fear of the water (lilac lungs)

Сынмину снился первый снег, который был год назад. Это было где-то в конце ноября. Сынмин помнил, как был в восторге, потому что снег выпал намного раньше, чем он ожидал. Тогда он находился в их общем общежитии, когда все восемь человек еще жили вместе. Он проснулся — и вокруг было белым-бело. Минхо уже стоял у окна. Его дыхание затуманивало стекло, а глаза были широко распахнуты от восторга. — Сынмин-а, — прошептал он, заметив, что тот проснулся. — Посмотри. Сынмин неуклюже выбрался из постели, запутавшись в штанинах пижамных брюк. Он подбежал к окну, занял место рядом с Минхо и уставился на снежные вихри, мягко подхватываемые ветром. Одной рукой он коснулся стекла, а носом прижался к нему, чтобы рассмотреть все как можно четче. Все было таким ярким. Ярким, белым, живым. Но вскоре его внимание переключилось с падающего снега на человека рядом. Минхо все еще смотрел широко распахнутыми глазами, рот слегка приоткрыт. Сынмин наблюдал, как его взгляд отчаянно пытается уследить за каждой снежинкой, перескакивая с одной на другую, охватывая все, что он только мог увидеть. Сынмин почувствовал, как улыбка медленно расползается по его лицу. Он смотрел, как восторг вспыхивает в глазах Минхо, таким явным, таким всеобъемлющим, что Сынмину даже сложно было уследить за этим чувством. В тот момент он понял, что влюблен. У него уже было предчувствие этого раньше — он подозревал, что, возможно, все эти бабочки в животе значат нечто большее, чем просто дружбу. Но именно в этот миг, когда они вдвоем стояли у окна и смотрели на снег... Именно в этот миг, когда Сынмин осознал, что его сердце тает, а щеки розовеют от одного лишь восхищения Минхо, он понял это совершенно точно. Когда Минхо поймал его взгляд, Сынмин вспыхнул так сильно, что его щеки стали цвета спелой вишни. Минхо лишь улыбнулся. Нет, он засиял — так широко и ярко, что у Сынмина сердце тут же провалилось куда-то в живот. Остаток дня прошел как в тумане, но это утро Сынмин помнил так отчетливо, словно его глаза до сих пор оставались широко открытыми. Потом сон начал угасать. Эта мимолетная эйфория, которую он чувствовал... Он не хотел знать, во что она превратилась. Во что она разлилась — сладкое и горькое одновременно. Что с ней случилось, когда снег растаял, а на его месте в груди Сынмина зацвели цветы. Он все еще чувствовал их, хотя и не был полностью бодрствующим. Ощущал их где-то глубоко, как легкие уколы под ребрами. Как дискомфорт, балансирующий на грани боли, а затем… А затем он осознал себя. Живым, но без снов. Еще не полностью пробудившимся. Первое, что он услышал, было пиканье. Механический звук какого-то монитора, монотонные мигающие сигналы чего-то еще. Затем до него донеслись голоса — тихие, полные грусти, боли, отчаяния и... горя? Следующей пришла боль. Не резкая, а приглушенная, где-то на грани восприятия. Голова кружилась, тело казалось невесомым. Он чувствовал боль в легких — ощущал, насколько изранено и исцарапано его горло, насколько саднили и кровоточили его дыхательные пути. Но в венах текло что-то тяжелое и сладкое, холодное, как лед. Сынмин моргнул. Зрение сначала было размытым — нечеткие пятна, смазанные цвета. Но потом монитор начал пищать чаще, громче, выше, и он снова начал задыхаться, отчаянно пытаясь заставить глаза сфокусироваться, а легкие — работать как положено. Но они не могли. Они не могли, потому что никогда больше не смогут, и Сынмину пришлось столкнуться с этим осознанием — с тяжестью легких, которые саднят, царапаются, кровоточат и… И тут он почувствовал кислородную маску на лице. Почувствовал, как пластик плотно прилегает к коже, как воздух поступает в его рот и нос. Но он все равно не мог видеть, а грудь разрывалась от осознания, что он очнулся, но не очнулся, жив, но не жив, а потом… Потом… А потом все снова погрузилось во тьму. Второй раз, когда Сынмин очнулся, комната была почти пуста. Теперь он мог видеть, хотя в его венах все еще текло что-то холодное и сладкое, притупляя боль под ребрами и утяжеляя веки. Он оглядел маленькую больничную палату. Впервые видел это место изнутри, хотя никогда не думал, что окажется здесь. Провел взглядом по проводам, опутывающим его руки, по трубкам, вставленным в кожу. Вдохнул запах, слишком чистый, оттого казавшийся даже немного кислым. И тут его накрыли воспоминания о прошедшей ночи (или нескольких ночах, или днях, а может, даже неделях?) — о его кашле. О цветах, о крови, о боли в легких и жжении в груди и горле. О... О Минхо. Ох, Минхо. Что-то тяжелое и ледяное осело в желудке Сынмина. Он скрывал правду от Минхо так долго, а теперь его тело вынудило его выкашлять ее наружу — цветущую и окровавленную. И