Исход утраченной целостности

Жар охватывал всё тело, заполняя даже лёгкие. Рядом чужое дыхание, пахнущее так знакомо-пронзительно, что хотелось утонуть в этом запахе, зарыться носом в чёрные волосы, рассыпавшиеся по подушке. Его лицо было совсем близко, а глаза смотрели ровно в потолок, как будто могли прожечь в нём дыру.  Пальцы сами нашли чужую руку, едва ощутимо скользя по ней. Малейшее касание, почти незаметное поглаживание расплывалось по телу горячими волнами, отзываясь мелкой дрожью в пальцах. Расплывчатый взгляд потянулся к чужим бледным губам, фокусируясь на маленькой красной точке. Засохшая капелька крови впиталась в нежную кожу.  Почему она разбита? Разве ему не больно?  Лука буравил взглядом это едва заметное покраснение, не в силах отвести глаза — кровь ему совсем не к лицу. Он и сам не заметил, как перестал контролировать собственные руки: пальцы осторожно прошлись вверх, чувствуя, как человек под ним покрывался мурашками. Тот задержал дыхание.  Казалось, Лука что-то сказал, а Иван ответил хрипло, с надломом, дрожащим голосом. Пожалуй, это было «перестань» или что-то вроде того.  Перестать? Зачем? Это же так приятно. Ему совсем не хотелось подчиняться.  Его рука гладила мягкое, чуть горячее лицо. Взгляд жадно впитывал черты, пока пальцы стирали кровь с кожи. Но что-то настойчиво тянуло изнутри, скреблось в груди. Что-то, чему он не мог найти названия.  Прикосновения одних пальцев недостаточно. Эти губы мягкие и тёплые, с маленькой трещинкой в углу, где прятался тонкий, острый клык, чуть выглядывающий из-под губы. Этот тонкий край клыка будил в нём непривычное желание на уровне подсознания.  Что, если бы он наклонился ещё немного ближе? Какого это было бы — не только знать их тепло, но и ощущать, наслаждаться им, как чем-то своим. Прижаться так близко, чтобы между ними не осталось ничего, кроме этого касания.  От одной мысли, что даже не успела обрести форму, тело напряглось, а дыхание участилось. В груди забилось что-то невыносимо быстро, словно пыталось вырваться сквозь рёбра.  Забилось там, где обычно — ничего, кроме пустоты и мерного щелчка чужого механизма.  — Ещё чуть-чуть… Подожди ещё немножко, сейчас мне слишком хорошо… — пронеслось в голове, когда он закрывал глаза. 

*  *  *

Свет прорывался сквозь неплотно задёрнутые шторы. Луч мягко ложился на щеку, подбираясь к белым ресницам, кожа зудела, будто обожжённая.  Одно плечо щекотал прохладный ветерок, а другое грело странное, почти тягучее тепло. Оно исходило откуда-то сбоку, даже бедро не было обделено приятным ощущением. Под ладонью что-то мягкое равномерно и спокойно вздымалось. Он лежал на боку, притрагиваясь к чему-то горячему и живому. Слишком тихо, слишком спокойно, слишком сильно похоже на сон. В груди пусто — ни тревоги, ни страха, лишь одно умиротворение.  Звук чужого сердца раздался где-то под рукой, отдавая гулким эхом в ушах. Инородное дыхание вдруг мягко защекотало кожу. Что это такое? Нет. Не может быть.  Его глаза медленно приоткрылись. Чересчур медленно, словно он пытался отсрочить нечто неизбежное, что вдребезги разобьёт эту приятную пустоту в груди. Перед золотыми глазами предстала пелена: густые ресницы, чуть припухлые губы, расслабленные брови и широкие плечи.  Лука спал рядом с Иваном.  Шок пронзил грудь слишком безжалостно, его обдало кипятком. Он резко дёрнулся и вырвал руку, что ранее покоилась на чужом сердце. Всё внутри скрутилось в бессмысленный хаос, стало тяжело дышать.  Светлые глаза Луки неотрывно смотрели на стену, не позволяя себе скользнуть ниже. Он яростно рылся в своей памяти, пытаясь вытянуть оттуда хоть что-то существенное, но всё тщетно. Остались лишь слабые обрывки чего-то, что казалось непонятной кашей. Глаза всё же отчаянно скользнули вниз, разглядывая человека, который был совсем рядом.  И вдруг… замер.  По коже пробежал холодный озноб.  Иван был в одной майке, которая полностью открывала вид на шею, ключицы, плечи и руки. Руки, покрытые нескончаемым множеством шрамов.  