанах, усыпанных рисунками мультяшных собак, с растрёпанными ото сна волосами. Дойдя до кухни, он увидел там Феликса. И Минхо. Они толпились вокруг кухонного стола, заваленного коробками с яйцами, мисками с мукой и пустыми упаковками от какой-то смеси. Запах, тёплый и сладкий, заполнил комнату. Феликс услышал лёгкие шаги Сынмина и обернулся: — Мы готовим блины и яичницу! — радостно сообщил он. На его носу белела капля взбитых сливок. Сынмин улыбнулся; он сразу догадался, что это дело рук Минхо. — Как спалось? — спросил Минхо, когда Сынмин подошёл ближе. Тот облокотился подбородком на плечо Минхо. — Думаю, нормально, — честно ответил он. Минхо тоже был в пижаме, но при этом не пах сном. — Отлично, — кивнул Минхо. — Значит, можешь принести пользу. — Он вложил в руки Сынмина лопаточку. — Будешь переворачивать блины. — Эм… ладно, — неуверенно сказал Сынмин, пока Минхо держал его за плечи и направлял к плите. Феликс подошёл к ним сзади, помешивая тесто в миске, которая была настолько большой, что из-за неё был виден только его взлохмаченный со сна затылок. — Как увидишь пузырьки, переворачивай, — подсказал он. — Пузырьки, — бессмысленно повторил Сынмин. — Пузырьки, — отозвался Минхо. Феликс кивнул. — Пузырьки. — Эй, не парься, — подбодрил Минхо, толкнув его локтем. — Блины — это просто. Как оказалось, блины вовсе не были простыми. Сынмин терпеливо ждал, пока на их поверхности не начнут появляться пузырьки. Когда они наконец проступили, он кинул взгляд на Минхо в поисках поддержки, но тот был по другую сторону кухни и помогал Феликсу мыть посуду. Запаниковав, Сынмин снова уставился на блины, которые теперь были уже очень пузырчатыми. Он бросил на лопаточку тревожный взгляд и попытался перевернуть один из блинов, но рука дрогнула, и лопаточка упала прямо в тесто. Пока он выуживал её обратно (обжигаясь дважды в процессе), лопаточка покрылась густым слоем теста, а сами блины оказались испорчены. В отчаянной попытке их спасти он попробовал перемешать тесто прямо на сковороде. Когда Минхо вернулся к плите, блины скорее напоминали… ну, что угодно, но не блины. — Что ты… почему ты мешаешь блины?! — в ужасе прошипел Минхо. — Ким Сынмин, да ты бесполезен. — Я пытался их спасти! — возмутился Сынмин, размахивая лопаточкой, заляпанной тестом. — Мы тут не суп варим, варвар, — отозвался Минхо, но в его голосе звучал смех. — Я не хотел… — заскулил Сынмин. Минхо чмокнул его лопаточкой по носу, оставив там пятно из теста. Сынмин вытер его рукой и размазал тесто по щеке Минхо. — Ну всё, ты доигрался, — ухмыльнулся Минхо. Он подбежал к Феликсу и выхватил у него миску с тестом, на что тот громко взвизгнул от возмущения. Сынмин не успел спрятаться. Минхо запустил в него пригоршней теста, и Сынмин, недолго думая, схватил с прилавка пакет с сахарной пудрой и швырнул горсть прямо в лицо Минхо. Белая пыль осела на его бровях, и Сынмин расхохотался. Минхо кинулся на него с миской теста в руках, сбил с ног, и они оба рухнули на пол. — Чудовище, — заявил Минхо сквозь смех. И они продолжили — размазывая тесто, посыпая друг друга сахаром, поливая сиропом, с каждым разом хохоча всё сильнее, особенно когда сахар лип к ресницам Минхо, а тесто путалось в волосах Сынмина. Но во время очередного приступа смеха дыхание внезапно остановилось. Сынмин снова закашлялся — так резко и сильно, что ему показалось, будто шипы впиваются в его лёгкие, царапая их, оставляя