теперь... Сынмин услышал тихий вздох слева и, насколько позволяли провода, повернул голову. Малейшее движение далось ему с трудом — голова кружилась, тело было ватным, но когда он посмотрел… Минхо был там. Он спал в кресле прямо у больничной койки, все еще в одежде со вчерашнего вечера, будто ворвался сюда и не ушел. Он свернулся в неудобном кресле, сложившись почти как кот, подперев подбородок рукой. Темные круги под глазами, засохшие дорожки слез — от этого зрелища сердце Сынмина сжалось так, что казалось, вот-вот пробьет ребра. Сынмин наблюдал за медленным подъемом и опусканием груди Минхо. Видел, как тот зашевелился, моргнул, пока его глаза не раскрылись полностью и не встретились с его взглядом. Минхо замер, рот приоткрылся от удивления. — Привет, — прошептал Сынмин, но голос его был больше похож на хрип. Он не мог говорить громче — казалось, будто кто-то выстлал его горло битым стеклом. — Привет, — эхом отозвался Минхо. Его брови сошлись в тревоге, но Сынмин знал — дело было не только в беспокойстве. В его взгляде таились забота, усталость, тяжесть чего-то большего, слишком громоздкого для осунувшихся щек и опущенных плеч. — Они вкололи тебе что-то сильное, — тихо сказал Минхо. Оба старались не затрагивать главную тему, оттягивая неизбежное. — Сказали, без него тебе было бы слишком плохо. — Я... чувствую, — пробормотал Сынмин, язык словно не слушался. — Не нравится. Холодно. Странно. — Еще бы, — Минхо выдохнул короткий смешок. Сынмин надеялся, что не от жалости, но все подсказывало обратное. Он ждал неизбежного вопроса в тишине. Того самого, после которого Минхо спросил бы: «Почему ты мне не сказал?» — а Сынмин не смог бы ничего ответить, потому что сам не знал. Но вопрос так и не прозвучал. Вместо этого Минхо наклонился, положил подбородок на матрас. Провел рукой по волосам Сынмина, нежно, почти благоговейно. Коснулся щеки, небрежно задевая провода, и выдохнул что-то дрожащим голосом. — Они разрешили остаться только одному, — сказал он. — Для посетителей есть правила. Даже если они — семья. — Где они сейчас? — Голос Сынмина с каждой фразой звучал все хуже, и он поморщился. — Пытались прорваться сюда, — Минхо улыбнулся уголком губ. — Но медсестры их выставили, так что теперь они внизу, в зале ожидания. Я пытался уговорить их пойти домой, отдохнуть хоть немного, ведь мы не спали все это время, но... Ты же знаешь, какие они. — Он усмехнулся. — Они правда тебя любят, знаешь? У Сынмина сжалось сердце. От этих слов стало тепло и горько одновременно. — Вы не спали все это время? — Он попытался посмотреть на часы. — Сколько сейчас? Минхо взглянул на свой наручный. — Около... четырех. — Значит, прошло... семнадцать часов? Минхо пожал плечами. — Примерно. У Сынмина снова упало сердце. — То есть никто из вас не спал дольше этого времени? Минхо покачал головой, заметив вину, что отчетливо проступила в глазах Сынмина. — Не думай об этом, — сказал он. — Это не твоя вина. Мы просто хотели убедиться, что с тобой все в порядке. Сынмин открыл рот, чтобы сказать что-то, но затем снова закрыл. А потом все же произнес: — Значит, ты... теперь знаешь. Про... Минхо встретил его взгляд, выражение его лица было непроницаемым. В глазах блеснуло что-то влажное. Минхо опустил голову, и Сынмин увидел, как по его щеке скатилась слеза. — Да, знаю, — тихо сказал он. — Прости, — прошептал Сынмин. Стыд сдавил горло, извиваясь, как змея, уродуя голос. — Прости, что я тебе не сказал. Минхо поднял голову. Его нижняя губа дрожала, зажатая в зубах. — Когда ты... когда ты задыхался от крови, перед тем как потерять сознание, ты сказал... — Минхо сглотнул. — Ты сказал, что любишь меня. — Голос его осел на конце. — Я... Это из-за меня? Сынмин медленно кивнул. — Но это не твоя вина, — добавил он сразу же, и это была правда. — Я ни в чем тебя не виню. Просто жалею, что не сказал раньше, и тебе пришлось узнать все вот так. В комнате повисла тишина. Минхо сделал глубокий вдох. — Врачи сказали, твои легкие не смогут работать самостоятельно, — сказал он. — Сказали, что даже если ты... когда ты поправишься, ты еще долго не сможешь дышать сам. — Я справлюсь, — прошептал Сынмин, но оба знали, что он лжет. — Врачи что-нибудь придумают, и я вернусь домой. Минхо покачал головой. — Нет, не справишься, — сказал он. — Ты не такой, Сынмин. Я знаю тебя лучше. Ты не позволишь им это убрать. Даже если это стоит твоего сердца. Сынмин слабо улыбнулся. — Ты правда хорошо меня знаешь. Минхо улыбнулся в ответ, но эта улыбка была израненной. Затем его лицо дрогнуло, и он снова уставился в пол. — Ты перестал дышать, — прошептал он. — Твое сердце остановилось, Ким Сынмин. Я чуть не увидел, как ты умираешь. Я