На предплечьях тянулись линии. Некоторые светлые, неглубокие, совсем давние — часть старой боли. Но некоторые расползались по коже красными, глубокими, резкими полосами. Совсем свежими, как будто их не было ещё неделю назад. Кровь болезненно застыла в жилах, а в груди прорастала боль, от которой ногти впились в голую ладонь.  Ближе к запястьям бледными пятнами распространялись старые, совсем детские ожоги.  Лука сразу узнал их, на его пальцах ещё с того момента застыло ощущение чужой грубой кожи. Он сам потянулся навстречу, но тут же дёрнулся, испугавшись, насколько это казалось естественным.  Он знал, что причиной этих ран являлась не просто детская глупость. Догадывался, что разрушающее поведение тянулось с ним и до этого момента, пока он скрывал всё за лёгкостью и сладкой улыбкой.  Иван всё ещё причинял себе боль.  А Лука, где-то глубоко внутри не хотел признавать это, пока взгляд не обжёгся о голые руки, иссечённые множеством свежих ран. Почему?  Он отшатнулся. Обрывки вчерашних воспоминаний ворвались в голову.  Алкоголь. Ужас в темноте салона машины. Чьи-то осторожные касания, расстегивающие рубашку. Воздух, который не получалось вдохнуть, и чужие руки, что обхватили его, распыляя лекарство в больные лёгкие.  Губы, которых хотел коснуться.  Лука ошарашено притронулся к своим губам, рассматривая умиротворённое лицо Ивана. Такое спокойное и безмятежное, такое — какого он не видел ещё никогда. Отчуждённый взгляд сам опустился к его губам: приоткрытым, чуть влажным, словно он только что провёл по ним языком. На них отпечаталось маленькое покраснение — та самая блядская ранка, из-за которой он сорвался вчера.  Теперь же на него вылили ведро холодной воды.  Как он мог говорить что-то подобное? Как смел, вот так трогать чужое лицо? Блядь, не просто чужое — это было лицо Ивана.  Почему внизу живота так болезненно крутило, когда он в полузабытье касался его губ? Это, блядь, не должно было быть настолько приятно.  Он резко вскочил, едва не рухнув на пол. Кровать заметно скрипнула, а внутри Луки всё похолодело. Медленно обернулся, подозрительно оглядывая Ивана, но тот всё ещё лежал с закрытыми глазами, сладко посапывая, будто ничего не произошло. Словно только один Лука так переживал, мучая себя своими же мыслями. Оно и ясно. А Ивану-то за что себя винить? Он всего лишь помог беспомощному дуралею, который даже не смог проследить за тем, что пьёт.  И всё же Лука задавался единственным вопросом.  В его памяти чётко вырисовывалась картина тёмноволосого парня с горящими от чего-то неясного глазами. Имя Луки, произнесённое дрожащим голосом, врезалось в голову. Что-то, что лишь изображало сопротивление, но явно не было им. А может, это лишь то, что сам Лука хотел видеть так отчаянно.  В воспоминаниях чужие щёки горели ярко-красным, а губы дрожали под синими пальцами, но он был рядом. Не пытался отстраниться.  Почему же?  Пустые глаза ещё некоторое время смотрели на то, как чужая грудь вздымалась. Очнувшись, Лука резко отвернулся, рыская взглядом по незнакомой комнате. Он подобрал ингалятор с прикроватной тумбочки и почти на цыпочках подошёл к дивану за своей сумкой.  Поневоле он снова обернулся к Ивану. В его взгляде сквозило едва заметное сожаление, хотелось взглянуть на его лицо в последний раз, прежде чем снова провести черту между ними.  Лука почти открыл дверь, когда взгляд зацепился за что-то до боли знакомое…   Шарф. Тёмно-синий, мать его, шарф.  Скорее всего, он и не обратил бы внимания на эту ткань, если бы на полочках не было бы так кристально чисто, будто здесь никто и не жил. Аккуратно сложенный, он покоился на середине стола — один-единственный среди тетрадок, ноутбука и прочих непримечательных вещей. Лука неосознанно застыл, всё ещё держась за ручку двери.  Его память возвращалась к тому самому послешкольному дождю, когда Иван, словно щенок, стоял под крышей школы, замерзая от холода, — в тот день, когда он наконец осознал, почему эти черты вызывают странное чувство дежавю. В миг, когда неосознанно позаботился о парне так же, как когда-то в детстве.  Неужели тот самый?  