Исход утраченной целостности

Иван смотрел вслед уходящей фигуре, кончиками пальцев всё ещё ощущая мягкую ткань тёмно-синего шарфа, сжимая его чуть крепче. Это тепло было тем самым, что и тогда, в их первый снег. И пусть тот ангел из его воспоминаний давно изменился, хотелось верить, что в самой сути он остался прежним. Шарф, пусть и другой, всё ещё был тёплым и мягким, пропитанным едва знакомым запахом. Иван вздрогнул, когда чужой голос вырвал его из этого мгновения.  — Почему он сразу ушёл, как только увидел меня? — Тилл внимательно наблюдал за Иваном, который продолжал смотреть ему вслед. Он скосил глаза и изогнул бровь. — Ты что, побитый пёс? Домой идти не собираешься? Иван вздрогнул. Он быстро отряхнулся, затем закинул руку на плечо Тилла, пытаясь стереть из его памяти то, что тот только что увидел. Как он там сказал? Побитый пёс?  Иван притворно-жалобно надул губы и изобразил высшей степени сожаление.  — Он подходил спросить про зонтик, а у меня его нет… — он чуть наклонился к Тиллу, заметив, как тот уже напряжённо сжимает кулаки. — Может, Тилл-и будет не против провести меня под своим? Седовласый нахмурил брови и отодвинул чужое лицо рукой. Кажется, у него начал дёргаться глаз. Если Иван продолжит издеваться, ему действительно придётся промокнуть под дождём… и намочить чужой шарф тоже. Нужно прекращать выпендриваться, пока Тилл не ушёл первым, даже не обернувшись в его сторону. — С ума сошёл? — голос его был низким и раздражённым, Иван и правда ходил по тонкому лезвию. — Ты…  Он не договорил и сделал многозначительную паузу, бросив взгляд на ливень, который явно не собирался прекращаться в ближайшее время. Медленно выдохнул и снова посмотрел на Ивана. Тот действительно сейчас больше походил на щенка, оставленного под дождём кем-то очень жестоким. Тилл раздражённо добавил: — Ладно, пошли. И перестань кривить моё имя этими идиотскими обращениями. Иван едва не подпрыгнул от радости. На самом деле, он мог бы запросто вызвать личную машину отца, но зачем упускать возможность пройтись под одним зонтом с Тиллом? Взгляд красноречиво переместился на зонт в его руках. Подумал, что логичнее было бы, если бы Иван нёс его сам — всё-таки выше. Однако, если сейчас посмеет намекнуть об этом Тиллу, случится стопроцентный казус. Почему-то сейчас он выглядел… ещё злее, чем обычно?  И всё же Иван решил рискнуть. Тот уже раскрыл зонт и лишь ждал, пока этот дуралей перестанет хлопать ресницами и, наконец, двинется с места. — Это… — Иван почесал затылок. — Может, будет удобнее, если зонтик понесу я?  Тилл лишь пожал плечами, словно был рад избавиться от лишнего груза. Без слов протянул Ивану чёрный зонт, их пальцы едва соприкоснулись друг с другом. — Мне-то какая разница? Бери, если хочешь… — почти неуверенно ответил, избегая чужих глаз. Тилл быстро отстранился, разворачиваясь спиной к Ивану. Он действительно не стал спорить? Грехом было бы нарушить это, пусть и странное, но спокойствие. Иван решил не поддразнивать его, дабы не нарваться на чужой гнев. Не может же он быть таким удачливым сегодня?  Брюнет взял зонт, чувствуя, как тот невесомо ложится в его руку.  Больше половины пути они шли молча, но почему-то Иван ощущал на себе взгляд бирюзовых глаз. Неужели дело и правда в шарфе? Но ведь Тилл не видел как Лука завязывал его. Да и откуда тому знать, может, он обзавёлся новым шарфом… Не сказать, чтобы он совершенно не сочетался с чёрной ветровкой, даже наоборот. Чужая забота и смешно перевязанная ткань выглядели на Иване не так уж плохо, и сам парень был в приподнятом настроении, несмотря на ливень. Их обувь смешно хлюпала по калюжам, и Тилл огрызался каждый раз, когда Иван специально не обходил их, а хлёстко наступал, забрызгивая и свою, и чужую одежду, которая уже и так давно промокла. И в то же время старался сделать так, чтобы на чужое плечо не попало ни капли. У самого же правый бок промок насквозь. Будто согреваясь, он утешительно зарывался носом в тёмно-синюю ткань. В конечном итоге Тилл не выдержал и всё же решил спросить: — Этот шарф… новый? — Тилл косо глянул на его шею, тихо фыркнув. — Я… будто его уже где-то видел. Иван быстро отвел взгляд в сторону, лицо слегка напряглось. Он не хотел говорить, что шарф принадлежит Луке, но и соврать, что он совершенно новый, тоже не мог. Слишком много воспоминаний. Слишком неудобно, слишком сокровенно. Делиться этим совершенно не хотелось, да и кому оно вообще нужно? Вряд ли Тиллу интересно слушать его нытьё о тяжелой жизни бродяги. О том, как на секунду в этот скверный мир ворвался ребёнок, похожий на ангела. Этот рассказ был бы… странным, противоречивым. Он мог бы не так понять. Иван судорожно искал выход и, к счастью, придумал его довольно быстро. — Ах, да… — слегка покачал головой, стараясь выглядеть непринуждённо. — Он валялся у меня в шкафу, наверное, домработница нашла. Может, в детстве я такое носил. Он не ощущал особого стыда. По сути, и не соврал. Конкретно эта вещь не имела прямого отношения к его детству, но другой — коричневый, уже старый, всё ещё лежал в шкафу, словно реликвия, хранящая те далёкие, почти призрачные воспоминания. И оба шарфа принадлежали Луке… Жаль, что этот придётся вернуть уже завтра в школе. Тилл приподнял бровь, задержав на нём взгляд, но, вместо того чтобы что-то сказать, просто молча изучал его. Этот взгляд был подозрительно новым для Ивана. Он хотел было всмотреться в бирюзовые глаза, но Тилл отвёл их раньше, чем он успел. — Ну… раз ты так говоришь. — седовласый больше не смотрел на Ивана, будто этот разговор его больше не интересовал. Хотя в глазах застыла нотка непонимания. Они шли плечом к плечу, иногда случайно задевая руки друг друга. Каждый такой контакт заставлял кожу покрываться мурашками, но оба молчали, каждый поглощён своими мыслями. Иван чувствовал странное напряжение в воздухе, застрявшее в лёгких. Тилл, как и всегда, не глядел на него. Но почему-то время от времени Иван ощущал на себе взгляд, скользящий по его лицу, будто тот кто смотрел, по-новому изучал его черты. Это было до чёртиков несвойственно, и отчего-то неприятно, будто на лице Ивана пытаются обнаружить что-то… противное?  Дойдя до перекрёстка, где им предстояло разойтись, Тилл открыл рот, собираясь что-то сказать. Но не успел, Иван опередил его, всучив в руки зонт. — Ну, я побежал. Спасибо, Тилл-и! — крикнул он и тут же сорвался с места, прикрывая голову руками. Уже отбежав на несколько шагов, он обернулся и добавил: — Увидимся завтра в школе! Тилл смотрел, как Иван удаляется, но почему-то не двигался с места. Его взгляд слегка помутнел. Он стоял под зонтом, не в силах понять, почему беспокойство заполнило грудь. Нет, это было слишком странно, даже для него.  