не... Я не могу пережить это снова. Пожалуйста... Раздался стук в дверь. Минхо вздрогнул, затем быстро вытер рукавом слезы. Прошла секунда, затем дверь отворилась, и в комнату вошел мужчина в белом халате. — Добрый день, Сынмин-щи, как вы себя чувствуете? — были первые слова, которые он произнёс. — Я… думаю, нормально, — ответил Сынмин. Он поморщился, услышав, насколько хриплым был его голос. — Меня зовут доктор Чхве, — сказал мужчина. — Я один из нескольких врачей здесь, которые специализируются на HHKI-4, или болезни ханахаки, так что во время вашего пребывания в больнице вы можете увидеть либо меня, либо одного из моих коллег. — Вы сможете ему помочь? — спросил Минхо. — Я уверен, что мои коллеги и я сможем помочь Сынмин-щи полностью выздороветь, — тепло улыбнулся доктор Чхве. — Всё зависит от того, какой вариант лечения он решит выбрать. — Какие есть варианты лечения? — спросил Сынмин. У него было предчувствие, что ни один из них не окажется тем, чего он хотел бы. — Первый вариант — это устранение себя из окружения объекта вашей привязанности, — сказал доктор Чхве. — Физическая близость играет большую роль в развитии ханахаки, и без неё болезнь начинает постепенно угасать сама по себе. — Второй вариант — хирургическое вмешательство, — продолжил он. — И благодаря недавним потрясающим исследованиям, нам удалось разработать метод, который позволяет не только безопасно удалить цветы из ваших лёгких, но и стереть воспоминания о человеке, к которому возникли чувства, так что вероятность повторного появления ханахаки становится практически нулевой. — Третий вариант имеет наименее обнадёживающие шансы, поскольку предполагает естественное исцеление. Но это возможно только в том случае, если объект вашей привязанности сможет полюбить вас со временем и своим собственным способом, если чувства к вам уже существуют, но пока что остаются для него неосознанными. — То есть, третий вариант возможен только в том случае, если… если объект привязанности уже любит тебя, но просто… просто ещё этого не осознал? — уточнил Сынмин. Доктор Чхве кивнул. — Именно, — сказал он. — Поэтому этот вариант лечения доступен лишь немногим, поскольку такие случаи встречаются крайне редко. Единственным методом, который гарантированно избавляет от ханахаки, остаётся операция, хотя и с временным эффектом. — Ох, — выдохнул Сынмин. — Вам не обязательно принимать решение прямо сейчас, — добавил доктор Чхве мягко. — Но лучше сделать выбор скорее, пока болезнь не достигла стадии, на которой возникают риски летального исхода. Сынмин сглотнул. — А что, если я не выберу ни один из вариантов? — Сынмин-а, ты не можешь… — начал Минхо, но Сынмин лишь покачал головой. — А если я не хочу терять эту любовь? — продолжил он. — А если… не могу? Доктор Чхве только тяжело вздохнул. — Это не рекомендуется. — Но возможно? — Шансы на выздоровление без какого-либо лечения крайне малы, — сказал доктор Чхве. — Особенно учитывая скорость развития вашей болезни, это практически невозможно. Сынмин закрыл глаза, ощущая, как тяжесть его страхов опускается всё ниже. Когда он вновь открыл их, доктор уже обращался к Минхо. — Вы родственник? — Да, — ответил Минхо. — Ну… неофициально, но да. — То есть, нет вероятности, что вы — объект его привязанности? Минхо взглянул на Сынмина. Тот опустил взгляд на свои дрожащие руки. — Он им является, — тихо признался он. — Он — объект моей привязанности. Доктор Чхве выглядел удивлённым. — Судя по тому, как он о вас заботится, я бы сказал, что у вас есть высокий шанс на выздоровление без операции — только с медицинским наблюдением и временем. Сынмин повернул голову к Минхо. — Есть… есть шанс? — прошептал он. — Если это единственный вариант, который ты готов рассмотреть, то мы попробуем, — мягко сказал Минхо. — Но если это не сработает, тогда… — Тогда следующим шагом станет разлука или операция, — закончил за него доктор Чхве. Сынмин покачал головой. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — пробормотал он. — Я не хочу, чтобы ты отказывался от своей жизни из-за меня. Минхо посмотрел на него с такой серьёзностью, какой Сынмин никогда раньше не видел. — Если это спасёт твою жизнь, — сказал Минхо. —Я сделаю всё, что потребуется. Горло Сынмина снова сжалось. Но на этот раз не из-за стебля цветка, а из-за тяжести вины. Она застилала рот привкусом крови — солёной, металлической, горькой. — Я могу выйти, если вам нужно обсудить лечение наедине, — предложил доктор. — Это было бы кстати, спасибо, — сказал Минхо. Сынмин не пошевелился. Он не мог. Даже когда дверь закрылась, и в комнате остались только они вдвоём, он продолжал лежать в больничной постели, опутанный проводами, трубками, датчиками… Канюля