Запретный плод

      Все началось еще ранним утром, когда туманное марево, скрывающее город за призрачной пеленой, медленно расступалось под тяжестью наступающего дня. Прошла неделя с тех пор, как дело объекта 626 было официально признано закрытым, но для Кисы это время текло не по законам привычного календаря — оно расползалось в бесконечность, растягиваясь, дробилось, заполняя собой каждый час ее одиночества, каждый взгляд в пустоту, каждый миг ожидания, наполненного безответными мыслями.       Киса, прежде легкая в движениях, тихая, но теплая в присутствии, казалась потерянной в собственном теле, в своем мире, где все начало рушиться с того самого момента, когда она почувствовала, как в поведении Канеки что-то незримо изменилось. Он больше не смотрел на нее тем светом, что прежде согревал даже в самую глухую ночь. Его взгляд стал тусклым, отрешенным, проникнутым отчуждением, и внутри у нее расползалась холодная пустота. В нем больше не было той живой дрожи, от которой у нее скручивало желудок.       С тех пор они больше не встречались, не гуляли, не говорили как раньше, и все, что осталось — редкие пересечения в Антейку и обмен короткими, лишенными тепла сообщениями, неспособными передать ни тревоги, ни тоски, ни того отчаяния, которое теперь жило в ее груди.       Кису терзало неведение. Мысли, беспорядочно сменяя одна другую, разрывали изнутри. Она не понимала, чем вызвана такая перемена. Может быть, все дело в ней? Может, ее вина лежит в самом основании этой трещины, что пролегла между ними? Ее преследовало нестерпимое желание все исправить, найти причину и вырвать ее с корнем, не давая боли расползаться дальше.       Тем утром ничто не предвещало беды. Она пришла на работу с улыбкой, вежливо кивала коллегам, приветствовала каждого.       Переступив через порог кабинета, Киса сразу наткнулась на Такизаву.       — Доброе утро, Ханахиме! — раздалось с энтузиазмом, которого она не могла разделить.       — Доброе, — вымолвила почти машинально, сбрасывая с плеч плащ и вешая его на крючок. Она мягко улыбнулась, дабы случайно не прозвучать грубо, — Я ведь просила по имени.       Он почесал затылок, отводя глаза, весь жест его тела выражал неловкость.       — Извини... просто, ну... — начал он, подбирая слова. — Мы ведь... почти не знакомы...       Их знакомство произошло случайно, во время приема прибывших, когда она стояла рядом с Амоном. Тогда он показался ей моложе, чем есть на самом деле — всего год, как он окончил академию, и всего два, как она. Его идеализация достигала апогея в восхищении Аримой, с которым Киса лишь однажды пересекалась, не обменявшись и словом, но запомнив его простую, будто нарочито обыденную внешность и бесконечно легкую улыбку.       Такизава тогда показался ей искренним, приятным в общении, но сегодня его энергия и шумливость угнетали. Он мешал ее сосредоточенному безмолвию, превращался в фоновый шум, от которого некуда было скрыться.       — Разве я не могу просить об этом? — она постаралась вложить в голос немного тепла, чтобы не ранить Сейдо попусту, и, сморозив невинное выражение лица, наклонила голову в бок.       — Конечно, можешь, — и улыбнулся так просто, так открыто, что ей стало неловко. — Ладно, будь по-твоему.       Она отозвалась слабой, но искренней улыбкой, на которую у нее едва хватило сил. Кабинет был еще пуст — не удивительно, время было раннее. Такизава, по его же словам, любил приходить раньше всех, почти как одержимый, хотя Киса все чаще задавалась вопросом, не убегает ли он от чего-то, приходя так рано.       Но даже этот короткий диалог не мог вытеснить из ее разума навязчивых образов. Лицо Канеки всплывало вновь и вновь, его отрешенный взгляд, в котором не осталось того живого света. Вопросы не давали покоя: понял ли он что-то? Надоела ли она ему? Исчезли ли чувства, если они вообще были?       