Зачем Иван солгал?  Этот вопрос заполнил голову, но как бы не пытался, не мог найти ответа.  Тилл своими глазами видел как Лука завязывал этот проклятый шарф на шее Ивана, как невзначай касался его кожи и каким взглядом прожигал седовласого, едва тот появился. Смесь эмоций, передающая одно — момент не предназначался для чужих глаз. Он стоял там, сжимая зонт в руке. Видел эти прикосновения, эти взгляды. В груди что-то болезненно-незнакомо горело, скрипело, сжималось. Он был рядом и словно даже был частью этой картины, но…  На самом деле, он лишь фон чужой близости.  Что это, блядь, было?  Этот взгляд, будто ревнивая любовница узнала, что у её возлюбленного есть жена.  Тилл мысленно влепил себе подзатыльника. Что за конченные сравнения? Но… действительно, почему Лука прожигал его этими глазами, будто он отбирал любимую булочку в столовой? Допустим, просто не понравился, ладно, похер. Но, блядь, как тогда объяснить ложь Ивана? Зачем лгать о чём-то настолько простом? Будто это было чем-то странным, неправильным. Хотя… если задуматься, какой парень с такой заботой будет касаться другого парня? Нет, Тиллу явно лучше не переусердствовать, больше похоже на бред сумасшедшего. Наверняка, если бы Иван услышал это, подумал бы, что его друг мечта любого психиатра с низким достатком. Да и не сходится тогда ничего... Иван ведь встречался с девчонками, флиртовал прямо при нём.  Хотя, если посмотреть, внешность Луки была достаточно… нежной? Почти ангельской. Напоминала белоснежный нарцисс, чьи лепестки только начали распускаться.  В этот раз Тиллу захотелось влепить себе пощёчину.  Что за пиздец сейчас занимает его голову? Да, Лука и вправду похож на какого-то твинка… И этот Иван со своими странными шуточками… Тилл залился стыдливым румянцем. Иван, конечно, безумно раздражал его, но раздумывать о подобном за его спиной… — Нет, всё, нахер, — тряхнул головой так, будто хотел вышибить из неё собственные мозги.  Он реально сходит с ума. Мысли стали ещё более спутанными, рисовали образы, о которых даже подумать страшно. На кончиках пальцев всё ещё ощущался короткий каскад электричества, когда Иван забирал у него зонт. Случайное касание, что тут странного? Они ведь друзья ещё с младшей школы, между ними и не такое было. Но теперь голова услужливо подсовывала тому картину: Иван, этот придурок, серьёзно смотрит на него и… блядь, нет.  Тилл провёл ладонью по лицу, чувствуя, как щёки горят с новой силой. Ну не может же он быть геем. Не может. Иван встречался с девушками, пусть и всего-то пару месяцев… Только иногда отпускал дурацкие, пошлые шутки, но это ведь просто шутки, так ведь? Иван… не может же, да?  Тилл зажмурился и медленно выдохнул, ощущая как желудок сжимается в тугой узел. Он заставил себя сосредоточиться на звуке дождя, на холодных каплях, что стекали по рукам, на чём угодно, кроме этого ощущения.  Иван ведь всегда был таким. И до сих пор не выходил за рамки, по крайней мере, насколько знал Тилл. Какие поводы для сомнений? Он просто зациклился, а если копаться в каждой мелочи, то точно начнёшь видеть то, чего нет. Иван — его друг.  Холодные капли стекали по зонту, разбиваясь об асфальт, и этот звук теперь не раздражал, даже успокаивал. С этой мыслью, Тилл наконец позволил себе расслабиться и ускорил шаг. А дождь всё так же лил, пропитывая ткань шарфа до последней нити. Иван покосился на промокшую ткань, почти не обращая внимания, что с его волос стекает ещё больше воды.  Парень зашёл в дом, чувствуя, как резкий запах чистоты и свежести сразу накрывает его. Дом был большой, с высокими потолками и огромными окнами, сквозь которые проникало лишь немного света, разбавленного хмуростью. Домработница, как всегда, встретила его с привычной доброжелательностью. Иван ответил ей вежливо, но коротко, мысли были где-то далеко. Женщина помогла ему снять мокрую ветровку, а затем потянулась за чужим шарфом, собираясь повесить его сушиться. — Не нужно. Я сам, — голос прозвучал резче, чем он хотел. Иван сам не осознал, почему его так кольнуло это безобидное действие, но внезапно стало неприятно, что кто-то ещё касается этой вещи. Он крепче сжал ткань в пальцах, на мгновение возвращаясь в то время, когда без неё было тяжело уснуть. Домработница, которая по совместительству была его няней ещё с детства, задержала на нём внимательный взгляд. Парню стало неловко, почти стыдно. Что она могла подумать? Он сам ещё не знал, почему так отреагировал, но всё ещё отчётливо ощущал, что шарф пахнет Лукой. — Простите меня, Аджумма. Видимо, немного утомился в школе. — Иван чуть поклонился, выказывая должное уважение старшей.  Она, заметив его нерешительность, мягко улыбнулась и ответила: — Ничего страшного, господин. — На мгновение задумалась, прежде чем добавить: — Учёба бывает тяжёлой. Главное — не забывайте заботиться о себе. Иван с лёгким поклоном развернулся и направился в сторону своей комнаты, не оборачиваясь, оставил за собой запах свежего дождя. Хоть он и сказал, что повесит этот проклятый шарф, всё равно понёс за собой в комнату.  Домработница осталась стоять в прихожей, наблюдая, как Иван уходит в свою комнату. Взгляд женщины был потерянным, она невольно вспомнила первую встречу с этим ребёнком. Вспомнила его заплаканные глаза и потёртую, коричневую ткань, которую так бережно держали его побитые руки. Казалось, этот мальчик был готов расстаться с чем угодно, кроме этого куска ткани, по которому даже не было понятно, что это за вещь. Длинная, потрёпанная, в которой хранились воспоминания, известные лишь ему. Прошлое, за которое держался, как за последнюю ниточку, удерживающую в реальности.  Этот день казался таким далеким, но память чётко рисовала мальчика с глазами, полными гнетущей пустоты. Чёрной и отчаянной. Тогда этот предмет показался ей просто странным — старым, потрёпанным, изношенным, чем-то совершенно обычным. Но вот, спустя какое-то время, когда ей наконец удалось хоть немного отвлечь мальчика от этой вещи, она ощутила нечто странное в его текстуре. Ткань была не просто потрёпанной — местами она была подожжена. Это не выглядело как случайность. Как оказалось, шарф стал мишенью для жестокости других детей в детском доме, с которого его позже и забрал господин.  Иван не умел скрывать свою привязанность к этой вещи, и дети это замечали. Его отчуждённость, странное поведение и вечное одиночество стали причиной, а шарф, от которого не отходил — катализатором. Эти глаза были точно такими же, как и тогда, но теперь грудь заполняло лёгкое тепло. Как бы ни хотелось признавать, за эти годы невозможно было не привязаться к ребёнку, чья судьба столь беспросветна. Но глаза не врали. Их чёрнота поглощала, казалось жуткой и угрожающей, однако за ней скрывался почти безумный страх.  