Мало того, что он сохранил его — эту ткань, «подаренную» больше года назад, она покоилась на слишком привычном, почти обыденном месте, словно это был повседневный предмет. Лука и сам не заметил, как оказался рядом со столом. Его пальцы потянулись к ткани, едва ощутимо проводя по ней. Он аккуратно развернул её и стал ощупывать, как в трансе. Очнулся лишь тогда, когда почувствовал лёгкий укол в фалангу и увидел капельку крови, стекающую по руке. Взгляд снова упал на ткань, на которой поблёскивала маленькая булавка. Лука не снимал её с момента покупки. Это действительно был его шарф.  Блондин больно закусил внутреннюю часть щеки, сверля взглядом тонкую нить крови.  Иван всё ещё хранил память о нём, тогда как он сам собирался стереть всё в одно мгновение.  Лука и не заметил, как снова подошёл к кровати. Его глаза вернулись к парню, чья грудь глубоко вздымалась, а губы были поджаты, словно он боролся с чем-то во сне. В груди опять что-то кольнуло. Сильнее, чем прежде, болезненнее, чем вчера.  Телефон рядом завибрировал. Лука с тревогой перевернул его, встречаясь со знакомой аватаркой и милой подписью «Тилл-и». Взгляд вмиг потемнел, он резко сжал телефон в руке. Ресницы ничего не подозревающего Ивана едва заметно вздрогнули. Рука осторожно коснулась чужой, разблокируя доступ отпечатком пальца. Не заходя в другие приложения, парень нажал на значок «KakaoTalk». Профиль высветился тут же.  Оформление не сразу привлекло взор: фото, на котором механично улыбался, странный статус и серый фон.  Лука зашёл в строку контактов, набирая номер телефона. Свой. Личный. Не тот, что он использовал официально, для школы и отца, а другой — давно забытый, больше никому не нужный. До этого момента.  Сердце билось непривычно быстро. Волнение было не таким, как в первый раз, когда он не задумываясь, шёл на авантюры ради собственного счастья. В разы хуже.  Когда ввёл номер даже не задумался о подписи имени. Ну… просто, формально, а как ещё? Глаза ненамеренно пробежались по списку контактов, застыв на самом первом. Первый в строке был некий «Лука» со снежинкой рядом. Погоди. Снежинка? Какого?.. Мрачная тень сгущалась на лице. Перед ним снова мелькнуло чужое «Тилл-и», и рядом холодное «Лука», принадлежащее ему. Тянуло ущипнуть Ивана за нос. Хотя, чего он вообще ждал? На губах дёрнулась злая усмешка.  Иван даже не подозревал что для Луки он — тонсэн, младший. И даже не представлял, что тот старше его на два года, всё это время с гордостью называя себя сонбэ. Лука же молча закатывал глаза. Никто не должен был знать, что он не ровесник остальным, но Ивану не было смысла врать. Он и так знал больше остальных.  Парень коварно хмыкнул, клацая пальцами по клавиатуре.  «Твой хён, Лука».  Не просто сбежал. Лука оставил что-то после себя, пересилил животный страх, жгучее недоверие, что прогрессировало с момента, когда ему пришлось перейти в новую школу. Страх, который лишь усиливался, накапливался от непонятной близости и тепла, что почувствовал вчера, когда почти обнимал другое тело. Жар пульсировал в животе, когда касался его губ. Когда чуть не…  Чёрт. Ну почему он продолжает вспоминать это?  Лука почти закрыл мессенджер, как внезапно пришло новое сообщение от особо назойливого контакта.  «Ты же в сети. Специально меня игнорируешь?» Светлые брови сузились на переносице.  — Что ему нужно в конце-то концов? Написывает ещё со вчера, — подумал он, почти смахивая сообщение, но задержался.  Лука медленно перевёл безжизненные глаза на Ивана. Растрёпанные чёрные пряди, спадающие на лоб. Глубокие шрамы, не скрытые ни под одной кофтой. Выпирающая ключица из-под майки.  Всё такое… беззащитное, откровенное, почти болезненно близкое.  Показывал ли он кому-нибудь такую свою уязвимую часть? Позволял ли кому-то так же прикасаться к себе, как Луке вчера? Разрешал ли он Тиллу трогать свои губы вот так?  Блондин ощутил, как челюсть скрипнула от напряжения. Неизвестное ранее, липкое чувство ползло где-то под кожей, нащупывая самую слабую точку. Злость? Или же ревность? Но… откуда ей взяться? Они с Иваном друг другу никто. Лишь одноклассники, которые едва помнят друг друга детьми. Лука не имел права испытывать эти чувства.  