Навязчивые мысли не позволяя ей сосредоточиться. Она пыталась перелистать документы, разобраться с утренними бумагами, но слова теряли смысл, тексты расплывались. Все вокруг переставало быть важным.       — Ты в порядке? — раздался осторожный голос Сейдо. Он поправил галстук — бесполезное, но привычное движение, с оттенком вежливой заботы.       Киса вздрогнула.       — Да, я... просто задумалась.       Он смутился, но не отступил. Его мягкая, нерешительная улыбка была почти утешением. Он не пытался влезть с расспросами, не тянул за руку в разговор, лишь остался рядом, позволяя ей дышать в своем темпе.       — Здесь уютно. Конечно, не так, как в главном офисе, но мне нравится, — произнес он, пытаясь занять пустоту между ними простыми словами.       Она кивнула рассеянно, не вдумываясь в сказанное. Напряжение в ней росло. Она машинально прижала пальцы ко лбу, стремясь унять пульсацию в висках. И тут ее внимание привлекло еле уловимое шуршание возле ног.       Она опустила глаза и увидела на полу фантик. Металлизированный, сверкающий под светом лампы.       — В главном офисе нет мусорок? — сорвалось с ее губ с такой резкостью, что она тут же пожалела об этом. Она попыталась изобразить мягкое выражение лица, но губы дрогнули в подобии улыбки, больше похожей на маску.       — Это Джузо, — увздохнул Такизава, — Он постоянно везде мусорит.       Киса обвела взглядом кабинет. В углах действительно были клочки фантиков. Ее брови сдвинулись к переносице. Вопросов становилось больше: неужели Шинохара это допускает?       Такизава продолжал говорить, увлеченно и с неподдельной живостью рассказывая о том, как ему нравится атмосфера в новом кабинете, о том, как ему не хватает командного взаимодействия и как он мечтает стать частью чего-то большего. Его голос звучал с юношеским пылом — громко, порывисто, местами с неподходящей в этот час радостью — но для Кисы все это стало далеким, почти неразборчивым фоном, который не касался ее напрямую. Он стучал по поверхности сознания, не проникая глубже. Она сидела отрешенно и не замечала, как дыхание становилось тише, а взгляд стекленел, расфокусируясь где-то между настоящим и тем местом, где в ее памяти обитал Канеки.       Иногда, когда она поднимала взгляд и встречала глаза Такизавы, ее пронзало странное ощущение — в этой доброй искренности было что-то болезненно знакомое, что-то, что отдаленно напоминало ей тепло, исходившее когда-то от Канеки. Но эта мысль, вспыхивая в ней, не приносила облегчения; напротив, она лишь сильнее давила изнутри, обостряя тоску, которую она пыталась скрыть даже от самой себя.       Такизава в своей открытости и добросердечии не вызывал отторжения, но Киса снова замкнулась в себе, позволив мыслям увести ее в те пространства, где не могла избавиться от ощущения, что теряет что-то важное. Ее стремление вернуть его внимание становилось все более навязчивым.       И вдруг, в потоке непрерывной болтовни, прерванной неловкими паузами, Такизава произнес ее имя. Затем спросил:       — Ты не слышала про дождь падающих звезд?       Она напрягла свои извилины, вспоминая, просеивая в голове фрагменты последних событий, но не обнаружила там ничего подходящего. Покачала головой. В груди вспыхнула едва уловимая искра интереса.       — Правда? Уже неделю по всем новостям крутят, — сказал юноша с растущим воодушевлением. — Это редкое астрономическое явление — метеорный поток. Такое бывает раз в триста лет, кажется.       Он замолчал, ожидая, выжидая, стараясь прочесть в ее лице хотя бы проблеск отклика. Она слушала его с неподдельным вниманием.       — И он будет сегодня ночью.       