Женщина прикрыла глаза, улыбаясь. Она искренне надеялась, что в этот раз её господин найдёт в себе силы уберечь то, что ему дорого. Иван поднялся по лестнице. В голове, как и в сердце, было неуютно. Он закрывал за собой дверь, не обращая внимания на звуки, доносящиеся из кухни. Брюнет знал, что опекун снова занят своими делами и вряд ли поднимет голову. Его это не волновало. Он прислонился спиной к двери, окидывая взглядом комнату. Почти стерильная аккуратность на столе, чистые полки, без намёка на какие-то личные вещи. Кровать аккуратно заправлена, ни единой лишней складки в простынях. Даже на прикроватной тумбочке не было ничего, кроме лампы и будильника.  Всё было идеально, всё не имело души. Иван подошёл к кровати и положил шарф на кровать. Теперь, по крайней мере, эта простыня не выглядела так идеально, теперь появилось что-то своё. Этот шарф был единственным, что хотя бы на время принадлежало ему.  Иван не сразу сел на кровать.  Он стоял, не решаясь развернуть ткань, не понимая, что именно в нём заставляло чувствовать себя таким… живым?  Но, наконец, его руки, почти не осознавая этого, аккуратно прикоснулись к ней. Кончики пальцев ощутили лёгкое тепло, а в груди что-то странно тянуло.  Иван лёг на кровать и мечтательно приподняв её над своей головой, оглядел так, будто впервые видел. Синие пальцы, касающиеся кожи…  Он почувствовал, как холод перчатки коснулся его шеи, и почти физически ощутил боль от этого прикосновения.  Лука ворвался в его жизнь спустя столько времени, когда, казалось бы, те детские воспоминания уже не играли никакой роли. Оба изменились настолько, чтобы похоронить их, полностью сосредоточиваясь на реальности.  Но Иван не верил.  Лука тогда не задумывался. Просто протянул руку, просто сделал. Так, словно всё ещё жил в том времени, когда это было естественно. А потом, на мгновение, замер. Поздно. Что-то мелькнуло в его глазах — ни то память, ни то сожаление. Он вспомнил тот первый снег, вспомнил их улыбки, обращённые друг к другу. Вспомнил то глупое, но такое важное для обоих чувство, чувство, что они не одни в этом мире. Иван словно кожей ощутил ту секунду, когда Лука его узнал. Как его пальцы чуть сжались, как губы нервно приоткрылись, как тень упала на его лицо, смягчая резкость эмоций. То ли Лука сам не понимал, что для него всё это значит, то ли просто не хотел, чтобы понимал другой. Он ведь не продолжит делать вид будто ничего не было?  Лишь на секунду коснулся шарфа губами, ощущая его текстуру.  Но разве это не естественно? Что он должен был ещё сделать? Прошло столько времени… Разве это не глупо, хранить в памяти тот миг? А Иван всё равно не мог найти в себе силы отпустить. Пусть время стерло остроту эмоций, сама суть не изменилась. Они всё ещё жили в нём, скрытые, как тлеющие угли под слоем пепла. Он провёл пальцами по ткани, едва задевая её. Поднёс почти машинально, не задумываясь: зачем? Что это должно значить?  Вдохнул. Лёгкий, но всё же знакомый аромат. Свежесть мяты, смешанная с чем-то сладким, едва уловимым, тёплый сахар или ваниль, застрявшая в памяти ещё с детства. Он опустил шарф, задержав дыхание. Лука не изменился. Нет, не так. Он изменился, но не настолько, чтобы стереть этот след. Завтра он должен был его вернуть. 

*  *  *

Иван вышел из дома, натянув рюкзак на одно плечо. Улица ещё была прохладной, воздух пах влажной землёй после ночного дождя. Он медленно зевнул, парень почти не спал прошлой ночью, размышляя обо всём.  Где-то вдалеке раздавались звуки машин, редкие прохожие спешили по своим делам, а небо всё ещё было затянуто серыми облаками. Он постоял пару секунд на крыльце, наблюдая, как капли воды скатываются с веток деревьев. Потом услышал знакомые шаги и обернулся. — Иван! Наконец-то я тебя поймала! — девушка радостно помахала рукой, розовые хвосты слегка развевались на влажном ветру. — Утречка! Опять не выспался? Иван кивнул, сдерживая очередной зевок. — Привет… — он не мог не заметить её бодрое настроение. Впрочем, когда она бывает не в духе? — Ты чего такая довольная с утра пораньше? На секунду он опустил руку ей на голову, пригладив слегка растрёпанную чёлку. Девушка поправила сумку на своём плече, её щёки чуть порозовели. — Знаешь… — Мизи запнулась и, от волнения, накрутила розовый локон на палец. Иван лишь ухмыльнулся. Было не сложно распознать это выражение лица. Он рад, что у его подруги всё в порядке. — Ммм… Суа, значит? — Иван многозначительно посмотрел на девушку, продолжая подтрунивать. — Неужели вы…? Мизи мгновенно залилась румянцем. На самом деле Иван давно знал, что его подруге детства нравятся девушки, и только они. А вот Тиллу ещё только предстояло узнать. Ой, как же он разочаруется. Иван и Мизи были соседями, оба были из благополучного района. Мизи стала первой подругой брюнета: после переезда из детдома она была тем ребёнком, который не сторонился странного мальчика, продолжая звать его «принцем». Её солнечная аура разогнала ту тьму и нелюдимость, что долго висели над Иваном. Встреча Мизи с Тиллом не была случайной. Она произошла в то время, когда Иван только начинал сближаться с мальчиком. Однажды дети заметили розоволосую девочку, сидящую посреди парка. Она бережно держала в руках хрупкую бабочку с оборванным крылом, и слёзно просила своего друга как-то помочь несчастному насекомому. Её сострадание не знало границ, а детское сердце плакало из-за крошечного насекомого. Мизи и Тилл, будучи наивными детьми, возможно, не заметили, но Иван понял сразу — бабочка умирала. Она едва шевелила одним-единственным крылышком и почти слилась с тёплой ладонью Мизи. Иван тогда пошёл хоронить насекомое, угасшее у него на руках, оставив друзей в парке. Седовласый не только успокоил Мизи, но и рассмешил так, что та заливисто смеялась, почти позабыв о бабочке. В тот момент Иван впервые увидел румянец на лице своего новоиспечённого друга. И всё понял сразу же. И даже с годами её доброта к миру не притупилась. Девушка всё ещё была невероятно открытой, всегда искала способы помогать окружающим. Это была её сущность, её способ быть в этом мире: с тёплым сердцем и открытой душой. Влюблённость Тилла к ней же только крепла, оставляя на душе Ивана странные следы. Они не были похожи на ревность, нет. Иван не смел ревновать. Это было бы странно и неуместно. Но его душа, казалось, всё больше чернела в попытках обратить на себя хоть какое-то внимание. Он терял себя в этих чувствах, не понимая, что с ним происходит.  Иван вышел из своих мыслей, когда услышал писк справа от себя.  — Н-нет! — Девушка чуть стыдливо ткнула его в бок. — Иван, ты ведь старше, зачем несёшь такую чушь!   Девушка закрыла лицо руками, продолжая идти, а розовые волосы скрыли её выражение. Он не удержался и хихикнул, кладя руку ей на плечо. — Ничего страшного, скоро всё будет, ваше время уже пришло, — с улыбкой произнёс Иван, похлопав её по плечу. Он рассмеялся, когда девушка с укором посмотрела на него. Иван с ухмылкой наблюдал за Мизи, чьи щёки пылали ярким розовым, как и её волосы. Этот оттенок делал девушку ещё более милой в его глазах. Её смущение было чем-то волшебным, подчёркивало почти детское очарование. Ну как он мог испытывать зависть, глядя на это невинное лицо?  — Припоминаю, ты сама говорила, что все её попытки сближение что-то большее, чем просто дружба, — подмигнул он. В голосе была не только нотка веселья, но и лёгкой заботы. Он знал, как бывает тяжело открыть своё сердце.  Мизи, почти не переставая краснеть, продолжала молча идти, пытаясь собраться с мыслями. Она уже собиралась что-то ответить, как вдруг зазвонил телефон. Янтарные глаза засияли, когда она увидела, кто звонит, а сердце, казалось, забилось быстрее. Увидев имя Суа и ряд сердечек рядом, она, казалось, едва не посинела от смущения.  Мизи вздрогнула, стараясь не смотреть на хитрую ухмылку Ивана, и подняла трубку. — Д-да?! — сказала чуть более взволновано, чем следовало бы.  Иван лишь закатил глаза, заметив, как Мизи переменилась, едва услышав Суа.  Иван тоже достал телефон и быстро написал Тиллу. Нужно успеть встретиться с ним на перекрёстке, пока девушки сюсюкаются. На удивление, ждать долго не пришлось, ответ пришёл почти сразу. Даже припираться долго не стал: стоило лишь упомянуть Мизи, как напыщенный Тилл тут же превращался в милого щеночка, готового сорваться с цепи по первому зову.  — Такой предсказуемый, — сказал шёпотом Иван и отписал ему:  «Скоро будем. Ты ведь не заставишь нас ждать, Тилл-и?» Не забыв добавить кучу сердечек в конце. Всё равно не получит наганяй, ведь Мизи рядом, а он при ней лишний раз ругнуться боится. Мизи тоже закончила свой разговор. Девушка, казалось, сияла ещё ярче прежнего. Иван иронично спросил:  — Суа уже идёт к нам? — парень подмигнул, а потом ткнул Мизи в бок. — Только не падай в обморок, ладно?  Девушка попыталась стать серьёзной и на хмурилась, но взволнованный взгляд и растрёпанные волосы делали её только смешнее. Иван едва сдерживал смех.  — Ну хватит уже! — буркнула она, делая вид, что сердится. — Никто падать не будет… — Она тоже ткнула его в бок чуть сильнее. — И вообще, если тебе так не терпится, подожди немного, хорошо? Я всё расскажу, когда буду готова. Иван серьёзно кивнул. Мизи не часто рассказывала о своих чувствах к Суа, видимо, боялась осуждения со стороны общества, в том числе и Ивана. Однако парень всё быстро понял и взял дело в свои руки, поговорив с ней об этом. Постепенно девушке стало проще принимать себя и свои чувства, а также делиться ими с Иваном. Тем не менее она всё ещё не желала об этом слишком сильно распространяться, поэтому Иван держал рот на замке. Иногда он позволял себе немного подтрунивать девушек, играть с ними в шутки, но всё же уважал их границы.  Суа, в отличии от Мизи совершенно не смущалась своих чувств и всегда прямо выражала их. Однако даже она не могла скрыть румянца, когда Иван выкидывал какую-нибудь совершенно завуалированную шутку перед Тиллом. Тот, как всегда, не понимая юмора, хлопал глазами, пытаясь разобраться, что произошло, и не осознавал, почему девушки вдруг замолкали. Видимо, думал, что Иван чем-то обидел их, потому что далее без рукоприкладства не обходилось.  Тилл пришёл буквально спустя пять минут, и Иван сразу заметил, что он как-то особенно по-злому сверлит его профиль. Видимо, игривые сердечки в конце сообщения сыграли свою роль, и теперь кто-то пребывал не в лучшем расположении духа.  Суа присоединилась к компании почти одновременно, обняв Мизи при встрече, а вот с парнями была гораздо сдержаннее. Холодно произнесла «доброе утро», не обратив внимание на напряжение между Иваном и Тиллом. Ну и правда, у них хоть когда-то было всё спокойно? Брюнет не вспомнил бы дня когда они не ссорились, вот насколько редко это было. Иван повернулся к нему и с издевательски доброй улыбкой спросил:  — Что-то не так, Тилл?  Похоже, он не сразу понял к чему это. Тилл нахмурился, но всё же нехотя ответил. — А ты чего лыбишься? —  сделал паузу и вздохнул, явно принимая усиленные попытки успокоиться. Голос звучал тише, почти шёпотом. — Совсем не понимаю, зачем добавлять эту херь в сообщениях… Седовласый выглядел слишком напряжённо, будто эта, почти невинная шутка заставила его задуматься над чем-то, что раньше предпочитал игнорировать. Конечно, он и раньше бесился когда Иван присылал странные стикеры или писал двусмысленные вещи, но сейчас это раздражение ощущалось по-другому. Холодок пробежал по позвоночнику. Он привык к тому, что Тилл злился, кричал на него. Привык, что эти эмоции всегда были на виду, что ему ничего не стоит прочитать их. Но сейчас он лишь молча смотрел в пол, будто даже одарить Ивана взглядом было чем-то… неправильным? Что это такое? Почему он ведёт себя подобным образом? В чём Иван провинился?  Парень попытался расслабиться и пожал плечами, делая вид что не придаёт этому значения. Может и Тилл тогда перестанет заострять на этом внимание?  — Ну, ты же знаешь, что я просто шучу. Ты слишком серьёзный, вот и всё, — добавил Иван, бросив быстрый взгляд на его лицо, пытаясь уловить реакцию. Бирюзовые глаза чуть расширились, но он лишь покачал головой, решая оставить это без ответа. Его плечи чуть опустились, Тилл украдкой взглянул на Ивана, а тот в свою очередь чувствовал: у него получилось разрядить обстановку. Брюнет поднёс руку к волосам, медленно выдыхая.   Ребята шли, перебрасываясь ничем не значащими словами. Обсуждение плавно переместилось на учёбу, тут уже тема развивалась более оживлённо, легко перемещаясь от одного предмета к другому. Что ж, тут и впрямь всегда было что обсудить, ведь на носу промежуточные экзамены. Тилл шёл рядом, светлые ресницы чуть подрагивали, он выглядел абсолютно расслаблено. Хотя… может, Ивану лишь показалось, но в его глазах теперь витала какая-то рассеянная тень задумчивости.  Они разбежались по классам. Девушки учились в параллели, поэтому взяв под руку тёмноволосую, Мизи махнула парням на прощание, радостно поправляя свои хвосты.  Иван и Тилл же, привычно перекидывались фразами, хотя теперь это ощущалось почти неловко. Только войдя в класс, Тилл странно посмотрел в сторону парты Ивана, а после, почти расслабленно хмыкнул, проходя к своему месту. Наверное, только брюнету было неловко.  