Всё это неправильно, так ужасно глупо и мелочно, да. Он знал это. Прекрасно знал. Но всё же…  До омерзения боялся.  Палец сам провёл вниз. «Удалить». Подтвердить. Как будто ничего и никогда не приходило.  На лице застыла ледяная улыбка, без капли радости во взгляде. Пока Лука мог прятаться в этой безопасной, уютной скорлупе, он делал это. Хотя прекрасно осознавал: рано или поздно она раздавит его изнутри.  В тот самый миг, словно что-то почувствовав, Иван едва заметно шелохнулся во сне и тихо, нечётко, сквозь сон промолвил:  — Лу… ка…  Возможно, в этом нечленораздельном шёпоте он и не узнал бы своё имя, но тогда оно прозвучало отчётливее любой ужасной мысли, застрявшей в голове. Сильнее, чем отрезвляющая пощёчина. Громче, чем вибрация от сообщений Тилла.  Лука замер, наконец придя в себя, а потом медленно опустил телефон рядом с подушкой и сел на пол у кровати.  Он не выдержал. Внезапно провёл пальцами по чужой щеке, коснулся лба, убрал волосы, спадавшие на глаза. Сначала неуверенно, потом грубо, словно пытался стереть эту дрожь, эту слабость и голос внутри, что шептал: «ты для него что-то значишь».  Страх тесно переплетался с теплом. Нельзя трогать его так, будто Луке это позволено, словно Иван был бы не против.  Прикасаться так, будто за этим не последует возмездие. Рука, покрытая мурашками, резко отдернулась. Лука поднялся с пола. Ему нужно уходить. Сейчас. Иначе он переступит грань — дойдёт до точки невозврата, к которой не готов. Он заметил свою одежду на спинке стула и чуть не хлопнул себя ладонью по лбу: он ведь едва не ушёл домой в его футболке… Блондин аккуратно сложил чужой шарф на место, потом переоделся в ванной, натянув на себя свежую рубашку с открытыми рукавами и не забыв надеть перчатки. Одежду Ивана он оставил там же, аккуратно сложив. Честно говоря, у него появилось неопределимое желание сжечь её. Наверняка она пропахла зловонным алкоголем, смешанным с потом… Что ж, не в его компетенции ставить стирку в чужом доме, как бы сильно ни хотелось не оставлять после себя таких следов. Парень тихонько выскользнул из ванной, проверяя наличие вещей в сумке, и взглянул на Ивана в последний раз. Казалось, его лицо ещё сильнее сморщилось, будто ему снилось что-то очень неприятное, однако Лука заставил себя не думать об этом. Он и так достаточно задержался — на его основном телефоне было несколько пропущенных звонков от старшего дворецкого и личного врача, который проверял его каждые выходные. Блядь, он совсем забыл об этом. Лука и так понимал, что скрыть своё исчезновение от отца будет невозможно, но теперь это добавит ещё больше проблем. На всё, что касалось его здоровья, этот жалкий человек реагировал слишком остро. И нет, это была не отцовская забота, о нет… Только горькое разочарование, печальное несоответствие его придуманным стандартам, которые он пытался восполнить полным контролем и изоляцией Луки от всего живого. Злость давно угасла, вместе с ней исчезло желание что-либо понимать. Осталась лишь беспомощность и груз вины, осевший где-то на дне его пустых ощущений.  Поправляя сумку, он почти бесшумно выскользнул на улицу, стараясь избежать столкновения с… родственниками Ивана? Если их вообще можно так назвать. Даже так Лука чувствовал чей-то пристальный, острый взгляд у себя на спине, когда закрывал входную дверь. Скорее всего, это была та женщина, которой брюнет явно шугался. Помимо сегодняшнего утра, Луке ещё никогда не доводилось видеть парня таким уязвимым, как вчера. Даже будучи в стельку пьяным, Лука не мог избавиться от ощущения крепких рук на своих плечах, которые незаметно сжимались всё сильнее и вздрагивали от каждого слова той женщины. Когда входная дверь наконец щёлкнула, Лука выдохнул, но ненадолго: перед ним встала преграда в виде огромного ограждения, через которое даже деревьев не было видно. Знакомая картина. Он ещё не успел смириться с тем, что сейчас придётся униженно просить домработницу открыть калитку, как она тут же бесшумно появилась перед ним. Он даже не услышал, как открылась входная дверь. Женщина, чьи глаза навязчиво оглядывали Луку, открыла калитку, не произнося ни слова. Он так же молча шагнул к выходу, почти переступив границу участка, когда чужой голос остановил его:  — Это не вы случайно забыли у господина коричневый шарф?  