В воображении сразу начали рождаться образы — темное небо, наполненное светом и движением, огненные следы метеоров, пересекающие горизонт, молчание ночи, в котором дыхание смешивается с дыханием другого человека рядом.       А что, если пригласить Канеки? Если предложить ему этот редкий момент — не как что-то обыденное, а как способ восстановить утраченную нить?       Такизава, тем временем, смутился. Его взгляд метнулся в сторону, пальцы неуверенно теребили край рукава, движения становились беспорядочными. Он не решался озвучить просьбу вслух, но надежда уже читалась в каждом его жесте, в каждом взгляде. В этот момент дверь резко распахнулась, и внутрь ворвался Шинохара, пребывающий в отличном настроении.       — Прекрасная новость, Такизава-кун! — воскликнул он так, будто речь шла не об астрономическом явлении, а о крупном проекте, который объединит всю организацию.       Следом в кабинет ввалился Джузо, чье оживление затмевало даже Шинохару. Он громко, без стеснения заявил, что тоже хочет пойти. Атмосфера резко изменилась. Все, что до этого момента имело намек на личное, растворилось в общем шуме и сборной радости.       Такизава напрягся и на лице его мелькнуло явное раздражение. Он что-то пробормотал себе под нос, но не сказал ни слова вслух. Было очевидно, что его изначальная идея не предполагала большого количества участников, тем более тех, кто раздражал его своим присутствием.       Киса стояла перед внутренним выбором. Присоединиться ко всем, раствориться в общем веселье, где не будет ни конфронтаций, ни признаний, ни риска, или найти способ сделать этот вечер другим — вырвать из него миг, который может принадлежать только ей и Канеки. Но страх отталкивания, молчаливого отказа, еще большей отстраненности со стороны того, к кому она все еще тянулась, пугал до ужаса.       Она не могла избавиться от желания посмотреть на звезды с ним — не для того, чтобы что-то сказать, не для того, чтобы добиться признания, а лишь потому, что рядом с ним ночное небо приобрело бы другую глубину. Она называла это попыткой загладить вину, убеждала себя в рациональности поступка, но в глубине души знала истинную причину.       Она вдохнула, и вместе с воздухом в нее проникло ощущение решимости. Если она не сделает это сейчас, возможно, не будет второго шанса. В сердце вспыхнула неуверенная, хрупкая, но реальная надежда. Может быть, этот вечер откроет новую дверь. А может, навсегда захлопнет старую.       Но стоять в этом неведении больше не было сил.       Из раздумий вырвало неожиданное прикосновение — легкий, почти невесомый щипок за нос. Она вздрогнула, возвращаясь в действительность, и перед глазами возник знакомый образ — Шинохара, с неизменной полуулыбкой, в которой всегда сочетались беззлобная шалость и добродушное участие.       — Чего угрюмая такая?       Прежде чем она успела что-либо ответить, ее взгляд пересекся с другим. Амон, подошедший к ее столу, аккуратно положил на него толстую папку с документами. Его глаза на мгновение задержались на происходящем, и это невольное свидетельство нелепой сцены заставило сердце забиться чаще. В груди поднялась волна неловкости, а щеки тронулись горячим румянцем.       Она не могла позволить себе выглядеть легкомысленно перед ним — не перед тем, кто всегда сохранял железную собранность, кто был примером сдержанности, кто умел быть требовательным и справедливым без необходимости повышать голос.       Сдержав раздражение и устыдившись собственной слабости, она ничего не ответила Шинохаре, лишь тихо поджала губы, спрятав за этим движением и раздражение, и благодарность, и желание, чтобы ее просто оставили в покое. К счастью, Юкинори, увлеченный разговором, вскоре переключился на обмен репликами с Накаджимой. Из их оживленной беседы быстро стало ясно: они обсуждали предстоящий выезд — вечернюю прогулку, неофициальную встречу, что должна была состояться в парке на холме ***, откуда, как утверждал сам Шинохара, открывается лучший вид на небо.       