Его начинало беспокоить, что мысли друга стали для него куда менее прозрачными.  Иван тоже прошёл к своей парте. Он ощутил непривычную тяжесть, когда оглядел своё место.  Оно казалось чужим.  Непривычно сидеть настолько далеко от Тилла. Обычно их сажали рядом, максимум, разделял один ряд. А теперь, хотя они всё ещё были в одном классе, между ними будто пролегла пропасть. Седовласый сидел в другом конце класса, переговариваясь с одноклассницей. Девушка коснулась его волос, убирая с них несуществующий листик.  Ну и что это такое?  Иван поспешил отвернуться, его взгляд сразу же потянулся к пустому месту слева от него. Парта Луки была пустой, хотя это не слишком удивительно, времени до начала уроков было предостаточно. К парню тоже подошли поздороваться одноклассники, обходя его с разных сторон. Иван встал, соскользнув со стула, и направился к двери. Ему ужасно хотелось подышать свежим воздухом, а ещё более — провести пару минут вдали от взглядов других, чтобы разобраться в своих мыслях. Чтобы не пялиться на Тилла и эту… одноклассницу.  Он не хотел идти прямо в туалет, но желание умыться и стрельнуть сигарету у кого-то было сильнее. Иван почти никогда не курил, но сейчас напряжение заполнило его грудь. Хотелось немного расслабиться.  Он подошёл к дверям и открыл её, войдя в коридор ведущий к школьному туалету. Вокруг было тихо, и он решил, что внутри никого нет. Иван уже почти свернул за угол, как вдруг услышал незнакомый голос, доносившийся из кабинки. Он замер, прислушиваясь, остановился у двери, оставаясь в тени. За противоположной стенкой тихо переговаривались двое или трое школьников. Только теперь он уловил запах сигарет. Обычно ему было бы плевать, но в разговоре всплыло знакомое имя.  — Ты что, не в курсе, что сонбэ рассказывал? — Один из парней крутанул сигарету между пальцами, ухмыльнувшись. — Хёнву тогда вообще с катушек слетел. Говорят, чуть не убил этого Луку.  Иван замер.  — Серьёзно? Да ладно…  Он узнал голос. Одноклассник звучал неуверенно.  — Ага, конечно, — другой фыркнул. — Тогда объясни, почему его сестра школу сменила? — Ты уверен? Он ведь такой хиляк… Третьегодка тяжело вздохнул. Он глубоко затянулся, задержал дыхание на секунду, и выдохнул дым в приоткрытое окно. — Не знаю, правда это или нет, но говорят… — он понизил голос, — Лука пытался её изнасиловать.  В груди что-то с силой сжалось, холодной волной прокатившись по телу. На мгновение показалось, что воздух стал вязким, как дым. Он крепче сжал пальцы и замер, почти не дыша. Сигаретный дым противно бил в нос, вызывая тошноту. — А то он такой тихий… вот какие у него предпочтения? Высокие, с грудью побольше? — Фу, господи, не неси чепухи. Ты сейчас ноешь как обиженный пидор, которого отшили.  — Ха, — хмыкнул старшый, будто не услышав. — Говорят, Хёнву потом попытался с ним разобраться. Где-то за школой. Никого рядом не было. — И что? — А то, что этот мудак его убил. Иван вздрогнул, затаил дыхание. — Сестричка, конечно, красивая… но чтобы дойти до такого?  — Чушь какая-то, — с сомнением бросил один из слушателей. — Если бы так, он бы сейчас в тюрьме сидел.  — Думаешь, его папаша позволил бы этому случиться? — третьегодка тихо хохотнул, снова затягиваясь. — Ну вот ты сам подумай. Богатенький ублюдок, батя спонсор кучи благотворительных фондов, школа частная. Думаешь, полиция стала бы копаться, если сунули бабки? Иван слышал, как кто-то нервно переступил с ноги на ногу. — А что там вообще случилось? Как он умер-то? — Хер его знает. Одни говорят, ударился головой. Другие, что Лука сам его толкнул. А третьи шепчутся, что придушил. — Пиздец… — В любом случае, что-то было. Я видел его могилу.  Снова раздался щелчок зажигалки. Иван невольно сжал кулаки сильнее. — Короче, — голос третьего был осторожным, но твёрдым, — держитесь от него подальше. Он не такой, как мы. Иван зажмурился. Блядь, это совершенно не похоже на обычные школьные слухи. Здесь сокрыто что-то слишком личное, слишком много деталей, такое невозможно просто выдумать.  Он едва сдержал себя, дыхание учащалось. Брюнет пытался рассуждать с трезвой головой, и вроде бы даже начинал понимать, что этих парней не интересуют реальные факты. Они передёргивали их под себя, выставляя Луку виноватым.  — Что ж, теперь понятно, почему он посреди учебного года припёрся сюда, — хмыкнул парень. Он покачал головой, будто разочарованный, и сдавленно усмехнулся. — Зато сейчас носится, как павлин, хотя вытворил такую хуйню. Интересно, до конца года тоже кого-нибудь задушит? Или мне сестру заранее предупреждать?  Брюнет опустил голову, чувствуя, как внутри закипает что-то тяжёлое и непонятное. Он не знал Луку.  Он не знал, правда это или нет. Но почему тогда ему хотелось разнести этих ублюдков к чёртовой матери? Грудь сдавило, воздух будто стал гуще, давя на лёгкие. Он чувствовал, как ногти больно впиваются в ладони, кулаки сжались так, что побелели костяшки. Ему хотелось выйти из своего укрытия и разъебать им морды — прямо здесь, прямо сейчас. Ни один из них не знал правды. Ни один не спросит у Луки лично. Они, как крысы, только и умеют, что шептаться за спинами, размахивая ситуацией, вырванной из контекста. Но… А разве он сам не в том же положении? Мысль ударила током. Иван не знал, что случилось на самом деле. Не знал, что тогда произошло с Лукой. Не знал, каким он был. А что, если… Зрение перед глазами поплыло, в ушах зашумело. Забавно. Он больше разозлился не из-за возможного изнасилования какой-то девушки, не из-за возможного убийства какого-то парниши, а потому что оказался в том же положении, что и они. Его Лука, его детский маяк — для него сейчас не более, чем чужак. Иван закусил щёку изнутри, ему хотелось исчезнуть прямо сейчас. Спрятаться от этой несусветной лжи, заглушить шум крови в ушах. Не хотелось слушать их. Не хотелось верить. Его шаги эхом раздавались в пустом коридоре. Пол под ногами будто проваливался, он шёл так быстро, что не успевал следить за своими движениями. Сердце билось в горле, дым застрял в лёгких. Резкий поворот за угол и жёсткий удар плечом о чужое тело. Иван задохнулся, инерция чуть не опрокинула его назад. Он поднял голову, собираясь извиниться и замер. Перед ним стоял Лука. Взгляд золотых, бездонных глаз был чуть недоумённым. Он нахмурился, оценивая состояние Ивана, но не отшатнулся. Брюнет наверняка сейчас выглядит слишком неестественно. Иван не мог дышать. Он видел его, но в голове всё ещё звучали те слова. «…чуть не изнасиловал». «…задушил». В груди сжалось так сильно, что стало больно. — Ты… ты чего? — Лука слегка наклонил голову, его голос был чуть рассеянным, но в нём чувствовалась скрытая настороженность. Иван быстро отвёл взгляд, чувствуя, как его грудь