Лука застыл, медленно оборачиваясь к ней. — Коричневый? Разве он был не синим? — подумал он, слегка нахмурив брови.  И почему эта женщина интересуется такой мелочью? Разве не проще спросить об этом самого Ивана? Он уже почти открыл рот, чтобы переспросить, когда она вдруг мрачно улыбнулась и заправила волосы за ухо.  — Ох, не обращайте внимания. Этот ребёнок ещё с детства носился с ним… По привычке всегда говорю «коричневый». — Она тихо хихикнула, словно вспомнив что-то милое, но тут же посерьёзнела, чуть склоняя голову. — Раз вы… друг Ивана, я постараюсь сделать так, чтобы старший господин не узнал обо всём этом. Но впредь постарайтесь не вынуждать Ивана поступать подобным образом. Он послушный мальчик, и именно поэтому его наказывают за малейшие проступки.  Она закончила. Не дав опомниться, домработница захлопнула дверь прямо перед его носом.  Что это только что было? Какой-то мистический шарф, с которым он… с детства носился? Тот Иван, у которого было не больше трёх слов в запасе? Или она про того, который каким-то образом оказался в обеспеченной семье, судя по всему, даже не биологической. И что ещё за наказания? Неужели Ивану действительно достаётся от этого «старшего господина»? Тогда становится понятно, как он воспитал в себе такой стержень твёрдых безоговорочных топ десять в рейтинге и крепких социальных связей.  Лука машинально сжал пальцы в кулак. Придётся спросить. Или так же «ненавязчиво» ткнуть. Если он вообще ещё захочет смотреть ему в глаза. Только выйдя из чужого дома, Лука в полной мере ощутил горькие последствия вчерашнего «отдыха»: тошнота подкатывала к горлу, а в висках пульсировала тупая боль. И даже так ему приходилось держаться прямо, чтобы не выдать своё состояние перед остальными. Оказывается, имение Ивана располагалось очень близко к его — оба жили в благополучных районах. Как бы смешно это ни звучало, несмотря на то, что от дома брюнета до его было всего десять минут ходьбы, они никак не могли встретиться раньше, чем полтора года назад. Всё это время Лука учился в другом городе и даже жил на отдельном участке — с домработницами и врачами прилагающимися. Сначала отец думал, что, чем дальше упечёт его, тем меньше он будет вспоминать, но как же он заблуждался. Этот человек недооценил почти профессиональный интерес родственников и других «полезных знакомых» к Луке, который тоже вполне подошёл бы для эксплуатации, идеально вписывающийся в общепринятые стандарты.  Здоровье — единственное, что ещё удерживало отца от того, чтобы сдать его в шоу-бизнес, подписывая любые контракты вплоть до самых абсурдных и аморальных. Лука прикоснулся к ингалятору сквозь ткань сумки, но лишь досчитал до десяти, как его учили. Он стоял у порога огромного особняка, который должен был называть своим домом. Комната Ивана, в которой он провёл всего одну ночь, чувствовалась более уютной и безопасной, чем это место — скопление стыда и страха.  Он вошёл в дом, открывая дверь смарт-ключом, в нос ударил неприятный запах стерильности, почти такой же, как в больнице. Здесь всё существовало исключительно для других, всё создавалось лишь для поверхностной витрины. Даже сам Лука был одним из экспонатов своего отца. Или же, скорее, пятном на одном из трофеев? Он прошёл несколько шагов, когда услышал торопливую женскую поступь одной из молодых домработниц, которых только недавно сюда пристроили. — Добро пожаловать, господин, — глядя в пол, промолвила девушка. — Директор сказал, чтобы вы заглянули в кабинет, как только придёте. Лука только кивнул, не произнося ни слова. Абсолютно всё в этом доме было мёртвым, люди в том числе. Конечно же, сейчас его ждало что-то, о чём блондин не имел ни малейшего понятия, ведь за всю свою