дыхательной трубки больно впивалась в нос. Монитор сердечного ритма отбивал однообразный, неумолимый такт, раздражая его уставший слух. А лёгкие просто горели, пронзённые болью, от которой на глазах выступали слёзы. Но рядом был Минхо — Минхо, который, несмотря ни на что, знал всё это и даже больше. Минхо, который понимал, что Сынмин страдает не только от цветов в лёгких и трубок в носу, но и от боли, от чувства вины за то, что заставляет любимого человека заботиться о нём, не получая любви в ответ. Минхо, который, несмотря на всё это, продолжал оставаться рядом. — Я не могу забрать твою боль, — тихо сказал Минхо. — Я не могу ничего сделать с твоим страхом, с твоей виной… с твоими лёгкими. Но я буду здесь. Я останусь здесь, если только ты сам не попросишь меня уйти. Сынмин повернул голову. Почувствовал, как канюля задела щёку. Взглянул в глаза Минхо, полные чего-то, что Сынмин сразу узнал — искренности. И вдруг тяжесть в его лёгких стала чуточку легче. ⬦⬦⬦ Как только врачи наконец разрешили посещения, остальные сразу же пришли навестить Сынмина. Количество посетителей ограничили до пяти, но все семеро остальных членов группы всё равно протиснулись в его палату и окружили его кровать. Говорить было больно, горло саднило, но Сынмин чувствовал такую легкость. Забота друзей согревала его — в их тревоге, в их непоколебимом оптимизме, в их отказе оставить его одного ощущалась любовь. Но время шло, и в конце концов медсестры вытолкали всех из комнаты, кроме Феликса, который сменил Минхо, чтобы тот мог поспать в более удобном месте, чем кресло. — Что ты решил? — спросил он, когда воцарилась тишина. Сынмин покачал головой: — Я… я не хочу делать операцию. Я не могу забыть Минхо, так что… это даже не вариант, какой бы ни был риск. — Были ли какие-то другие способы лечения? — Да. — Он кивнул. — Один из врачей сказал, что у меня есть шанс… со временем, с лекарствами… и с заботой со стороны Минхо. — А если это не поможет? Сынмин опустил взгляд, вцепившись зубами в губу. — Тогда операция. Феликс тяжело вздохнул: — Ты не позволишь им сделать её, да? — Они заберут у меня всё, что я чувствую к нему, — прошептал Сынмин. — Они сотрут все воспоминания, оставив лишь пустоту. Он… Ликс, он будет вынужден исчезнуть из моей жизни, вырвать себя с корнем, чтобы не было ни малейшего шанса, что я снова заболею. Я забуду его, но и самого его не станет. Ты тоже его потеряешь. И Чан. И Чанбин. И… — Я понимаю, — мягко сказал Феликс. — Всё в порядке, правда. — Минхо не понимает, — прошептал Сынмин. — Он сказал, что готов на всё: бросить всё, уехать из страны, отказаться от карьеры… лишь бы я жил. А я не могу позволить ему это. Не ради меня. — Потому что он любит тебя, Сынминни, — тихо сказал Феликс. — Это видно всем. Он любит тебя больше, чем кого-либо в своей жизни. — Но он не любит, — возразил Сынмин, и голос его дрогнул. — Если бы он любил, в моих лёгких не росли бы цветы, Ликс. Тогда ему не пришлось бы смотреть, как я едва не умираю у него на глазах. Тогда я бы не лежал здесь, с трубками в носу и капельницей в руке. Феликс нахмурился: — Не может быть, чтобы хён тебя не любил, — спустя минуту сказал он. А потом добавил: — Я не понимаю. Я не понимаю, почему у тебя ханахаки, потому что это не имеет смысла. Должно быть что-то ещё… какая-то ошибка, случайность, потому что ты не заслужил этого. Это просто… несправедливо. — Его лицо напряглось, по щеке скользнула слеза. — Минхо любит тебя. Без сомнений. Сынмин не знал, что ответить. — Он любит тебя, — повторил Феликс. В его голосе не было ни тени сомнения, и Сынмин поднял взгляд от своих сжатых рук. — Любит. — Но ведь ханахаки бывает только от безответной любви… Феликс покачал головой: — Не в твоём случае. Просто не может быть. Сынмин задумался. Закрыл глаза, пытаясь заглушить сомнения, и допустил, что, может быть… может быть, Минхо действительно его любит. Может быть, эти цветы в его лёгких появились по какой-то иной, непостижимой причине. Может быть… может быть, в ханахаки было нечто большее, чем безответная любовь. И, может быть, он справится. Может быть, он вылечится. Может быть. ⬦⬦⬦ В первый раз, когда Сынмин встал на ноги после больницы, он едва не потерял сознание. — Осторожнее, — услышал он голос Минхо, почувствовав, как чья-то рука мягко поддерживает его сбоку. Сынмин дал головокружению захлестнуть его, дал тошноте усилиться до пульсирующей волны, а потом дождался, пока она спадёт. Убедившись, что ноги больше не подведут, он позволил Минхо распутать провода и помочь ему встать. Медсёстры разрешили Сынмину передвигаться по палате, но только если он будет катить за собой тележку с кислородным баллоном, к которому был подключён, и