переполняет тревога, перемешанная с неясной, томительной жаждой. Он хотел сбежать, скрыться, снова остаться в своём привычном одиночестве, где не нужно разбираться в чужих тайнах и собственных чувствах. — Ничего, — едва выдавил он и, не дождавшись ответа, шагнул в сторону, пытаясь обойти Луку. Но тот неожиданно протянул руку, собираясь его остановить. — Стой, Иван. Лука не успел сказать больше, ведь тот уже поспешно зашагал прочь, не оборачиваясь. Его тело двигалось быстрее, чем разум, и ему хотелось сбежать от всего: от слов, от Луки, от мыслей, которые не давали вздохнуть. Избежать разговора действительно получилось: уроки начались почти сразу, как он вошёл в класс. Но теперь, сидя за партой, Иван ощущал жгучее чувство стыда за своё поведение. Размышляя рационально, его поведение было неприемлемым, не нужно было бежать, оставляя Луку в недоумении. Однако перепуганное дитя внутри него упрямо сопротивлялось. Оно не хотело встречаться с этим взглядом, не хотело этого контакта, всячески его избегая.  На уроках кто-то упорно сверлил его затылок взглядом. Иван знал, кто именно, но не оборачивался. В столовой Лука тоже пытался заговорить, но Иван привычно уселся рядом с Тиллом, который почему-то смотрел на Луку так, будто тот был заразным. Напряжённо, осуждающе, с едва заметным презрением, словно сам факт его присутствия был чем-то неправильным. На переменах Иван находил повод уйти, и на этот раз он действительно стрельнул сигарету у одноклассника и отправился в уборную, лишь бы не сталкиваться с Лукой. Но на выходе тот всё же перехватил его. — Иван, — сощурился он, принюхиваясь к едва заметному запаху табака напротив.  Голос Луки был тихим, но в нём сквозило что-то острое. Брюнет не стал поднимать голову, не стал задерживаться. Он коротко ответил, будто всё в порядке, будто его не душило это нарастающее, томительное чувство. Но когда он всё же мельком взглянул на Луку, то встретился с настороженным, слишком внимательным взглядом. Лука не верил. Лука знал, что что-то не так, он узнавал этот взгляд. А Иван ощущал стыд за своё позорное избегание. Он привык всегда игнорировать ту боль, которую причиняли ему — отряхнулся и пошёл дальше, будто ничего и не было. Но он совершенно не знал, как поступать сейчас. Что должен делать теперь?  Парень направился к школьному шкафчику у входа, забирая две формы: свою и Тилла. Хотя физкультура была последним уроком, почти все ходили, за исключением немногих смельчаков, которым было всё равно на крики классного руководителя. Но в их классе таких было немного, все ходили, в том числе Лука и Тилл. Сегодня им наконец-то предстояло играть в баскетбол, который Иван так любил. Он не был мастером спорта, но в игры вроде волейбола, футбола или баскетбола играл неплохо. Хорошая физическая подготовка и высокий рост только помогали.  Больше игры он любил командную динамику, точнее особенно его связь с Тиллом. Неважно, играли ли они в одной команде или друг против друга, всегда было весело. Особенно тогда, когда седовласый проигрывал, и Иван мог загадать что-то абсурдное, вроде поцелуя в щёку. Правда, вместо того чтобы познакомить его щеку со своими губами, Тилл предпочитал врезать. Непонятно, ни то от стыда, ни то от отвращения. Однако всё же целовал, хотя и не при всех, только наедине, и то, скорее ограничивался почти невесомым касанием, чем полноценным поцелуем.   А вот Тилл, без угрызений совести придумывал тому очень изнуряющие желания. Лишь одно воспоминание вызывало фантомную боль в мышцах.  Иван вошёл в мужскую раздевалку, а Тилл еле-как поймал форму, которую парень кинул ему прямо в руки. С ухмылкой, сразу же шутливо прописал Ивану подзатыльник той самой формой, что-то ворча себе под нос. Лука, стоявший в другой части раздевалки, невольно наблюдал за ними, уже почти не пытаясь вывести Ивана на разговор. Иван медленно стянул с себя серый кардиган, затем, так же медленно, расстёгивал рубашку. Лишь когда он оголил торс, движения стали резкими и поспешными. Лука пристально наблюдал, ощущая, как напряжение растёт в воздухе. Каждый жест был рваным,  словно Ивана беспокоило что на его тело будут смотреть. Освещение в раздевалке было тусклым, а Тилл, как всегда, наполовину загораживал его, поэтому Лука не мог рассмотреть ничего, кроме напряжённых движений. Казалось, парень будто пытался скрыть что-то грязное, что никто не должен видеть.  Вдруг блондин замер. А когда в последний раз Иван вообще переодевался здесь? Когда тот приходил сюда, уже был одет — спортивные штаны, футболка и та самая кофта на замке. Стоп. Кофта, серьёзно? Посреди мая? Даже после вчерашнего ливня это слишком. Каждый его шаг, каждый жест скрывал в себе скованность, попытку скрыться от чужих глаз. Это тревожило. Почему Иван носит кофту даже в тёплую погоду? Почему никогда не переодевается здесь, словно не хочет, что бы кто-то увидел что-то лишнее? Лука почувствовал едва знакомую шероховатость на кончиках пальцев, и воспоминание мгновенно нахлынуло, как удар в грудь. Разве за этой оболочкой уверенности не скрывается тот маленький мальчик с обожженными, порезанными руками? Ведь любой другой ребёнок заплакал бы, почувствовав жалость, верно? Но этот упрямый мальчик лишь холодно ответил, что сам сделал эти ранки на своих руках. Тогда, в прошлом, это вызвало у Луки противоречивые чувства: от непонимания до какой-то странной тревоги за чужие раны. А сегодня, наблюдая за Иваном, это ощущение обострилось, пронзив его с головой. Внутри мелькнула мысль, едва уловимая, но резкая, как молния: Неужели? И всё это было перемешано с беспокойством, с чувством, что он вдруг начал понимать гораздо больше, чем кто-либо.  Он резко отвернулся, продолжая переодеваться на этот бесполезный урок. Мигрень мучала ещё с самого утра, но теперь становилось невыносимой, вместе с внезапным осознанием положением этого ребёнка.  Он встряхнул головой.  Почему его должно это волновать? Разве у Ивана нет людей или, хотя бы одного человека который мог бы поинтересоваться им? Лука очень сомневался в этом. Иван вырос таким вежливым, внимательным и невероятно красивым, что в целой школе половина девчонок принадлежала бы ему, а остальную половину блондин бы просто не понял. У него ведь есть друзья. Этот странный Тилл, а ещё… Как их там? Мизи и Суа, кажется. Пусть он лишь несколько раз заметил их вместе, видел, как те близки. Или всего лишь казались близкими?  