синяки. Минхо замер. Веселье в его глазах мгновенно погасло, и сердце Сынмина сжалось от вины. Но это не остановило кашель. Не остановило жжение в груди. Не остановило его от того, чтобы сбежать с кухни, согнуться пополам в ванной и наблюдать, как поток лепестков падает в унитаз. Сиреневые лепестки, покрытые кровью. Пропитанные ею. Сынмин пытался вспомнить, что он читал на сайте о скорости развития ханахаки — это было слишком быстро? Будет ли он захлёбываться собственной кровью уже завтра утром? Паника стиснула его грудь, вонзаясь когтями, разрывая кожу. Из открытой раны хлынул страх, стекая по свитеру, окрашивая его в красный, красный, красный. Он не знал, что делать. Не мог сказать Минхо. Не мог сказать никому, иначе ему пришлось бы столкнуться с позором осознания, что его недостаточно любили. Но он мог… он мог умереть. И в этом вся суть. Кровь, лепестки и страх пристально смотрели на него, заставляя выбрать. Но он не мог. Кашель постепенно стих, прежде чем он был вынужден принять решение. Сынмин вытер рот рукавом, оставив алый след, и поднялся. Он спустил воду. Смотрел, как лепестки исчезают в водовороте. Смотрел, как красивые сиреневые цветы закружились и пропали. — Сынминни? Сынмин поднял глаза. Он не закрыл дверь. Феликс видел. — Сынмин… — начал он, голос дрожал. Сынмин покачал головой: — Я не… Я… Что бы ты ни видел, я в порядке. Всё под контролем, я… — Я видел кровь, — перебил его Феликс. — Что происходит? Скажи мне. Пожалуйста. Сынмин снова покачал головой: — Я не знаю, — солгал он. Почти прошептал, дыхание застряло в лёгких, придавленное стеблем цветка. — Раньше было не так плохо. Наверное, я просто поцарапал горло, слишком сильно кашляя. — Что бы это ни было, это плохо, — сказал Феликс. Он был напуган; это было видно по его белому, как мел, лицу и дрожащим губам. — Ты кашляешь кровью, Сынмин, это не… это не нормально. Почему ты мне не сказал? — Не знаю, — повторил Сынмин, потому что это было проще, чем сказать правду. — Но всё хорошо. Скоро пройдёт. — Позволь мне отвести тебя к врачу, — попросил Феликс. — …Ладно, — уступил Сынмин. — Ладно? — с надеждой переспросил Феликс. — Ладно, — снова сказал Сынмин. Ложь болью отдалась на внутренней стороне его щеки — разорвала её. — Я схожу сегодня вечером. У меня снова радиоэфир с Минхо, и я не хочу его отменять. Феликс покачал головой: — Тебе нужно идти сейчас. Я не хочу, чтобы случилось что-то плохое, пока ты ждёшь. — Всё будет в порядке, — заверил его Сынмин. — Обещаю. — Ты можешь пообещать мне, что если станет хуже, ты отменишь всё и пойдёшь к врачу? — спросил Феликс. Его голос снова дрожал. Сынмин переплёл свой мизинец с мизинцем Феликса — как и прошлой ночью. — Обещаю, — сказал он. — Если будет совсем плохо, я дам тебе знать, хорошо? Феликс кивнул, казалось, немного успокоившись. — Если ты сам не пойдёшь, я оттащу тебя туда силой, — сказал он. — Я серьёзно. Сынмин чуть не рассмеялся. — Знаю, — сказал он, и его слова таяли от нежности. — Я знаю. — Значит, ты пойдёшь? — Я же обещал, не так ли? ⬦⬦⬦ — У тебя до сих пор тесто в волосах, — задумчиво протянул Минхо, аккуратно наклоняя голову Сынмина вперед, чтобы стряхнуть остатки. — И сахарная пудра. Ты вообще мылся? Сынмин моргнул. — Мылся, — нахмурился он. — Оно всё ещё там? Минхо ухмыльнулся. — Всё ещё там. Готов поспорить, тебе всё равно пришлось идти завтракать после нашего небольшого фиаско — от того теста ничего не