Запретный плод

      — Вот взял бы ее номерок, — обиженно бормотал Хидейоши, точно читая нотации, на что Канеки в очередной раз устало закатил глаза, — и смог бы позвать на свидание. Она, должно быть, ждет!       Канеки мысленно взмолился небесам, не понимая, за что несет такое наказание, похожее на это. Еще с окончания той недели его неугомонный друг никак не прекращал проявлять свой зверский интерес к творящемуся между ним и Кисой — даже при том, что ничего не было.       — Ты идиот, Хиде, — он облокотился о спинку мягкого стула и кисло глянул в сторону надутого паренька.       Студентов некоторых факультетов попросили собраться тут, в большом актовом зале, находящемся при университете, по причине какого-то там предстоящего мероприятия. Кругом застыл пылкий шум от бесконечных разговоров ребят, и Канеки приходилось говорить чуть громче, чтобы Хиде расслышал:        — Я ведь уже говорил тебе.       — С таким настроем ни одна девчонка не захочет общаться с тобой, Канеки! — блондин слабо ударил того в плечо, явно оскорбленный столь отрешенным поведением, — Я знаю, она тебе понравилась!       — Она милая, — тихонько признавался он.       Несмотря на веселый и жизнерадостный темперамент Нагачики, Канеки все же оставался самым большим — и излишне влюбчивым — мечтателем, вечно пребывающим в сладких грезах, в отличие от друга-реалиста, и частенько надеялся на несбыточное.       Но сейчас все было по-другому. К сожалению, он не мог рассказать Хиде всю правду о себе, и объяснить, что он — гуль, а она — следователь. Им априори запрещено не то, чтобы гулять вместе, а даже разговаривать.       К тому же, у него уже был опыт свидания с девушкой, закончившегося самым наихудшим образом. И эта ошибка будет преследовать вплоть до самой смерти.       Вспоминая те деньки, Канеки понимаю, как легко было влюбить его в себя. Ранее никогда не окруженный женским вниманием, ему хватало одних девичьих глаз, направленных в мою сторону, чтобы почувствовать тот сладостный трепета от укола стрелы Амура.       И дело было не в самой Кисе — а в том, что он почувствовал себя значимым.       — Я даже не знаю ее толком, — пытаясь найти хоть какое-нибудь оправдание своего бездействия, неуверенно лепетал парень. — Мы виделись от силы ра... нет, два раза.       — Про любовь с первого взгляда слышал? — блондин подмигнул, словно это было нечто собой разумеющееся. Казалось, ему все нипочем.       Канеки нахмурился. Конечно же он слышал о любви с первого взгляда, и не раз.       Он прочитал так много книг за свою небольшую жизнь, и заметил, что практически все писатели восхищались таким прелестным и чистым явлением, как любовь с первого взгляда. Они искренне верили в нее и романтизировали везде, где только можно.       Он же относился к этому с легким трепетом и ноткой скептицизма.       Ризе приглянулась ему почти сразу же. Но... можно ли было это назвать любовью? Кен повидал много красивых девушек, но именно от одного взгляда Ризе в его животе распускался целый сад цветов. И все же обратил на нее внимание лишь из-за книги — его любимой книги — которую она постоянно читала. Если бы иная другая девушка оказалась на месте Ризы, вызвала бы она в нем столько же чувств?       — К тому же, — рисуя узоры на коленях, говорил Кен, — она занята работой. Думаю, ей не до меня.       И сделал такое предположение неспроста. Он основывался на том, что в CCG творился полный хаос в связи с недавним нападением «Кролика» на следователей и смертью одного из них. После этого прошла неделя, в течение которой Киса не появлялась в Антейку.       — Но время для свидания нашла же.       — Не было никакого свидания! Да и согласилась она из-за тебя.       — Ага, поэтому, когда я не пришел, попросила тебя прогуляться с ней.       Их разговор прервал внезапно поднявшийся на сцену ректор, в сторону которого устремились все взгляды. Он начал свою монотонную речь. Канеки, признаться честно, прослушал первую часть монолога, однако отчетливо услышал его конец — у него аж перехватило дыхание:       —...и в связи с этим университет Камии решили посетить наши герои, следователи CCG, и рассказать вам немного о своей непростой профессии.       Он демонстративно похлопал в ладоши с ноткой агрессии, дабы студенты подхватили и повторили следом. Так оно и случилось: зал был переполнен аплодисментами, когда на сцену вышли люди в белых блестящих плащах — Кен был взволнован.       И нет, вовсе не тем, что, будучи гулем, оказался в опасной ситуации — честно говоря, он об этом даже не подумал — а тем, что здесь может оказаться она. Но Кен снова потряс головой. Ему пора перестать мечтать о том, о сем, и начать мыслить здраво.       Вероятность того, что она будет здесь, именно в этот день, когда он тут, была слишком мала. И вообще, что с того? Он в любом случае не стал бы подходить к ней и... и что? Здороваться?       Из будоражащих мыслей его вывел дружеский толчок Хиде в плечо.       — Сама судьба вас сводит, — хихикнул он, и щеки Канеки покрылись незаметным румянцем.       Его взгляд переметнулся в центр зала и он увидел Кису. Желудок странно сводило, но Кен старался игнорировать на удивление приятный дискомфорт, скидывая все на привычное волнение.       