В любом случае тревога не отпускала его. Даже если убеждал себя, что это не его дело, что для Ивана он никто, беспокойство тягостно разливалось по телу. Он продолжал незаметно наблюдать за парнем, глядя на то, как тот застёгивает кофту. Руки скрывались под длинными рукавами и Луке хотелось стянуть с него этот барьер, хотелось узнать какова на вкус его душа. Был готов прожить не только моменты счастья и радости, но и всепоглощающую тоску, разрывающую на куски боль, которая, возможно, заставляла того мальчика вредить своему телу. Лука ведь знает как ужасно это бывает, он может понять.  Но это были слишком резкие и откровенно наивные мысли. Он лишь усмехнулся про себя, пытаясь не расхохотаться от собственной тупости. Какой же бред иногда в голову лезет, а? Ну, сейчас как раз период полового созревания, спишем на это. Хотя ему и нравятся только девчонки, к ним он… почти никогда не был близок. Видимо, его извращённый мозг теперь отрывается на ни в чём не повинном парне.  Иван вышел сразу же за Тиллом. Его напрягал взгляд золотых глаз, скользящий по нему. Слишком внимательно. Конечно же, он сразу понял что это Лука, и молча молился всем богам, которых знал, лишь бы тот ничего не заметил. Даже специально скрылся за Тиллом, надеясь, что тот закрывал его своим телом хоть немного. Всё равно, ему безразличен Иван и его тело, даже если тот будет размахивать перед ним своими руками, он вряд ли заметил бы что-то странное, ведь просто не посмотрел бы. Иван выдохнул, сжимая в пальцах рукава кофты, натягивая её ещё сильнее. Проще умереть, чем показать кому-то, как глубоко ты погряз в этой бесконечной пучине повторяющихся действий. Боль. Эйфория. Стыд. Но не мог остановиться, лишь желая ощутить себя живым человеком, а не пустым сосудом, который, будто никто и не думал заполнить.  Учитель физкультуры, как обычно, начинал урок с небольшой разминки и переклички. Они чуть побегали на тёплом солнышке и учитель приступил к главному: баскетболу. Их разделил на две команды, Иван остался с Тиллом, а во второй поставили Луку и ещё нескольких учеников. Получалось пять на пять с каждой стороны. До этого они лишь тренировались, поэтому команды состояли даже по десять человек, но сейчас это была не теория, не тренировка, а настоящая игра. Взгляд сам упал на Луку, который почему-то был подавлен. Как только тот заметил что за ним наблюдают, сразу же отвёл глаза, скрещивая руки на груди. Белоснежные перчатки едва виднелись из-под одежды, будто он пытался их укрыть.  Ивана током прошибло. Лука ведь не совсем такой как они… Он же…  — Так, все, начнем, — не давая опомниться, сказал учитель, раскладывая мяч. — Все, поехали, не тянем время! Брюнет почувствовал, как в груди что-то сжалось, когда взгляд снова упал на Луку. Их ёбанная первая встреча произошла в обстоятельствах, в которых Ивану пришлось помогать Луке с приступом астмы, видеть синие губы и пальцы. Как он мог не учесть это? Он ведь так сильно задыхался в детстве, когда бежал от собак… А что будет в игре, в которой нужно было бегать без остановки двадцать минут? Он ведь коньки двинет прямо на месте.  Но что Иван мог сделать для него сейчас? Это всё, что занимало его голову, пока он носился за мячом, сосредоточенно расталкивая всех на пути. Очевидно ведь, что блондин здесь находится под видом обычного школьника. Никто не должен узнать о его болезнях, но Иван уже знал. Единственный.  Хотелось укрыть его, стать для него чем-то вроде убежища, в котором можно было бы спокойно отдышаться. Ощущалось, что каждый жест, каждое движение, приносило ему невыносимую боль, но он не позволял себе останавливаться. И это было так знакомо Ивану. Знакомо это ощущение — Лука действительно не такой, как все. Иван нервно-иронично хмыкнул, забивая мяч в чужое кольцо. Он ведь только недавно не знал как к нему относиться, а теперь раздумывает план их совместного побега.  Одноклассники с укором смотрели на Луку, его руки судорожно тряслись, а пот ручьём стекал со лба. Он напряжённо закусывал губы, пытаясь скрыть свою боль, но в глазах отражалась тяжесть каждой секунды. Как он мог позволить себе ослабить контроль? Тело было как натянутая струна, дыхание, пусть и сбитое, но сильное, глубокое. Рука ухватилась за футболку у шеи, он оттянул её, словно даже такая мелочь могла полностью перекрыть доступ к воздуху.  Всё его внимание сосредоточилось на Луке. Ещё немного, и тот просто упадёт, свалится как тряпичная кукла, прямо на грязный пол. Нельзя этого допустить.  Мяч перешёл к другой команде, но брюнет был далёк от игры. Он ждал момента, и когда мяч оказался у него в руках, решил действовать. Нужно привлечь внимание. Не слишком сильно, но достаточно заметно. Он «случайно» оступился и резко упал, ударившись коленом о землю. Щелчок был слышен во всей тишине поля, кожа стёрлась о шершавый пол.  — О, чёрт! — вырвалось у него, и он резко схватился за колено. Это действительно было болезненно, но Иван знал, что если не создать нужное впечатление, никто не обратит внимания. — Иван, какого?! — донёсся возмущённый голос Тилла, но тот даже не обернулся. Нельзя оборачиваться.  Учитель, заметив падение, подбежал, но парень быстро вскочил на ноги, чтобы не выглядеть слишком вялым. Тилл был рядом и уже собирался помочь ему, но Иван опередил: он повернулся к Луке, потянулся за его предплечьем, словно пытаясь удержаться.  — Прости меня, Тилл, — успел подумать парень.  — Лука, — сказал он тихо, заглядывая в его встревоженные глаза. — Учитель сказал, чтобы я позаботился о тебе. Теперь твоя очередь заботиться о сонбэ… — тараторил быстро, чтобы не дать понять, что происходит. — Не мог бы ты отвести меня в медпункт? Лука замер, ощущая осторожное, но настойчивое прикосновение. Он нервно взглянул на кровоточащее колено и снова перевёл взгляд на чужие глаза, в попытке прочитать произошедшее. Взгляд встревоженный, он лишь сжал губы, не сказав ни слова. Зато прекрасно понимал, что Иван что-то только что вытворил, только… зачем? У него не было сил задавать вопросы. Просто кивнул, слегка подтянул Ивана за руку, и они пошли к медпункту, молча. Брюнет ощутил, как с каждым шагом напряжение отпускает и его руки начали чуть трястись. Иван сдержанно отстранился, видя, что они отошли достаточно далеко. Не хотелось напрягать блондина ещё сильнее.  Иван наблюдал за ним. Дыхание стало ощутимо спокойнее, губы приобретали красноватый оттенок, к лицу тоже приливали краски. Лишь кончики белой перчатки дрожали, будто он нервничал.  Они прошли ещё немного, пока Лука не спросил первый, чуть настороженно: — Ты в порядке? Иван ухмыльнулся, пытаясь скрыть свою тревогу. Конечно, Лука сейчас в замешательстве, в бок кольнула горькая ирония. — Разве это не я у тебя должен спросить? — сказал Иван, непоколебимо глядя прямо. — Где твой ингалятор?  Лука дернулся, словно собирался соврать, но потом недовольно скривился и полез в карман.  — …Заткнись, — выдохнул он, прикладывая ингалятор к губам. Было так непривычно делать это при других.  