короткую жизнь он никогда не смел ослушаться отца настолько нагло. Только уловки, маленькие шалости, подпитанные призрачным желанием нормальной жизни, но не более. Это впервые, когда Лука ведёт себя настолько бесцеремонно, когда у отца не было и малейшего шанса на контроль. Он опасливо ступал на ступеньки одну за другой. Ощущения были те же, что и если бы он ступал по льду, который мог провалиться в любой момент: почти не страшно, но удушающе холодно. Коридор до кабинета казался слишком длинным. Хоть и ступал как можно тише, шаги в пустом пространстве звучали предательски отчётливо. Лука остановился перед массивной дверью, стараясь не издать ни звука. Рука повисла в воздухе, пальцы дрожали, но он сжал кулак и всё-таки постучал.  Даже если бы он просто стоял за дверью, не двигаясь, тот всё равно слышал бы гулкое биение его сердца. Таким был этот человек — Хеперу.  — Входи.  Холодность голоса уже давно не пугала, эхом оставляя после себя лишь пустоту. Лука не ослушался, молча приоткрыл дверь и ступил внутрь, не поднимая головы. На ватных ногах прошёл к дубовому столу, за которым и восседал его отец.  — Садись, — приказал он. Лука знал этот тон, но в голосе скрывалось что-то ещё. Незаметная, почти прозрачная агрессия.  Он, наконец поднял глаза на сына, отрываясь от ноутбука. И лучше бы не поднимал. Хеперу не был единственным, кто видел его бессилие. Не был единственным, кто выдёргивал наружу самые гнилые слабости, оголяя его чёрное, вязкое сердце, давно разбитое в осколки. Заставлял Луку самому смотреть на него — щупать пальцами и стыдиться дрожи, горячих капель, что скатывались по щекам. Был ещё один человек, способный разглядеть под бравадой высокомерия эту хрупкую уязвимость, что жила в глубинах его сути. Этот человек подсознательно понимал, куда надавить, чтобы Лука снова рассыпался по кускам. Но он никогда этим не пользовался. Никогда. По крайней мере — пока что. Именно поэтому рядом с ним в горле застревал ужас, вперемешку со странным облегчением. Хеперу же был другим. Он всегда пользовался знанием как лезвием, которому не требовалась заточка. Ему хватало просто улыбнуться, и этой улыбки было достаточно, чтобы напомнить, кто кого держит за горло. А Лука был слишком жалким. Он не мог сопротивляться и не видел смысла в обратном. Какой толк в бунте? У него не было шансов выжить в одиночку. Это соизмеримо с добровольной смертью. Вязкое ощущение зависимости и бессилия с годами давило всё сильнее. Когда-то чувства были острыми, на грани срыва, крика в пустой комнате, где единственным ответом был монотонный сигнал аппарата для мониторинга сердца. Теперь же не осталось ничего, кроме тишины и маленького, неполноценного, пустого осколка, что раньше называлось сердцем. — Где ты был? — голос звучал спокойно, почти обыденно. Он знал этот тон, но ещё не осознавал всей серьёзности ситуации, в которую попал. Блондин ощущал себя отрешённым от происходящего. Его мысли блуждали слишком далеко от этого кабинета, он невольно вспомнил место, в котором оказался по счастливой случайности, по неизмеримой глупости Ивана. Теперь, глядя в холодные глаза своего отца, то место казалось тёплым ветерком, нежными поцелуями в щёку, тенёчком под деревом среди жаркого солнца. Чужое имя вспыхнуло жаром в голове.  Никто и никогда не касался его тела так бережно. Не как больного, а как… значимого? Впервые кто-то сумел разглядеть его боль без цели, впервые он не слышал писк аппаратов, вместо них ощущая стук настоящего сердца, тепло живого тела под боком.  Может, всё это ложь, которую он сам себе придумал — больные выдумки, приторно-сладкий сон, спасение собственной головы. Лука даже так не хотел забывать. Безумно эгоистично боялся забыть. Ведь то тепло, мимолётная забота и нежность, подаренная Иваном — всё, что у него было. Потому что в тот миг, будучи слабым и наивным, будучи с ним — он почувствовал себя. Живым, слабым, больным. Таким, который мог беззаботно смеяться до хрипоты, без страха, что за этот смех накажут.  В надежде, что за этот смех не накажут.  