Киса выглядела так же, будто никакой недели и в помине не было. Единственное, может, более раздраженное выражение лица, чем обычно, но остальное все как и прежде. Ее белесые волосы были собраны в неопрятный высокий хвост, а золотистого цвета глаза поблескивали на свету. Она держалась прямо, чуть вздернув подбородок. Рядом с ней стоял высокий мужчина в возрасте, с вытянутыми глазами и круглой формой лица.       И еще парочка мужчин-следователей, которые толкали душераздирающую речь об их героизме и так далее. Они подробно рассказывали о своей деятельности и говорили, что пополнение их рядов — возможность спокойно спать для нового растущего поколения.       Затем микрофон передали Кисе — точнее, тот мужчина что-то шепнул ей на ушко, от чего она едко искривила губы. Он насильно заставил девушку взять прибор в руки.       Кису же Канеки сосредоточенно и внимательно слушал. Она говорила не так уверенно, как остальные, но гораздо проще, так, что ее речь легче и лучше воспринималась студентами.       — Если там такие милашки, — услышал он вдруг за спиной чьи-то перешептывания, — то я не против стать следователем!       Затем последовал бесячий смех и Кен нахмурился.       — В общем, мы будем рады, если в вашей голове хоть что-то отложится из сегодняшнего мероприятия, — как-то излишне резко закончила она свое и без того короткое представление, впихивая микрофон другому следователю. Мимо глаз также не прошло то, как мужчина отдернул ее за руку и помрачнел, прыснув ей что-то ядовитое.       Как бы Кен не надеялся, Киса не замечала его. Парню хотелось искренне верить в то, что дело было в многочисленности студентов, наполнявших зал, и она по чистой случайности не увидела его.       И чуть позже, когда мероприятие подошло к концу и молодых людей попросили вернуться к прерванным занятиям, Нагачика подхватил ошеломленного друга под мышку.       — Пошли! — он потянул застывшего на месте Кена в сторону скопления следователей, — Поздороваемся хоть.       — Поздороваемся? — растерянно повторил тот, нервно бегая глазами туда-сюда, — Н-но зачем?       — Как зачем? Мы ведь друзья, — и чуть тише добавил:       — Преподаватели увидят, что мы с ними на связи и, может, будут задавать чуть меньше домашки.       Он снова хихикнул, от чего уголки губ Канеки невольно приподнялись. Хиде был крайне умным и сообразительным человеком, но любил дурачиться, поднимая тем самым ему настроение своей по-детски наивной беспечностью.       — Но...       Но его попытки остановить вспыхнувшего друга оказались безрезультатными, ибо тот был непреклонен.       С каждым шагом сердце стучало быстрее. Волнение смешалось со страхом — Кен пребывал в неописуемом замешательстве. Разве это то, чем должен заниматься гуль в присутствии следователей?       Он вспомнил о Нишио-семпае и был уверен, что тот унес свои ноги отсюда как можно быстрее. Впрочем, сделал правильно.       Пути назад не было.       — Киса-сан! — громко завопил бодрый Хиде, размахивая руками для большего привлечения внимания. Порой возникало ощущение, что Хиде не заботит абсолютно ничто в этом мире, и Кен задавался вопросом: как ему удается так стоически относится ко всему? Ему всегда хотелось уметь так же.       Все следователи, которые ранее разговаривали с ректором и кем-то еще из руководства, внезапно повернулись. Кену стало неимоверно стыдно, его поглотило желание провалиться сквозь землю.       Однако радостная улыбка, вспыхнувшая на лице Кисы, кое как успокоила.       — Канеки! — несмотря на то, что первым заговорил именно Нагачика, Киса все же сначала заметила именно его, — На...       — Нагачика, — без капли обиды мило напомнил светловолосый юноша, заметив, что девушке не без труда удается вспомнить его фамилию.       — Точно, — она виновато вскинула брови, — прости.       — Все в порядке!       Ханахиме собиралась уже отойти от следователей, вернувшихся к прерванному разговору, пока ее не остановил один из них, не сводящий с ребят, незнакомцев, настороженный взгляд.       — Кто это? — хрипло произнес озадаченный мужчина, прежде чем Киса подошла к нам.       — Знакомые, — только и ответила она, даже не посмотрев в его сторону.       — Привет, — стеснительно наконец поздоровался и сам Кен, чувствуя, что должен перестать молчать как столб и да что-то сказать.       — Я не знала, что вы здесь учитесь, — сменив интонацию обратно на более оживленную, восторженно тараторила Киса.       — А то! Один из лучших университетов Японии, между прочим, — величаво хвастался Нагачика, вызывая еще больший смех у девушки.       — Поняла-поняла, — похоже, она действительно была рада их видеть здесь — ее и без того светящиеся глаза, то и дело, искрились пуще прежнего. — Как ваши дела?       — Все нормально, — отвечал не без смущения взволнованный встречей Канеки. — Как сама? Ты... не приходила в Антейку.       Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что он имею в виду.       — Я была занята, и... — она немного погрустнела, и Кен почувствовал укол совести в груди. Вот кто тянул его за язык? — много чего произошло.       — Не грусти, Киса-сан, — встрянул жизнерадостный Хиде, — улыбка идет тебе гораздо больше!       И она вновь улыбнулась. Канеки завидовал необычайной способности своего лучшего друга — уметь поднять настроение всем и каждому.       — Ты вот что скажи: понравился наш университет? Здесь столько всего!       — Я не полностью осмотрела его, но пока что да, — честно призналась она, потирая ладошки.       Хиде гордо вскинул подбородок так, будто он собственными руками построил данный университет и был доволен похвалой.       — Кстати, чуть не забыл, — вдруг звонко воскликнул он снова, чуть не оглушив своих собеседников, — У нас есть каток! Ты была там? Канеки говорил, ты любишь кататься на коньках.       Она ненароком посмотрела в сторону брюнета. Тот в эту же секунду залился алой краской — зачем Хиде это сказал? Киса, должно быть, теперь думает, что они за спиной обсуждают ее.       — Правда? — но не заметить внезапную отраду, расплывшуюся у нее на лице, было непросто.       Хиде закивал головой, пока Кен, переступая с ноги на ногу, молчал.       — Но... в одиночку кататься не так уж и весело, — меланхолично поделилась она, явно борясь с желанием посетить лед.       Ее взгляд опустился, а Канеки недоуменно глянул на хитрого Хиде, не к месту закрывшему своей неустанный рот. И, похоже, специально: он прекрасно знал, что излишне добрый Канеки не сможет промолчать в такой горький для нее момент, от чего и решил ехидно замолкнуть.       — М-мы можем сходить с тобой, если хочешь, — как-то неуверенно сорвалось с его губ.       — Ой, я не смогу, — скороспело защебетал Хиде, создавая имитацию того, что он беспредельно занят и следит за временем, вечно поглядывая на экран мобильника, — у меня очень важная контрольная.       — А твои занятия, Канеки? — обеспокоено взвыла девушка, скрещивая руки на груди, — Я не хочу отвлекать тебя.       — Нет-нет! У меня всего одна лекция, и то не особо важная, — и он соврал. На самом деле его ждал очень важный семинар, к которому он прекрасно подготовился. Кену было просто необходимо посетить его, потому что, в связи с последними событиями, у него имелось немалое количество пропусков, которые в той или иной мере пагубно влияли на грядущие экзамены.       Но как он мог отказать взбудораженной Кисе, когда она с такой искренней надеждой смотрела на меня?       Киса в эту же секунду загорелась, точно солнце выглянуло из-за туч, и оставалось непонятно: она так счастлива из-за его компании или же из-за возможности покататься на коньках? Ему, честно говоря, хотелось верить в первое, но он прекрасно осознавал, что второе — наиболее вероятно.       Киса протараторила что-то неразборчивое на одном дыхании и помчалась в сторону своих коллег, видимо, предупреждая их о своем временном отсутствии.       — Если будешь так пялиться, — шепнул Хиде, — будешь смущать ее.       — Я не... — зардевшись, Кен принялся было оправдываться, пока нечаянно не услышал разговор голубей.       — Тебе на работе заняться нечем? — раздраженно плюнул тот мужчина.       Девушка отошла от него, направляясь в нашу сторону, напоследок кинув едкое:       — Я не под твоим руководством.       Мне стало не по себе от их холодного, проникающего под кожу лезвием разговора. Похоже, между ними были натянутые отношения, ибо каждый раз, вступая в диалог, они что-то да острое бросали друг в друга.       — А кто это? — любопытно вопрошал Нагачика.       — Отец, — от услышанного ребята не на шутку подивились, нервно переглядываясь.       По крайней мере, для меня отец всегда ассоциировался с чем-то родным, добрым, приятным — сейчас же виделось обратное. И крупинка грусти проросла в моем сердце, когда я подумал о том, что могло такого произойти между ними двумя, раз у них сложились такие ужасные взаимоотношения.       Нагачика попрощался с ними около пяти минут назад, проводив вплоть до двери здания.       Он ехидно подмигнул другу. А тот в свою очередь искренне понадеялся на то, что Киса не заметила столь неуместный жест.       Они прошли внутрь, оставшись наедине — и снова волнение накрыло застенчивого парня. Киса была немного отвлечена предстоящим, очарованная сказочной красотой катка, который был большии и идеально гладким. Он не был ничем обрамлен, лишь невысокими ограждениями молочно-белого цвета. Высочайшие стены здания были украшены художественными панно, изображающими зимние пейзажи.       Здесь было не особо людно: лишь несколько человек катались на льду.       Они молча взяли коньки подходящего размера, которые отдала работница, и присели на деревянную скамеечку, дабы надеть снежную обувь.       И в этот момент Канеки охватила бешеная паника. Все эти пять минут он, как полный дурак, пытался справиться с одним коньком, но тщетно. У него вообще плохо получалось завязывать даже обычные шнурки, а здесь нужно было сделать все предельно правильно, дабы не рухнуть при первом же соприкосновении со льдом.       Ему стало так стыдно за свое незнание: он, конечно, не винил себя за это, но не знал, что дальше делать. А что подумает Киса?       Рука машинально потянулась к карману брюк, чтобы достать телефон и незаметно просмотреть инструкцию того, как это делается — но он почувствовал там пустоту и мысленно хлопнул себя по лбу. Он ведь оставил свои вещи в шкафчике при входе сюда.       