Тем временем Амон, не тратя слов напрасно, опустился на стул рядом с Кисой и разложил перед собой еще одну стопку отчетов. Он собирался что-то сказать, взгляд его был сосредоточен, но Киса, уловив знакомое выражение лица, уже предугадала суть разговора. Не желая слушать поучения или снова выслушивать обеспокоенные вопросы, она поспешно заговорила первой:       — Со мной все хорошо.       Он едва заметно усмехнулся, но не стал настаивать. Киса знала его слишком хорошо, чтобы понимать, о чем он сейчас спросит.       — Появился новый подозреваемый, — спокойно сообщил Амон, вновь возвращаясь к деловому тону, — предположительно, он предоставляет все необходимые средства для проведения аукционов.       Слово «аукцион» ударило по ней. Что-то внутри затрещало, холод прошелся по спине. Она слышала об этих зловещих торгах — редкие, почти мифические, проводимые тайно, жестокие и уродливые по своей сути. Все, что она знала о них, исходило из слухов и отрывков информации, добытых тяжелой ценой. Ни одна операция до сих пор не привела к конкретному следу.       — Аукционов? — переспросила Киса с тихим ужасом.       Амон кивнул и протянул ей досье, аккуратно открыв его перед ней. Фотография, закрепленная на первой странице, изображала мужчину с уставшим лицом, обрамленным неопрятной щетиной. Под глазами — темные впадины, кожа землистого оттенка, глаза, в которых не осталось жизни. Все в его облике вызывало отторжение — и в то же время беспокойство.       — Это наш единственный шанс, — с нажимом произнесла она, понимая, насколько опасным, но необходимым становится это дело.       — Сначала нужно собрать информацию. На этот раз мы будем работать вместе, — ясно подчеркнул Амон, давая понять, что не намерен отпускать ее в одиночку.       Она не возражала, только слегка кивнула, скользнув глазами по тексту.       — Его текущее местоположение не установлено, — продолжал он, — но последняя известная точка — вот этот отель. Надо допросить персонал, может, кто-то его запомнил.       — Завтра? — спросила она, с надеждой на отсрочку.       Амон недовольно нахмурился.       — Почему завтра? Такое лучше не откладывать.       Она почувствовала укол совести. И одновременно с этим в ней вскипела досада. Снова та же ситуация. Постоянные выборы между чужой жизнью и собственной. Работа, которая не оставляет пространства ни для дыхания, ни для простых желаний.       Раздражение смешалось с решимостью, и, схватив телефон, она тут же, не давая себе отступить, набрала короткое сообщение Канеки, в котором предлагала встретиться этой ночью и вместе посмотреть на звездопад. Руки дрожали, пальцы едва попадали по клавишам, каждое касание было болезненно точным. Как только сообщение было отправлено, она оттолкнула телефон в сторону, как опасный предмет.       Взгляд скользнул по стопке книг, мирно покоящихся в углу ее стола. Сначала в голову снова проник образ Канеки, но затем растворился в ощущении долга.       Киса медленно поднялась, взяла один из учебников и направилась к двери.       Разговоры за ее спиной не утихали. Кто-то снова обсуждал Джузо, приговаривая о его невозможном характере, нарушениях дисциплины, странностях внешнего вида. Мнения были резкими, но Киса знала о нем другое: вчера, читая его досье, она обнаружила, что он не проходил академии, его не обучали по общим стандартам, но тем не менее его рекомендовал сам директор Вашу. Этот факт не мог не вызвать интереса. Кто он? Что в нем увидели? Как он вообще борется с гулями?       Сжав в руке книгу, Киса направилась в его сторону, неся с собой не только учебный материал, но и ощущение начала чего-то, что она пока не могла объяснить словами.