Лука поднял глаза. Впервые за долгое время он посмотрел не покорно, не сломленно, с новым чувством внутри. Оно разрасталось и крепло, превращая эти призрачные ощущения в цель, не подлежащую сомнению.  Защитить. Защитить себя, свои чувства и воспоминания — какими бы бредовыми они ни были, какими бы наивными и жалкими не казались даже самому себе. В конце концов, какой смысл в существовании, в котором не было ничего? В котором каждое действие под прицелом, каждый вдох под контролем, в котором нет места для Луки.  При мысли, что Иван, даже его образ, может быть отобран этим человеком, сквозь пустоту просачивалось безудержное пламя. Он не мог допустить, чтобы этот хрупкий свет, впервые пробившийся сквозь его собственный мрак, был раздавлен. Место, где впервые не было страха, пусть и на мгновение.  — Где ты был? — повторил Хеперу ещё холоднее.  Глаза Луки встретились с глазами отца. Его взгляд был пустым, отчуждённым, точно таким же, как и у самого Луки. Это вызывало тошноту.  — Там, где вы не смогли меня найти, — кончики его губ приподнялись. — Обыскались, наверное. Всех на уши подняли?  Лука улыбнулся ещё ярче, когда заметил как перекосилось лицо напротив. На удивление, это было приятней, чем он ожидал.  Хеперу будто пародируя сына, также холодно улыбнулся самыми кончиками губ, опасно прищурив глаза.  — Вот оно как.  Лука не успел ничего осознать, когда картинка перед глазами оборвалась. Одним резким движением отец шагнул вперёд и ударил его кулаком в живот. Не слишком сильно, почти с ювелирной точностью. Знал, где будет больно, но не смертельно.  Воздух вышибло сразу. Лука согнулся пополам, сдавленно закашлялся, инстинктивно ухватился за живот. Грудь сжалась, как в тисках, невозможно вдохнуть. Руки дёрнулись за ингалятором, но застыли, когда он осознал, что за ним всё ещё наблюдают. Нельзя. Не при нём. Хеперу ухмыльнулся, глядя сверху вниз на беспомощного парня, осевшего на пол. — Один удар заставляет тебя валяться, как дохлого щенка. Ты бы сдох без меня уже через неделю. Все лекарства, лечение, даже твоё жалкое тело — всё не сломано лишь потому, что мне это нужно.  Он склонился ближе, произнося почти шёпотом: — Всё ещё хочешь строить из себя непонятно что? Продолжать верить, что тебе можно больше, чем позволено? — Он почти нежно провёл пальцами по блондинистым волосам, а потом резко сжал их, прижимая к книжному стеллажу. — Тогда вспомни, что всегда будешь ползти ко мне за спасением, как жалкое животное. Лука задыхался, всё сильнее сжимаясь, но не смел отвести взгляд. Смотрел с такой ненавистью, какой никогда себе не позволял. Не отталкивал мерзкое прикосновение, которое только и подчёркивало, что именно в нём имеет ценность. Он — животное, по мнению отца. И всё потому, что не такой, как остальные? Потому что, поневоле убив собственную мать, даже калекой не смог не родиться? Сука, это даже не смешно.  Но Хеперу лишь безразлично развернулся, отпуская его голову. Его не волновал Лука, лишь это безупречное лицо должно было оставаться чистым и нетронутым.  — Не проверяй прочность моего терпения. Через тридцать минут жду у машины.  И, хлопнув дверью, оставил его одного. Лука всё ещё держался за живот. Удар был не сильным, но даже такой выбивал из колеи, заставлял ползать на коленях. Болело не тело, а ярость, вгрызающаяся в сердце. Ненависть, из-за которой пальцы впивались в пол, а костяшки белели. Почему родился таким беспомощным? Почему ему приходилось терпеть эти унижения без возможности ответить за слова этого подонка? Будто создан, чтобы на него смотрели, как на обезьянку в клетке. Ведь именно так отец выращивал его, не так ли? Чтобы выгодно продать. Неважно как, кому всё равно сгодится этот Лука. Только мордашка симпатичная — всё, что осталось от того милого, невинного мальчишки. Лука приподнялся на локти, не позволяя себе рухнуть на пол ещё ниже. Эта конченная слабость так задевала его тонкое подобие гордости, что хотелось убить себя, переродиться в другом теле. И всё же, пусть даже на миг, это дрянное тело хоть кому-то было нужно.  И он не отдаст это никому.