Кен сидел на краю скамейки, низко опустив голову, желая утонуть в воротнике своей рубашки. Руки дрожали, а шнурки никак не хотели слушаться. Вроде бы простая задача — завязать их — но он не мог. То ли от незнания, то ли от ее шагов, приближающихся с каждым секундным ударом сердца.       Он боялся поднять глаза.       Не из страха перед ней. А перед тем, что она увидит, какой он — слабый, нелепый, неуклюжий. Кто-то, кто не может справиться даже с мелочами. Он чувствовал себя шестилетним ребенком, который стоит перед школьной доской и не может ответить ни на один вопрос. Униженный своим собственным телом.       И тут он услышал ее голос.       — Ты не закончил? — похоже, вмиг управившаяся с легкой, по ее мнению, задачей, Киса наконец обратила внимание на долгую возню парня и немного вскинула брови. Взгляд переметнулся на его неопрятно перевязанные шнурки, и он почувствовал, как внутри все трескается от вспыхнувшего стеснения.       — Я... почти... — сорвались отчаянные потуги с его уст, на что недоумевающая девушка — этого он точно не ожидал — нежно улыбнулась. Похоже, Кен не вызвал у нее ни капли агрессии, а наоборот умилил.       Пока он размышлял на тему того, как человек может быть настолько добрым, он и не заметил, как Киса выскользнула из своей обуви и мимолетно очутилась возле него.       Щеки парня порозовели со скоростью света, когда она присела на колени подле его ног и, ничего не говоря, принялась завязывать шнурки.       — Киса-сан, н-не... — полушепотом молвил Кен, строптиво борясь с алой краской на лице. Язык заплетался от смущения: ему еще никто не завязывал шнурки, и уж тем более представитель женского пола. Ее пальцы были теплыми, заботливыми.       Как... у нее.       Он давно не вспоминал ее. Ее руки. Как она гладила по голове, когда он боялся темноты. Как поправляла шарф перед выходом, завязывала шнурки, целовала в лоб. Это было так давно, что казалось — не с ним, а с тем другим мальчиком, с кем-то, кто заслуживал любви.       Люди в лучшем случае терпели его. В худшем — просто не замечали.       А теперь девушка, которую он почти не знаю, стоит на коленях и заботится обо мне, будто он важен.       Канеки не мог дышать; его точно насильно обнажили, открыли старый, заросший шрам, и вот на него светит солнце, но он не знает — от боли это жжет или от тепла.       — Ой, перестань, — прервав возгласы, дружески усмехнулась Ханахиме, на долю секунды встретившись с его горящими глазами, — мне не запарно.       Кен сглотнул, но даже это ныне казалось чрезвычайно сложным. Еще чуть-чуть и он забудет, как правильно дышать.       И краем взгляда поймал ее выражение лица. Она была сосредоточена на шнурках, не на его смущении. Что-то защемило внутри, мелкое, почти болезненное, сердце забылось и дернулось навстречу.       Кен резко отвел взгляд, не мог больше на нее смотреть. Не потому что не хотел, а потому что боялся: если он задержится, то позволю себе в это поверить.       Девушка плотно затянула шнурки в области носка и поспешно спросила:       — Не сильно давит?       — Н-нет, — говорить все еще было тяжело.       Незаметно кивнув, она повторила те же действия на месте голенища обуви, зашнуровав здесь уже более слабо.       — Удобно?       Кен кивнул, подвигав пяткой. И действительно, обувь при правильной шнуровке оказалась беспредельно удобной.       Затем рука переметнулась к другой лодыжке. Ее прикосновение, пускай и через ткань тонких носков, ощущалось необычайно легко и невесомо. Она делала все неимоверно нежно, аккуратно, еле заметно.       Кен помог ей, смущенно просунув ногу в коньки. Наблюдать за сосредоточенной Кисой было одним удовольствием. Его сердце билось быстрее от одного лишь взгляда ее полных заботы глаз — в груди внезапно кольнуло что-то такое странное, инородное, но безмерно приятное.       Интересно, стали бы другие девушки прикасаться к его ногам?       Кажется, Кен начал переходить запретную грань и поспешно вскинул голову, пытаясь отвлечься от неловких лезущих мыслей. Набрав в легкие побольше воздуха, постарался отсудиться.       — Все, — гордо заявила девушка и быстренько справилась со своей обувью в том числе, причем во второй раз.       Ходить по земле было просто. Она тверда, предсказуема. А лед... едва коньки Кена коснулись его гладкой поверхности, как тут же потерял равновесие. Все внутри сжалось. Инстинктивно он вцепился в ближайшие перила, издав неловкий, почти жалобный писа. Если бы он мог видеть себя со стороны — наверняка выглядел жалко. Неуклюжий, сгорбленный, вцепившийся в опору, как утопающий в спасательный круг. И в этот момент поднял глаза — она... она двигалась, будто вовсе не касалась льда.       Каждое ее движение было легким, воздушным. Ни капли напряжения — только гармония. Свободная, как птица. Грациозная, как танец ветра. Канеки не мог оторвать взгляда. Как можно так уверенно кататься и при этом выглядеть столь... изящно? Он застыл. Никогда не думал, что наблюдать за чьим-то катанием может вызывать такое восхищение.       — Канеки? — ее голос выдернул из ступора. Звонкий, радостный, с детским огоньком. В ее глазах горела жизнь. Она была так счастлива. Так искренне, чисто счастлива... Ему не хотелось нарушать эту идиллию.       — А? — сглотнул он, чувствуя, что горло вдруг пересохло. — Я сейчас... разогреваюсь. Не обращай внимания.       