осталось. — Не совсем, — возразил Сынмин. — Феликс успел приготовить три мини-блинчика. — Мини-блинчика? — Они были вкусными. — Уверен, что так, после того как коснулись твоей головы. — Они не касались… Заставка радиопередачи заиграла раньше, чем Сынмин успел договорить. Оба тут же бросились надевать наушники. Сынмин вновь бросил взгляд на Минхо и увидел, как тот возится с наклейкой кота, пытаясь прикрепить её к одной из сторон наушников. Сынмин хлопнул его по руке и сам приклеил стикер точно в центр. — Это космический кот, — пояснил Минхо. — Кот, который ещё и астронавт. — Жаль, что у тебя нет танцующего кота, — заметил Сынмин. — Зато есть коты-повара. — Коты-блинчики? Минхо легонько хлопнул его по плечу. — Коты с сахарной пудрой в шерсти? Минхо прыснул от смеха. Он тут же зажал рот рукавом, пытаясь приглушить смех, как раз в тот момент, когда им дали знак начинать эфир. К тому моменту, как они дошли до рубрики «вопрос-ответ», Сынмин снова почувствовал, как на дне горла зашевелились лепестки. Лёгкие зудели так сильно, что начинали ныть. Но он не мог просто остановить шоу. Не мог просто встать и уйти. Поэтому изо всех сил старался подавить это жгучее чувство, которое настойчиво разрасталось в горле. Минхо прочитал первый вопрос: — Скоро ли дуэт Минхо и Сынмина? — Дуэт? — переспросил Сынмин. Он повернул голову в сторону ближайшей камеры и попытался подмигнуть, но у него просто поочерёдно закрылись оба глаза. Минхо даже не попытался скрыть смех. — Суть в том, — сказал Сынмин, — может быть. Может, скоро. Может, нет. — Дуэт, — вставил Минхо. Затем, скорее всего, чтобы сменить тему и не дать Сынмину случайно проговориться, зачитал следующий вопрос: — Развелись ли наши голубки окончательно, или уже поженились снова? Сынмин почувствовал, как его сердце пропустило удар. — Уже? — только и смог спросить он. Не моргнув глазом, Минхо ответил: — О, мы уже давно снова женаты. Голос Сынмина соскользнул на октаву выше. — Уже?! — Ты прошёл кошачий тест, а значит, наш брак восстановлен, — невозмутимо пояснил Минхо. В конце фразы он подмигнул, отчего Сынмин ощутил лёгкий укол в груди. — А, ты про тот момент, когда я встретился с Суни, Дуни и Дори? Минхо серьёзно кивнул. — Кого любят мои коты — того люблю и я. Их слово закон. — Коты не умеют говорить… — Развод. Сынмин рассмеялся так сильно, что издал писк. Минхо тут же ткнул в него пальцем и расхохотался в ответ. — Минхо, Сынмин для тебя до сих пор добыча? — спросил Сынмин, когда они немного успокоились. Минхо протянул задумчивое «хм», будто всерьёз раздумывая над ответом. — Конечно, — сказал он. — Это уже своего рода комплимент. Типа прозвища, только лучше. — Только лучше, — с сарказмом повторил Сынмин. — О да, конечно, куда уж лучше. — Вот именно, — улыбнулся Минхо. Он так ярко улыбнулся Сынмину, что тот с трудом вспомнил, что было дальше. Когда они вышли из студии, дождь хлестал так сильно, что Сынмину пришлось щуриться, чтобы разглядеть фонари. Он взглянул на Минхо из-под козырька крыши, под которым они укрылись. — Бежим? — спросил он, кивая в сторону такси, припаркованного через дорогу. Минхо придвинулся так близко, что их носы чуть коснулись друг друга. Затем перевернул ладонь, протягивая её Сынмину. Сынмин улыбнулся так широко, что скрыть это было невозможно, и переплёл пальцы с Минхо. — Не хотелось бы, чтобы ты споткнулся и опять нас задержал, — пробормотал Минхо, краснея. И они побежали, разрезая