с капельницей. Там было ещё что-то, но Сынмин даже не удосужился спросить, зачем это нужно. — Можешь теперь стоять сам? — спросил Минхо, когда Сынмин сделал несколько шагов. Тот кивнул, хоть и не был уверен, что ему удастся избежать смущения из-за своего нынешнего состояния. — Я выгляжу глупо, — пробормотал он. Минхо рассмеялся. — Это просто кислородный баллон, тут нечего стесняться. Сынмин опустил взгляд на себя. — Но эта больничная рубашка… Минхо снова засмеялся. Тихо, весело, с той самой хрипловатой ноткой, которая появлялась в его голосе, когда он был по-настоящему счастлив. Сынмину казалось, что он не слышал этот смех уже очень давно. Колёса тележки скрипели на полу. В больнице все говорили почти шёпотом, особенно в маленьком отделении HHKI-4. Ноги Сынмина ныли от долгого бездействия. Он хотел ходить сам, чувствовать себя хоть немного самостоятельным. Но в то же время ему хотелось, чтобы Минхо держал его за руку. Стоило ему оглядеться по сторонам, увидеть стерильные белые стены и пустоту вокруг, как он снова почувствовал, как сильно хочет домой. В уютный беспорядок общежития, туда, где на полу разбросаны ботинки, где мятые шторы… но где безопасно. Где дом. — Я хочу домой, — вздохнул он. — Я знаю, — тихо ответил Минхо. Он заметил, как ослабли колени Сынмина, и помог ему сесть на скамейку у окна, что занимало всю стену. — Но врачи должны следить за развитием ханахаки, — добавил он. — Они просто хотят убедиться, что ты жив. — Я доверяю их решению, — сказал Сынмин, глядя на осенний ветер, срывающий алые листья с деревьев. Он хотел бы выйти наружу, чтобы ощутить этот ветер на своей раскалённой коже. — Просто ненавижу сидеть взаперти. Чувствую себя бесполезным. Я ничего не могу сделать сам, и теперь все заботятся обо мне, особенно ты, хён, и я… — Тебе не нужно об этом беспокоиться, — перебил его Минхо. — Я рядом, потому что сам этого хочу. Больше всего на свете я хочу быть рядом с тобой. Он посмотрел на Сынмина — взгляд его был непроницаем, словно он только что не сказал самых важных слов в жизни Сынмина. — Спасибо, — ответил Сынмин. Он произнёс это так искренне, так глубоко, что почувствовал, как благодарность разливается по его груди горячей волной. Он увидел, как Минхо смягчился и улыбнулся. — Я не просто так это сказал, — добавил Минхо и осторожно взял его за руку, переплетая их пальцы. — Знаешь, — сказал он, — жизнь — удивительно несправедливая штука. — Что ты имеешь в виду? — Я говорил, что мои любимые цветы — сирень, — Минхо перевёл взгляд на окно. — И ханахаки выбрал именно их, как какой-то извращённый символ меня. Ты всегда хотел стать певцом, а теперь твои лёгкие испорчены настолько, что не смогут работать самостоятельно ещё долгие годы. — Но я справлюсь, — твёрдо ответил Сынмин. — Да, жизнь бывает несправедливой. Но, как ты сказал, она ещё и красива. И добра. И, может быть… даже даёт надежду. — Тогда тебе придётся нести эту надежду за нас двоих, Ким Сынмин, потому что у меня её почти не осталось. Сынмин ткнулся плечом в плечо Минхо. — Если мне суждено быть твоим личным оптимистом, то я всегда буду рядом. Но в глазах Минхо что-то мелькнуло, что-то угасло. Что-то, что говорило: они оба понимали — "всегда" может оказаться слишком коротким сроком. Минхо уловил, как погасла улыбка Сынмина, и снова повернулся к окну. — Иногда, когда мне скучно, я придумываю истории о людях, которые проходят мимо, — сказал он. Он указал на мужчину в строгом костюме с чемоданом в руке. — Например, я могу представить, что этот парень обожает бейглы. Сынмин не смог сдержать смех. — Он выглядит как тот, кто ест только черничные бейглы. А вон тот, с оранжевым рюкзаком, наоборот, их ненавидит. Они враги. — Ах, да. Они менеджеры конкурирующих компаний, — подхватил Минхо. — Слишком погружены в работу и вражду, чтобы осознать, что на самом деле любят друг друга. — Тот, что с чемоданом, сдастся первым. — Да? Он первый признается? — Безусловно. — Знаешь, раз уж мы о признаниях… — сказал Минхо. Сердце Сынмина замерло. — У тебя есть признание? — Есть, — прошептал Минхо. — И ты не должен никому рассказывать. Обещаешь? — Обещаю. — Ладно. Ты же знаешь, что родители не должны иметь любимого ребёнка, но на самом деле у них всегда есть один, просто они врут? Сынмин медленно кивнул. — Так вот… Суни — мой любимчик. Сынмин ахнул. — Я был уверен, что это Дори! Минхо показал крошечный зазор между большим и указательным пальцем. — Разница вот такая вот малюсенькая. — Значит, Суни победил по техническим причинам. — Да. Потому что Дори в прошлый раз разлил мне воду на кровать и разбудил меня, буквально утопив. Сынмин засмеялся так сильно, что чуть не согнулся пополам. — Твой кот утопил