И попытался улыбнуться — по крайней мере, изобразить нечто похожее — но руки все еще сжимали перила, как будто от этого зависела жизнь.       Киса рассмеялась — легко, непринужденно — и прокатилась к нему. Даже ее строгая прямая юбка, казалось, не мешала ей двигаться. Она просто контролировала все свое тело.       — Давай руку, — предложила она, подойдя почти вплотную.       Кен замер. Сердце бешено забилось, захотело вырваться наружу. Кен чувствовал, как оно стучит в ушах, в горле, в пальцах.       — Киса-сан, ты не должна т...       — Я не отпущу тебя, — вдруг сказала она.       Он поднял глаза. Киса смотрела на него так... ласково. Как будто это было клятвой. Как будто в этом было нечто большее, чем просто поддержка на льду.       Его дыхание сбилось. Эти слова — «Я не отпущу тебя» — будто что-то включили внутри. Что-то древнее, забытое. Он... не помнит, когда в последний раз слышал, что кто-то хочет его удержать.       — Н-не в этом дело...       — Тогда в чем ?       Он не ответил, лишь выдохнул. Если честно, Канеки и сам не знал, как объяснить. Он не привык, что кто-то держит его. Что… кто-то заботится. Но отдался этому моменту, протянул ей руку — дрожащую, как и все внутри. Ее ладонь была теплой, живой, нежной. И Канеки понял, как сильно этого ему не хватало.       Киса резко отъехала назад, увлекая парня за собой. Он катился — или, вернее, тащился — сгорбленный, как мешок костей, не осмеливаясь выпрямиться. А Киса все смотрела на него, не отрывая взгляда.       — Канеки, выпрями спину, — с забавой в голосе произнесла она, возвращая того в реальность.       — Но... я упаду, — пробормотал он, глядя под ноги, на холодную, блестящую гладь льда и уже представляя, как больно будет удариться.       — Не упадешь. Я же держу тебя.       «Если я и начну падать, то ты точно не удержишь меня», — неистово захотелось добавить ему, однако решил оставить данное замечание в мыслях.       Да, Кен был излишне худощавым, а она, в отличие от него, более жилистой, атлетичной — но все же он был выше, крупнее и, соответственно, тяжелее.       Тем не менее, Канеки сделал так, как было сказано: через усилия выпрямился. Она улыбнулась.       — Теперь согни колени. И отталкивайся ногами, в стороны. Я держу.       — Не думаю, что это хорошая идея.       Но все же сделал, как она сказала. Колени дрожали, но тело постепенно слушалось. Канеки скользил, не сам, конечно, но все же. А она держала и не отпускала.       — Молодец! — радостно похвалила Киса, пока он поспешно прижимал голову к плечам, мечтая скрыться от нахлынувшего смущения.       Почему-то Кен почувствовал, будто она хвалит не за кривые попытки на льду... а его самого. Целиком. Просто за то, что он есть. За то, что старается. За то, что не сдался.       И его будто ударило молнией. Когда Канеки в последний раз хвалили?       Он сжал зубы и кивнул. Это было страшно — но он хотел попробовать. Хотел поверить, что сможет. Киса медленно отпустила его руки. И он... не упал.       Он катился сам.       — У меня получилось! — закричал Кен, не веря. Сердце взмыло в грудной клетке. Он размахивал руками от восторга... и, конечно же, тут же упал назад, на пятую точку. Было больно, но весело.       Киса мгновенно подлетела к нему и присела рядом. Она еле сдерживалась, чтобы не рассмеяться.       — Не ушибся?       Канеки похлопал ресницами... а потом засмеялся. По-настоящему. Не потому что было смешно — а потому что было хорошо.       Вдруг вспомнился Хиде — он бы сейчас пошутил, как всегда. Жаль, его здесь не было. Зато была она.       Киса хихикнула, глядя на него. Лед под ними блестел, и, казалось, само время застыло. В этом катке, в этом моменте, в этих ее глазах. Все остальное исчезло.       Было так весело: Кен наконец перестал чувствовать скованность и смущение после того неудачного приземления — скорее раскрепощенный, нежели застенчивый, он действительно наслаждался моментом. Киса терпеливо, несмотря на всю трудность из-за моего невежества, помогала кататься, получая от этого неимоверное удовольствие в том числе.       И в тот момент он понял, что... не чувствует себя лишним. Не чувствует себя обузой.       Он нужен? Кому-то нужен.       Он такой живой.       Но всему хорошему, как это часто случается, приходит конец. Канеки вдруг почувствовал этот соблазнительный запах еды, разыгрывающий аппетит. Жутко теплый, будто кто-то вытащил его прямо из памяти о человечности. Он замер, как приговоренный, осознав, что этот запах — ее.       Нет, нет, только не сейчас.       Канеки ощутил, как что-то хищное внутри него проснулось. Левый глаз защипало — он знал, какуган активировался, несмотря на то что был прикрыт белой повязкой. Ему стало тяжело дышать. Мир вокруг будто сжался до одной точки, и этой точкой была она. Он машинально огляделся в поисках чего угодно, что помогло бы отвлечься, спастись, подавить голод...       Бесполезно.       Она кружила вокруг на коньках, смеясь, смеясь со ним, наслаждаясь моментом, в то время как он уже скатывался в яму.       Почему именно рядом с ней это случается чаще всего?       Когда он бывает рядом с другими людьми — Хиде, прохожими, студентами — да, он тоже чувствую голод, но может его контролировать. Голод как фоновый шум — неприятный, но терпимый.       