Тело было напряжено, в отличии от Ивана, Лука не ощущал себя комфортно, пусть и угроза быть раскрытым пропала. Мысли скользили вокруг одного-единственного вопроса: зачем? Зачем Иван сделал это? Ради чего так театрально расшиб себе колено? Ради него? Чтобы сохранить тайну, о которой знал лишь Иван? Он ощутил смятение при этой мысли. Такое… дивное, тягостное чувство. Как мог позволить признаться себе в слабости? Как мог позволить себе быть уязвимым? Не позволил бы осознать, как сладостно разлилась по телу эта мысль. И именно поэтому всё, что было потом, вызывало отвращение.  Иван споткнулся от неожиданности, когда услышал чужой шёпот, произнесённые слова одними губами. Но Лука не удержал его, только смотрел, не пытаясь помочь.  Он лишь хмыкнул, пряча глаза. Внутри роились противоречиво-мерзкие чувства, страшные мысли при одном взгляде на это лицо. Этот человек, как и множество остальных отвернётся от него, станет серой массой. Возненавидит Луку, в конечном итоге бросив одного, оставив того в этом привычном, разбитом мире, в котором был лишь он один.  Игнорировал ведь целый день, избегал встреч, бежал от разговоров. Почему не продолжил и дальше? Может, тогда и не было бы так… мерзко? Да, именно. Мерзко.  — Почему ты так жесток?  Почему заставляет поверить в свою искренность? Заставляет ощутить не одиноким в своей боли? Как будто он не просто тень той детской доброты. Неужели она действительно сейчас перед ним? Тот свет, который никогда не погаснет.  Свет, на который он смотрит сверху вниз.  Глаза предательски заслезились.  — Блядь, ну почему сейчас? — со злостью пронеслось в голове. Стряхнул слезу, не смея пролить ни капли на пол.  Иван, заметив, как чужие глаза чуть покраснели, резко подскочил. Вау, и колено больше не болит! Вот Лука, оказывается, какой целитель.  Он хотел коснутся его, в попытке как-то помочь, пусть и не знал в чём причина такого поведения. Ладонь была безжалостно отвергнута холодной перчаткой.  — Не смей касаться меня, — он отвернулся, желая убить себя за проявленную слабость. Лука чуть помолчал, а после хмыкнул. — Ты избегаешь меня, пока я не начинаю задыхаться? Пока не становлюсь жалким, да? Забавно…  Молчание осело где-то в животе, тяжело, противно.  — Что я несу? — хоть одна нормальная мысль оказалось в голове среди того, что уже было сказано.  Иван тоже молчал.  Слова ударили в самое нутро, заставляя опустить голову. Нет, он не злился. В голове лишь кричали мысли: не тронь, не спугни его. Лука впервые не прятался за бравадой. И даже если сам того не осознал, сейчас был живым, настоящим. Наконец, позволил себе сорваться, на секунду потерять контроль. Сказать то, что хотел, даже если это были слова, спрятанные под страхом.  Блондин чуть дрожал, держась за локоть, будто ему было стыдно за слова, вылетевшие только что.  Наконец, он чуть повернул голову и их глаза встретились.  Иван выглядел так, будто и сам не понимал, почему так поступил. Его глупое лицо выражало искреннюю растерянность. Лука холодно сверлил его взглядом, пытаясь рационализировать свои мысли. Почему отношение Ивана так резко изменилось? Ещё вчера он был не против общаться с ним, сегодня весь день избегал, а теперь снова надоедает. Лука замер. Он догадывался, что напоминает ему этот взгляд, когда они столкнулись в коридоре. Лука знал его. Испуганное выражение, когда человек слышит что-то неожиданное, а потом — избегание. Да, это тоже был своего рода цикл, в котором он жил всё это время. И, возможно, Лука надеялся, что Иван не попадёт в эту быстротечность. Но он ошибся. Тот уже был в ней. Эта помощь была, скорее, жалостью? Ведь Иван единственный из этой толпы знал о его слабостях. Да, так и было. Как и все, кто был до этого, брюнет ничем не отличался. Лука не мог злиться.  Иван глубоко вздохнул. Он желал как-то донести свои чувства, и при этом не проболтаться о тех слухах, которые слышал с утра.  Когда же он, наконец, подобрал нужные слова, его перебили.  — Благодарю за помощь, — Лука не смотрел на него, пряча ингалятор в потайной карман. — Но больше не делай так.  Иван чуть не поперхнулся воздухом. Не это он ожидал услышать. От растерянности все слова, которые хотел сказать, в тот же миг вылетели из головы, и он лишь недоуменно сверлил спину парня, который снова отвернулся. Желание встряхнуть его, заглянуть в глаза, прочитать истинные эмоции, было невероятно сильным. Но страх спугнуть мешал вести себя развязно, он не мог так рисковать.  Осталось только слушать.  — Я должен справляться сам. Надеюсь, ты это понимаешь. Как и то, что не стоит распространяться о состоянии моего здоровья. Лука молча направился в медпункт, закончив свой монолог. Иван плёлся за ним, совершенно не ощущая землю под ногами. Стена между ними стала ещё более крепкой, чем когда-либо.  Действительно. О чём же думал Иван, когда помогал, не задумываясь ни на секунду о своей боли? В момент, когда увидел как Луке плохо, даже и не вспомнил те страшные слухи, из-за которых и вёл себя как придурок, пытаясь собраться с мыслями. Он даже не думал, что Луку это как-то заденет.  Неужели, даже если блондин оказался бы убийцей или насильником, Иван всё равно способен на сопереживание? Способен на беспокойство? Он защищал этого парня почти инстинктивно, будто в его мире это было самое естественное, будто по-другому и не могло быть.   Но что думал об этом сам Лука? Он только что протараторил такой бред, что Иван даже не нашёл, что ответить. Неужели ему действительно настолько страшно довериться? Что же такого случилось в его прошлом, что в настоящем он был таким? Лука ведь, просто надумал какую-то чепуху, которая ужасно беспокоила его всё это время. Иван отчётливо ощущал эту неопределённость, поселившуюся в чужой голове. Брюнет закусил губу, продолжая сверлить чужую спину. Он не должен был оставлять блондина в таких мыслях. Не хотел оставлять его таким. Не снова.  — Лука.  Парень обернулся лишь наполовину и скользнул взглядом по лицу Ивана. Тот наконец-то поравнялся с ним, с глупым чувством вины заглянул в чужие глаза, глядя на то, как они изменились. В этот раз Лука был так зачарован, что даже забыл оттолкнуть руку, которая наконец-то легла ему на плечо. — Спасибо, я сам справлюсь. Всё же сам и наделал, — Иван улыбнулся, обнажая белоснежный клык, а потом вдруг посерьёзнел, отвёл глаза и задумался. — Прости, если я заставил тебя думать что-то не то. Похоже, я… действительно не хотел оставлять тебя одного.  Лука не понимал, почему остаточное тепло чужой руки не было отвратительным, а наоборот… приятным. Иван, как всегда, произносит то, чего блондин так боится. От чего снова не может убежать. Блядь.