лужи и промчавшись через залитую дождём улицу. К тому моменту, как дверь такси захлопнулась за Сынмином, он уже насквозь промок — настолько, что был уверен, будто вода с его свитера стекает прямо в сиденье. И только тогда он осознал с запоздалым трепетом, что Минхо так и не разжал их сцепленные руки. Сынмин чуть крепче сжал его пальцы, наслаждаясь исходящим от них теплом, а затем повернулся к окну и стал наблюдать, как капли дождя стекают по стеклу. Когда Сынмин выбрался из машины, осенний воздух встретил его пронизывающим холодом. Лёгкий ветер, дувший с улицы, обжигал кожу, заставляя Сынмина поёжиться в мокрой одежде. Он вдохнул поглубже, но дыхание вышло с хрипом, сотрясая грудь. Он едва успел проследовать за Минхо в общежитие, прежде чем приступ кашля снова пронзил его тело. Завидев тревожный взгляд Минхо, Сынмин быстро юркнул в свою комнату и закрыл за собой дверь дрожащими руками. Но кашель не унимался. Он уткнулся лицом в локоть, пытался сделать хоть один полноценный вдох, но его тело сотрясалось в борьбе с нарастающим жжением — которое вскоре превратилось в острую боль. Только вот на этот раз Сынмин не мог остановиться. Его лёгкие не переставали кричать, грудь ломило, руки тряслись, а в горле что-то резало, словно остриё лезвия. Паника запульсировала в его груди, разливаясь обжигающим жаром — потому что он не мог дышать. Слёзы заполнили глаза Сынмина. Одна из них скатилась по щеке, точно так же, как капли дождя стекали по холодному окну такси, гонимые горьким ветром и неумолимой силой гравитации. Что-то застряло у него в горле, душило его. Что-то мягкое и острое одновременно, что-то вспыхивающее внутри, и Сынмин начал рыдать, потому что он всё ещё не мог дышать. Тогда его накрыла паника. Охватила, как волна, смывающая его целиком — ледяная и обжигающе горячая одновременно. Колени вдавились в пол, руки сжали ковёр, словно последнюю надежду, пока он снова и снова выплёвывал лепестки. А затем из его горла, с хриплым, надрывным звуком, вырвалась целая ветка сирени — мокрая от слизи и покрытая алыми пятнами крови. Но лёгкие ещё не опустели, грудь всё так же вздымалась, рот всё так же захлёбывался в отчаянной жажде воздуха. Из его губ сочилась кровь. Кровь, и лиловые лепестки, и зелёные стебли, и слизь, окрашенная красным, и жгучая кислотная боль. Кровь текла по подбородку, стекала вниз, растекаясь по груди, впитываясь в ткань футболки. Но больше всего из его рта вытекало сердце. Это больнее всего. Потому что прямо там, у распахнутой двери, стоял Минхо. Минхо с широко распахнутыми глазами. Минхо, у которого напряглись жилы на шее, потому что он кричал, умоляя кого-то о помощи. Минхо, который теперь склонился над Сынмином, тряс его за плечи, будто мог вытрясти болезнь из его лёгких. Минхо, который… Минхо, которого Сынмин, возможно, больше никогда не увидит. Тогда его накрыло по-настоящему. Ударило в грудь, но не только в неё — ещё и в живот, в рёбра, в лёгкие, в самое сердце. Всё внутри него словно вдавилось внутрь от осознания — от того, что он умирает, а Минхо стоит прямо перед ним, и Сынмин так и не смог преодолеть свой стыд, так и не смог взглянуть правде в глаза. Правде о том, что он любил Минхо гораздо больше, чем хотел признать. Сынмин попытался что-то сказать — попытался выдохнуть хотя бы одно слово из миллионов возможных, но оно сорвалось с губ вместе с пузырем алой крови. И затем его мир погрузился во тьму.