А рядом с Кисой... это безумие. Настоящее, всепоглощающее безумие. Немного поразмыслив, Кен предположил, что Киса немного вспотела и от того ее запах заметно усилился.       Канеки чувствовал, как из него вылезают самые отвратительные мысли.       Может... съесть ее? Просто кусочек. Никто ведь не узнает. Он голоден. А она — рядом, как будто сама судьба поднесла ее на блюде. Это же шанс...       С такими мыслями Кен чувствовал, как мерзость поднимается ко рту. Он ненавидел себя. Каждый раз, когда он думал о ней, одновременно хотел ее съесть.       Как можно так низко пасть?       Киса посмотрела на меня, уловив перемену в моем лице. В ее голосе не было страха — только осторожность, мягкость.       — Ты все правильно делаешь, — произнесла она, и ее слова врезались ему прямо в грудь.       Она ничего не понимает. Она не должна быть доброй со ним. Она не должна приближаться.       Канеки сжал зубы до боли, чтобы не дать челюсти дрогнуть. Потому что если она дернется — он может...       Нет. Не смей.       — Ты устал? — ее голос пробился сквозь звон в ушах. Он кивнул. Что еще он мог? Он боялся даже открыть рот — вдруг это будет не голос, а рычание?       Его тело словно замерло в агонии. Стоять на коньках казалось нереальным подвигом.       Киса обеспокоено подкатила ближе. Кен весь напрягся, когда ее пальцы легли на его плечо — легонько, почти робко.       Он дернулся. Это прикосновение могло стать толчком.       — Глаз болит? — спросила девушка, заметив, что он сжимает лоб и закрывает левую часть лица.       Да, сказать, что это глаз. Это же правда. Отчасти.       Он кивнул, не в силах говорить. Мир плыл. Его жажда выла в голове, как дикий зверь. Он должен что-то сделать, иначе...       — Тебе принести попить?       В глазах вспыхнул свет.       — Воды, — выдавил Кен, его голос был чужим, надтреснутым.       — Может, кофе? Ты побледнел, — она сама нашла лучший ответ. Единственное, что может хоть как-то унять этот звериный голод. Он поспешно кивнул.       Киса сорвалась с места, быстро сбросила коньки и побежала к выходу, где стояли автоматы.       Когда она отдалилась, Кен заново вдохнул. Сел на скамейку, глубоко, с силой втягивая воздух — приторный запах растворился, давление спало.       Почему это всегда с ней происходит? Почему ее запах вызывает у него такую реакцию? Почему именно ее он так хочет... съесть?       В груди поднялась волна стыда. Кен испортил все. Они так хорошо проводили время. Она смеялась, шутила, каталась вокруг него. И все было бы прекрасно, если бы не его мерзкая натура.       Когда Киса вернулась, в руках у нее дымился стаканчик. Она осторожно подошла, и я, уже немного придя в себя, с неловкой благодарностью принял кофе.       — Спасибо, — прошептал парень, стараясь не смотреть ей в глаза.       И немного отпил кофе. Отвратительный вкус дешевого напитка, но... спасал.       Она села рядом. Запах снова потянулся к нему — влекущий, домашний, как воспоминание о маминых гамбургерах. Он сглотнул и сделал еще один глоток.       Кофе притуплял чувства. Кен мог думать, мог снова быть собой.       Он пил быстро, со страхом, что голод снова обрушится на него, если замедлится хоть на мгновение.       — Канеки, — ее осторожный, тихий голос вырвал из молчания. — Это... из-за глаза?       Он машинально коснулся повязки. Да, глаз. Это правдоподобно.       — Д-да, — прохрипел, — иногда... бывает.       — Что-то серьезное?       Кен не знал, что сказать. Слова застряли где-то в горле.       Она смутилась.       — Прости. Мне не стоило...       — Нет, все в порядке, — поспешно перебил он ее. Пусть думает, что все нормально. Ему хватило ее страха — не к нему, а за него.       Она улыбнулась. Кен же хотел исчезнуть и раствориться в воздухе.       И тут снова телефон завибрировал, как будто пытался напомнить ей о настоящей жизни, из которой они оба ненадолго выпали. Канеки заметил, как она с досадой отключила вызов. Она не хотела, чтобы этот момент прерывался.       И это было... приятно.       — Тебя отвезти домой? — спросила она.       Тот покачал головой.       — Нет, мне уже лучше.       Она нахмурилась, глядя на экран.       — Уверен?       — Да. Извини за это, Киса-сан...       — Ты шутишь? — она вдруг рассмеялась, — Я давно так не веселилась!       Кен покраснел.       Она поднялась и отряхнулась.       — Я тогда пойду. Мне нужно на базу.       — Я тоже пойду, — застенчиво прощебетал он.       Они простились. Киса уже почти дошла до выхода, когда внутри парня что-то оборвалось.       А если Киса решит, что он не заинтересован?       Мысли путались, а она почти покинула здание.       Он не должен.       Не должен.       Не должен…       Он прикусил нижнюю губу до крови, чтобы случайно не окликнуть Кису. Он не может позволить себе быть безрассудным. Больше нет.