тебя?! — Осторожнее, щенок, я знаю, где ты спишь, — Минхо прищурился, но тоже смеялся. — Я не побоюсь утопить собаку, даже если она такая милая. — Оу, хён… — Забираю свои слова обратно. ⬦⬦⬦ Какое-то время казалось, что все действительно окрашено в надежду. Лекарства, которые дали Сынмину врачи, успокаивали его саднящее горло и залечивали израненные лёгкие. Каждый день кто-то из участников приходил в больницу, чтобы помочь ему пройтись, поговорить с ним, когда он чувствовал себя одиноким, или сыграть с ним в игру, когда его накрывал стыд из-за собственной беспомощности. Минхо чуть чаще улыбался и показывал ему миллионы фотографий своих кошек — казалось, что немного оптимизма Сынмина действительно просочилось и в него. Но Сынмин должен был знать, что рано или поздно что-то пойдет не так. Все началось с кошмара. Он не помнил, что именно ему приснилось, — не помнил, что так сильно его испугало. Он просто вдруг проснулся весь в холодном поту, с подступившими к глазам слезами, а его лёгкие... Его лёгкие сдались. Впервые за почти две недели Сынмин снова закашлялся лепестками. Всё зажившее внутри него — вся кожа, что вновь срослась, — разорвалось, потому что лиловые стебли пробились сквозь горло и разлетелись по кровати. Медсёстрам снова пришлось надеть на него кислородную маску. Снова пришлось уговаривать его дышать медленно. Снова пришлось наполнять его организм лекарствами, чтобы он выжил. Минхо был рядом, когда это случилось. Был рядом, когда Сынмин проснулся с широко распахнутыми глазами в тот момент, когда кашель вернулся. Был рядом, когда из его лёгких снова полилась кровь, а на лице застыла вина, сверкавшая в уголках его глаз. Был рядом, когда Сынмин посмотрел на него — когда увидел в его взгляде только сомнение, страх и боль. И тогда Сынмин понял всё. Понял Минхо — его неуверенность в себе, его заботу, его горе, которое оставляло синяки под глазами, потому что он не мог позволить себе уснуть, зная, что Сынмин может умереть. Понял, что Минхо действительно его любит — пусть и по-своему, но любит. Это было в его взгляде, в дорожках слёз на щеках. Когда доктор Чхве снова зашёл в палату и сообщил, что план лечения придётся пересмотреть, Минхо молчал. Сынмин тоже молчал — но в его голове гремели боль, замешательство и страх. — Я не знаю, что спровоцировало новый приступ твоей ханахаки, Сынмин-щи, — сказал доктор Чхве. — Но нам нужно обсудить дальнейшее лечение. Мы пробовали дать тебе время и медикаменты, и какое-то время это помогало, но теперь рисковать нельзя. — То есть… — начал было Сынмин, но не был уверен, что хочет закончить этот вопрос. — В твоём случае хирургическое вмешательство будет идеальным вариантом, — подтвердил доктор. Воздух вышел из лёгких Сынмина (будто он там вообще был). — Понял, — только и ответил он. — Поскольку ты совершеннолетний, мы не можем принудить тебя к операции, — продолжил врач. — Но отказ от неё на данном этапе будет крайне опасен. Сынмин не мог сказать ни слова. Любые возможные ответы застряли у него в горле, прилипли к языку. Минхо поблагодарил доктора за уделённое время, но Сынмин даже не посмотрел, как тот ушёл. Он уставился в потолок, отчаянно пытаясь не дать слезам вытечь. — Ты не согласишься на операцию, да? — спросил Минхо, но это не был вопрос. Сынмин посмотрел на него — и тут же сдался, перестав бороться со слезами. — Я не могу, — прошептал он. — Я не могу просто взять и забыть тебя, хён. — Сынмин-а, это вопрос твоей жизни, — Минхо был настойчив, но голос его оставался мягким. — Я знаю, — Сынмин выдохнул. — Просто… я люблю тебя, — проговорил он едва слышно. — И я не хочу однажды проснуться и просто забыть обо всём этом. — Я знаю, — прошептал Минхо. — Но я также знаю, что ты умираешь. И единственный способ спасти тебя — это чтобы ты меня не любил. Потому что цветы в твоих лёгких решили, что мои чувства к тебе не существуют. — Ты не хочешь, чтобы я любил тебя? — голос Сынмина задрожал. — Ты хочешь, чтобы я забыл, что ты вообще существовал? — Если это спасёт тебе жизнь. Что-то обожгло горло Сынмина. — Отлично. Рад знать, что тебе плевать. Минхо вздрогнул. — Я не это имел в виду… — Я знаю, что ты не это имел в виду, хён, но я и так прекрасно знаю, что мои чувства не взаимны, — голос Сынмина дрогнул, сорвался на отчаянный всхлип. — Мне не нужно было слышать это от тебя в таком тоне. Что-то надломилось в глазах Минхо. — Я… Сынмин, я… — Уходи, пожалуйста, — Сынмин отвернулся, его щёки горели. — Скорее всего, я потом попрошу прощения, но сейчас… просто иди. Мне не нужен ещё один человек, который будет напоминать, что меня нельзя любить. Моё тело и так напоминает об этом каждую секунду. Когда он обернулся, Минхо уже не было. И Сынмин понял с ужасом, что на самом деле хотел, чтобы он остался. Вина извивалась вокруг его позвоночника, впиваясь в тело, словно колючая проволока. Глаза щипало от подступающих слёз, и он так отчаянно хотел их сдержать, заставить спрятаться обратно, но не мог. Что-то застряло в горле, и Сынмин снова закашлялся. Кашлял, дрожал, плакал — а потом начал задыхаться, его лёгкие отчаянно пытались бороться с цветами, что разрывали его рёбра изнутри. Мир перед глазами стал размытым, неясным, но он никогда не чувствовал себя более бодрствующим — и, возможно, никогда так не паниковал, потому что чувствовал себя виноватым, чувствовал себя таким, таким виноватым. Потому что всё, что он когда-либо делал, — это причинял людям боль, но он не хотел, он не пытался, он просто… Просто пытался дышать, просто хотел дотянуть до следующей минуты, просто надеялся, что боль закончится, что цветы сгорят, завянут и умрут, даже если это означало бы, что сгорит и он. Потому что он просто пытался дышать… Ритмичный, но слабый писк кардиомонитора становился всё громче, быстрее, прерывистее. Паника душила его, он не мог дышать, и он это знал — знал, но не мог успокоиться, потому что не заслуживал покоя, не заслуживал утешения. Всё, что он когда-либо делал, — это заставлял окружающих страдать, всё, что он умел, — это ныть, плакать, умолять о помощи, которую не заслуживал. Он знал, что не заслуживал. Никогда не заслужит чьей-то любви, это было очевидно. Но он НЕ МОГ ДЫШАТЬ. Краем глаза он увидел, как кто-то бросился к нему. Фигура мелькнула, воздух коснулся его щеки, но тут из его рта начали сыпаться лепестки. Полные ветви сирени, тускло-зелёные стебли, кровь. Кровь, нежные сиреневые лепестки, листья — они падали на его простыни, окрашивая их в багряный и фиолетовый. Чьи-то руки бережно провели по его волосам. Чей-то мягкий голос зазвучал у него в ушах, уговаривая его дышать. Помогая ему успокоиться: — Ты только ухудшаешь всё, милый, пожалуйста, дыши вместе со мной. Давай посчитаем вместе, хорошо? Но Сынмин не мог считать вдохи. Не мог заставить свои лёгкие принять то, что они отторгали. Потому что он знал, что это эгоистично, но он хотел, чтобы ему помогал Минхо. Не медсестра, чьего имени он даже не знал. Не кто-то, кому платили за то, чтобы держать его в живых. Он хотел Минхо. И он хотел сказать ему, как сильно сожалеет. Сынмин снова закашлялся. Захлебнулся воздухом, захлебнулся лепестками, и тут его вырвало кровью. Листья, лепестки, кашель, кровь. В комнате стало больше людей, больше суеты, больше писка, красных лампочек, тревожных сигналов, и затем… Затем всё исчезло. И Сынмин вновь погрузился во тьму. ⬦⬦⬦ Когда Сынмин очнулся, Минхо был рядом. Он стоял посреди комнаты, окружённый доктором Чхве и несколькими медсёстрами. Говорил что-то тихое, тяжёлое. Сынмин не мог разобрать слов, но знал — речь шла о нём. К его лицу снова была прикреплена кислородная маска. Голова гудела от раздражения. Он больше ничего не мог делать сам. Если ему нужно было встать, требовалась чья-то помощь. Если он хотел дойти до туалета, приходилось звать медсестру. Даже просто дышать за него теперь должна была машина. Сынмин почувствовал всю тяжесть своего тела. Ощутил знакомую ноющую боль в лёгких и резкий укол в рёбрах. Почувствовал, как остатки лепестка щекочут горло, и снова закрыл глаза. Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем почувствовал, как кто-то присел на край кровати. Приоткрыв глаза, он увидел Минхо, который наклонился вперёд, сложив руки и оперевшись плечами на постель. Тот смотрел на Сынмина, веки его дрожали, будто он вот-вот уснёт. — Доброе утро, — прошептал он, словно за окном не стояла глубокая ночь. — О чём... о чём ты говорил с ними? — спросил Сынмин, кивнув в сторону медсестёр. Его губы казались тяжёлыми, он почти не чувствовал их — побочный эффект препаратов, поддерживавших его жизнь. Минхо глубоко вдохнул, словно пытался потянуть время. Ему не хотелось говорить. Но он всё же заговорил. — Доктор Чхве сказал, что операция нужна срочно, немедленно, — произнёс он, и Сынмин на секунду перестал дышать. — Ты имеешь в виду... завтра? — спросил он. — Я думал, у меня есть время подумать. Я думал... Минхо лишь покачал головой. — Он сказал, что всё прогрессирует слишком быстро. Слишком резко. Другого выхода просто нет. Лицо Сынмина исказилось в попытке сдержать слёзы. Он моргал, отчаянно прогоняя их обратно. — Прости, что я ушёл тогда, когда ты... когда ты сказал мне уйти, — вдруг сказал Минхо. — Если бы я не послушался тебя... если бы остался, может, тебе не стало бы хуже, и... Сынмин покачал головой. — Это не твоя вина. Никогда не была. Минхо вскинул на него взгляд — полный отчаяния, до