***

      Когда Канеки вернулся в Антейку, переоделся и взял в руки привычный блокнот, его не покидало неприятное ощущение. Оно тлело где-то в груди с самого утра, но теперь, после всего, что произошло на катке, Канеки понял: пора. Пора спросить. Пора перестать мучиться в одиночку. И, наверное, единственный, к кому он может обратиться — это Йошимура.       Канеки надеялся... Нет, отчаянно жаждал, чтобы шеф помог ему понять, что со ним не так. Может, он знает способ, как сдерживать себя. Может, он скажет, что все это — временно. Или, что Кен… не чудовище.       Он не стал рассказывать обо всем Тоуке, которая очень боялась быть раскрытой — Канеки предполагал, что это результат травмы из прошлого. Правда, он видел, как Тоука относится к своей подруге и как дорожит ею. И возможно... Нет. Уж точно не сейчас.       Тоука и так смотрела на него как на ошибку природы, как на слабость в их системе. А если узнает еще и это — начнет требовать, чтобы оборвал все свои человеческие связи.       В кафе было тихо, всего пара клиентов. Энджи с Ирими были заняты на кухне, Тоука ушла пораньше. Кен поставил перед посетительницей чашку кофе и взглянул на стойку. Йошимура как раз заканчивал готовить еще один напиток и парень невольно задержал на нем взгляд. В его движениях было столько уюта, столько терпения, какого-то мудрого спокойствия, которого ему сейчас не хватало как воздуха. Кен завидовал клиенту, которому он подавал этот напиток. Завидовал глупо, по-детски — будто этот кофе нес в себе ответ на все его вопросы.       Канеки уже протирал кружки за стойкой, время от времени поглядывая на управляющего, словно его присутствие могло как-то удержать в нем все то, что медленно, но верно рвалось наружу.       — Тебя что-то беспокоит, Канеки-кун? — голос Йошимуры оказался мягким, как и всегда. Он знал. Конечно, знал. Он всегда замечал, когда с ним что-то не так.       Внутри него что-то дрогнуло — то ли от облегчения, то ли от страха.       Кен сглотнул и осторожно посмотрел в его сторону, боясь, что он вдруг увидит в нем то, чего сам пытался не замечать.       — Шеф, я хотел спросить у вас... кое-что, — выдавил брюнет, стараясь говорить как можно тише, чтобы их никто не услышал.       Управляющий приблизился и этого оказалось достаточно, чтобы тот смог продолжить.       — Обычно я... справляюсь. Голод терпимый. Я его контролирую, — начал он, опуская взгляд, чтобы не видеть, как шеф на него смотрит. — Но рядом с одним человеком... все меняется. Я не узнаю себя.       Его пальцы дрожали, сжимая полотенце. Горло сдавило, как будто в нем застрял ком.       — Ты хочешь съесть этого человека? — напрямую спросил так, будто это было чем-то из ряда нормальных вещей. Ах да, он ведь гуль — так оно и есть.       Парень опустил голову еще ниже. Не потому, что было стыдно. Нет... он стыдился самого своего существования. Того, что позволяет себе быть рядом с ней, что продолжает улыбаться ей, принимать заботу, обманывать, что внутри — голод, способный уничтожить все, к чему он прикасается.       Канеки не мог ответить, не мог даже кивнуть. Все, что чувствовал — это тошнотворная вина, чернильная, почти физическая.       Йошимура, заметив, как он застыл, кашлянул и спокойно продолжил:       — Я понял тебя, Канеки-кун.       Тот приподнял на него глаза. Они, должно быть, были разбитыми.       — Понимаешь, у гулей, как и у людей, есть свои вкусы. Предпочтения.       Кен растерянно моргнул. Что?.. К чему он ведет?       — Видимо, вкус того человека тебе особенно пришелся по душе, — аккуратно пояснил он.       Вкус...       Ее вкус.       Это ударило по Кену сильнее, чем ожидалось. Выходит, все, что он чувствует к ней — это реакция его тела на ее запах, на ее мясо? Он... он просто хочет съесть ее?       Канеки зажмурился. Мир словно чуть покачнулся. Ему стало по-настоящему плохо, это было отвратительно, он был отвратителен. Он почувствовал себя чудовищем, паразитом. Тварью, способной предать любое чувство ради утоления собственного желания. Это было даже не желание — это был инстинкт, такой примитивный, неуправляемый.       — Тебе нужно быть осторожным, — сказал Йошимура с некой опаской. — Особенно, если ты не хочешь навредить своим близким.       — Вы думаете... я не смогу сдержаться? — растерянно прошептал он. Его сердце неистово сжалось, ведь это было самым страшным. Не то, что голоден, а то, что может не справиться, что в какой-то момент потеряет контроль и сделает непоправимое.       — Это не значит, что ты плохой человек, Канеки-кун, — сказал он. — Просто теперь все иначе.       Шеф положил ладонь ему на плечо. Это был жест, в котором не было ни капли жалости, только понимание и принятие.       И все же внутри что-то ломалось.       Если останется рядом с ней — подвергнет ее риску. Если оттолкнет — потеряет то единственное, что делает его по-настоящему живым.       Он не знал, что делать и вернулся к посуде. Руки по-прежнему выполняли автоматические действия — намыть, сполоснуть, вытереть — но мысли... они раздражающе звенели в голове, никак не складывались в гармонию.       Слова Йошимуры не покидали его.       Канеки даже не знает, как все так вышло. Что из этого чувства — он сам, а что — зверь внутри.       Может, все, что он в ней видит, это просто запах плоти, который сводит с ума?       Он не может поверить. Он думал, дело в другом, что…       Он хочу верить, что нет.       Он должен верить, что нет.       И все же... когда Киса рядом — сердце сжимается, дыхание сбивается. Канеки чувствует, как под кожей начинает бурлить инстинкт. Не боль, не страх — а что-то голодное. Как будто превращается в волка, уставившегося на овцу.       Он — чудовище?       