краёв наполненный болью. — Тогда чья? Сынмин открыл рот, чтобы ответить, но не успел — его снова сотряс приступ кашля. Кашель, слёзы, удушье. Резкий вой приборов, яркий свет, встревоженные голоса. Но были и руки. Тёплые, маленькие руки. Их большие пальцы гладили его пальцы, очерчивали круги на ладонях, чуть сжимались — напоминая ему, что он жив. Что он дышит. Что он в безопасности. Сынмин вытащил лепесток из-за губ и перевел дыхание. — Я... я в порядке, — сказал он, хотя голова все еще кружилась, а легкие болели. — Все хорошо, вы можете идти, — обратился он к медсестрам. Они выглядели настороженно, но одна из них сказала: — Просто помни, что у тебя есть кнопка вызова, хорошо? И вот он снова остался наедине с Минхо. — Я не могу в это поверить, — прошептал Минхо. — Ты ведь умираешь, знаешь? — добавил он еще тише. — И я бы предпочел этого не видеть. — Ты хочешь... уйти? Минхо покачал головой. — Ким Сынмин, — вздохнул он с раздражением, — сколько раз мне еще придется это объяснять? Если ты умрешь, я не смогу без тебя жить. Дыхание Сынмина задрожало, когда он выдохнул. — Ох, — только и смог он сказать. — Ох, — эхом повторил Минхо, мягко, как всегда. — Я не пытаюсь умереть, — спустя паузу заговорил Сынмин. — Я знаю, что бываю упрямым, но если бы был другой выход, я бы его выбрал. — Насколько я понимаю, — медленно сказал Минхо, — другой выход есть. Ты просто отказываешься соглашаться на операцию. Сынмин закрыл глаза, сморщил лицо от отвращения и покачал головой. — Жить без сердца было бы куда более жестоким наказанием, чем смерть. — Тебе не вырезают сердце. Они просто изменяют что-то в мозге. — Что-то в моем мозге, что сделает невозможным мою любовь к тебе, — выдохнул Сынмин. — Это лучше, чем умереть, — сказал Минхо. — Так ли это? — спросил Сынмин. Минхо замолчал. Опустил взгляд в пол у кровати, будто надеясь, что он поглотит его целиком. Сынмин почувствовал укол вины, грудь сжалась. Он знал, что это тяжело и для других. Знал, что просит слишком многого, заставляя дорогих ему людей наблюдать за тем, как он угасает. Но разве потеря сердца не была бы куда худшей ценой? — Я знаю, о чем ты думаешь, — пробормотал Минхо. — Они не отнимут у тебя всю любовь. Только любовь ко мне. Только память обо мне. Способность любить останется. — В этом-то и проблема, — упрямо ответил Сынмин. — Я не хочу любить кого-то еще. В его голосе звучала окончательность. Он никогда и не был открыт для перемен. Минхо уловил этот тон. Медленно встал со стула, на котором просидел несколько часов. Он двинулся к двери, будто собираясь уйти, но замер. Потом обернулся. Посмотрел на Сынмина. — Я не хочу уходить, — признался он, полушепотом, с едва слышным всхлипом. — Я не хочу оставлять тебя, зная, что ты можешь умереть в любую минуту, а меня не будет рядом. Что-то эгоистичное сжалось в сердце Сынмина, цепляясь за легкие, пробираясь в ребра. — Тогда останься? Минхо улыбнулся. Опять с раздражением — как обычно, когда был рядом с Сынмином. Потом вернулся к креслу у больничной койки. Но прежде чем он успел сесть, Сынмин схватил его за запястье. — Тебе не обязательно сидеть в этом кресле, хён, — сказал он. — У тебя ноги затекут. Да и вообще, в кровати полно места. — Абсолютно никакого, и ты это знаешь, мелкий бес, — легко ответил Минхо, но уголки его губ дрогнули в улыбке. — Наверное, это незаконно, — пробормотал он, когда оказался прижатым к Сынмину так тесно, что едва мог дышать. Но, как ни странно, ему было комфортно. Это было самое теплое, что чувствовал Сынмин за долгое время. — Они могут выгнать меня отсюда, знаешь, — добавил Минхо, поудобнее устраиваясь в тесном пространстве. — Все равно, — сказал Сынмин. — Я болен. Они должны позволить мне делать все, что я захочу. Минхо фыркнул, рассмеялся. — Все, что захочешь, да? — Все, что захочу, — кивнул Сынмин. — Такой жадный щенок, тебе не кажется? — Если жадность — это желание тебя. Тишина окутала их. Что-то осталось недосказанным, тянулось, но не находило выхода. А потом Минхо сказал: — Спокойной ночи, Сынмин-а. И его голова опустилась на плечо Сынмина, прикрытое простой больничной рубашкой. Позже, когда он убедится, что Минхо спит, Сынмин прошепчет «Спокойной ночи.» Позже он скажет «Спасибо, что заботишься обо мне.» И скажет это так нежно, так искренне, что удивится сам. Позже он обнимет Минхо за бок и пробормочет «Прости. Прости, что я тебя люблю.» А после заплачет. Слезы будут капать одна за другой, и ему придется заставить себя оставаться тихим. Позже он заснет, с извинением, все еще застрявшим в горле, с просьбой, так и не сорвавшейся с губ. И еще позже Сынмин поймет, что Минхо был бодр все это время. А потом он осознает, что Минхо тоже плакал.