Его рука по-прежнему дрожала. Он поставил чашку на стойку слишком резко и услышал звон фарфора. Ирими бросила на него вопросительный взгляд, но тот только извинился и смущенно отвернулся. Он не хотел, чтобы кто-то видел его поникшее, почти мертвое лицо.       Потому что он сам это едва выносил. Кен тогда не знал, что она придет. Не знал, что ее голос снова разольется в стенах Антейку и заденет сильнее, чем он был готов признать.       Пока Канеки стоял в кладовой, скучающе стирая с пальцев кофейную пыль и механически переставляя банки, нечто внутри вдруг вздрогнуло. Как будто где-то рядом вспыхнуло тепло — знакомое, щемящее, вызывающее дрожь в груди.       Он услышал ее голос почти сразу, который пронесся сквозь полумрак кухни и с размаху ударил по сердцу:       — Извините, а Канеки сегодня нет?       Его сердце дернулось.       Канеки затаил дыхание, позволив себе замереть. Не потому что испугался — просто не хотел мешать. Хотел послушать. Хотел... хоть немного остаться в этом звуке, в ее интонации, в живом волнении, с которым она спросила о нем.       — Есть, — шеф улыбнулся, глядя на нее. — Должно быть, в кладовой. Вам не нравится мой кофе?       — Ох, что вы, вовсе нет! Ваш кофе самый вкусный из всех, что я пробовала.       И это была настоящая правда: к сожалению, из-за скромности или отсутствия популярности Антейку мало кто подозревал о золотых руках Йошимуры. Вкус его кофе был бесподобным, неповторимым и наивкуснейшим.       Канеки стало не по себе. Он замер, все еще держа в руках никому не нужную банку с какао-порошком, и чувствовал, как в нем что-то борется: желание выйти к ней немедленно и желание остаться здесь, за дверью, чтобы не выдать себя.       Он не знал, зачем Киса пришла. Не знал, ждет ли чего-то. Меня? Слов? Ответов?       Но знал другое: он не мог ее игнорировать.       Шеф снова ответил, все так же спокойно и по-доброму:       — Большое спасибо. Похвала посетителей для нас самое ценное.       Затем Йошимура оповестил Канеки о только что произошедшем диалоге, посчитав своим долгом сразу же сообщить об этом, а тот в свою очередь кивнул так, будто ничего не слышал пару секунд назад.       Канеки машинально вытер мокрые руки о полотенце, висящее у барной стойки, и вышел. Сделал шаг навстречу ей, неуверенный, немного смущенный. И тогда их взгляды встретились.       И все внутри него остановилось. Кен не знал, зачем она пришла. Но она здесь. А значит, сегодня все не зря.       Кен стоял, как дурак. Руки поникли вдоль тела, сердце колотилось где-то в горле, и все кричало: скажи что-нибудь, ну же!       — Доброе утро, Киса-сан, — голос его выдал волнение, но, к счастью, не дрогнул. Хотя он чувствовал, как дрожат пальцы.       Киса подняла голову, и ее глаза встретились с его. Они были слишком человеческими, теплыми, слишком опасными для Кена. В ее взгляде не было ничего особенного — и в то же время было все. Все, чего он так долго боялся и так безрассудно хотел.       — Доброе, — ответила так просто и искренне, что тот едва не забыл, зачем вообще пришел.       Кен снова застыл прямо у ее столика, молчал, и с каждой секундой чувствовал себя все более нелепо. Хотелось схватиться за голову и сбежать обратно на кухню — туда, где все безопасно, понятно, предсказуемо. Но ноги не слушались.        — Шеф сказал, ты... спрашивала меня? — выдохнул быстро, почти захлебываясь, будто эти слова могли вытолкнуть заодно и стеснение из груди. — Что-то случилось?       Видеть, как она слегка смущается, как прячет взгляд и румянится, было мучительно сладко. Канеки вцепился в каждый ее жест, как в доказательство, что она — реальна.       — А, это…       И тут она спросила:       — Как называлась та книга, которую ты мне рекомендовал?       У него перехватило дыхание.       Нет... Он, наверное, ослышался?       Нет. Нет. Он правильно услышал. Киса спросила о книге. О той самой книге. Она помнит. Она думала об этом. Она пришла, чтобы спросить.       В ту секунду, когда ее слова достигли парня, все потеряло смысл. Кафе исчезло, люди исчезли, шум, голоса, даже вкус кофе в воздухе — все стерлось.        Мозг бешено прокручивал момент, когда он рассказывал ей про писателя (про Такацуки Сен). Он тогда даже не был уверен, слушала ли Киса его всерьез — просто болтал, стараясь поддержать разговор. Но она запомнила. Она пришла, чтобы... спросить. Чтобы поговорить с ним.        С ним.       Внутри что-то вспыхнуло. Не просто бабочки — это было похоже на целый рой маленьких всполохов, мягкий пожар, который разлился по груди и животу. И сейчас не имело никакого значения, что Канеки тогда говорил об авторе, а не о самом произведении вовсе — рокочущее счастье, несравнимое ни с чем, переполняло его в данный момент.        Канеки знал, что, ответив сейчас, раскроет те запретные двери, которые так долго и строптиво держал закрытыми. Прекрасно понимал, что начнет новую главу в своей жизни. И в полной мере осознавал всю предстоящую опасность, которой собственными руками окружит себя. Так было нельзя, но чувства брали верх — он никогда не ощущал нечто похожее.       Похоже, он совсем не учится на своих ошибках.        И он сделал это.       — Яйцо черной козы, — буквально пропел Канеки, понимая, что застрял здесь, около ее столика, надолго.