***

      Наивность, с которой она подумала, что обучать Джузо будет задачей посильной, даже приятной, теперь казалась ей глупой иллюзией. Он не умел — или, быть может, не желал — сосредотачиваться, не знал покоя, не признавал рамок и не терпел последовательности. Его энергия казалась неисчерпаемой, не подчиняющейся никакому порядку, непригодной к обузданию, и каждый раз, когда она пыталась донести до него хотя бы элементарное объяснение, он ускользал из-под ее усилий, теряясь где-то на границе между своей хаотичной мыслью и безудержной, порывистой реакцией на происходящее вокруг.       — Джузо, ты понял? Тип кокаку отличается своей твердостью и возникает ниже... — строптиво продолжала она, стараясь удержать ровный тон, еще веря, что он способен ее услышать.       Но Джузо не дал ей закончить. Он резко поднялся со стула, полетел к окну и выкрикнул, приподнимаясь на носках:       — Ты видела?       Глаза его сияли, дыхание участилось, голос наполнился восторгом. Он вцепился пальцами в подоконник, забыв и о ней, и о теме урока, и о своей обязанности слушать. Напряжение внутри нее росло тяжелым, тянущим жаром, и она едва сдерживала раздражение, не позволяя ему вырваться наружу. Удерживать внимание Джузо на чем-то одном ныне казалось ей задачей невозможной, почти абсурдной — всякий звук, движение вне ее слов мгновенно становилось для него важнее всей сути занятия.       — Вау! Она такая желая, — выдохнул он, не отводя взгляда от окна. — Прямо как твои волосы.       Он смотрел на канарейку, сидевшую на ветке дерева, легкую и бесшумную, и в этом взгляде была вся его натура — прямая, детская, непредсказуемая. Она подошла ближе и тоже посмотрела в ту сторону. Птица выглядела беспечной, хрупкой, уместившей в себе простую радость существования, контрастируя с ее внутренним состоянием: в мыслях всплыл Канеки, и сердце сжалось. Он нарисовал ей канарейку в чашке кофе в самый первый их разговор, и воспоминание об этом моменте неожиданно зазвенело внутри теплым отголоском.       Сколько уже прошло? Два-три месяца?       Ее пальцы машинально потянулись к мобильному, взгляд снова и снова скользил по экрану. Ответа не было. Сообщение, отправленное ранее, так и оставалось без реакции. Волнение усиливалось с каждой минутой, переходя из душевного ожидания в почти физическую боль. Почему он молчит? Забыл? Не захотел отвечать? Или просто не успевает?       Она попыталась отогнать лишние мысли, вернуться к реальности, к задаче, стоящей перед ней.       — Джузо, прошу, отнесись серьезно. Это важно, — попросила Киса, стараясь не повышать голос, но в выражении ее лица проступила суровость.       Он недовольно выдохнул и, опустив плечи, вернулся на место, всем своим видом давая понять, что скучает, что ему тяжело находиться здесь, рядом, в этом пространстве объяснений и сухих терминов. Сидя перед ней, он казался пленником, мечтающим о побеге, мысленно вырываясь за пределы стен, где правила казались менее жесткими, а жизнь — более податливой.       — Зачем мне вообще это знать? — пробурчал он с нескрываемым раздражением. — Какого бы типа не был гуль, я все равно убью его.       — Не гуль, а кагуне, — холодно поправила она. — Из которого делают твои куинке, между прочим.       Глаза на миг задержались на его лице — тонкие черты, губы, скривленные в гримасе досады, взгляд, в котором не было ни злобы, ни агрессии, но и ни капли заинтересованности. Солнце уже клонилось к закату, тени удлинялись, и с ними приходило осознание — продолжать дольше нельзя.       — В общем, повторишь материал дома, — проговорила она устало, протягивая ему учебник.       Он отстранился от книги, как от чего-то чуждого и неприятного, и пробормотал, отводя взгляд:       — Мы не в школе.       Киса выдохнула. Ни сил, ни желания спорить не осталось. Все, что могла, она уже сказала, и теперь оставалось только надеяться, что хоть что-то из сказанного укоренится в его памяти.       Несмотря на то, что их занятие истощило ее до предела, она чувствовала странное внутреннее тепло. Желание помочь ему, вложить в него знания, научить его хоть капле ответственности, не исчезло. Даже если он не понимает, зачем это нужно.       Она попрощалась с ним, проводив взглядом его нетерпеливую походку, и вернулась к себе. Шаг за шагом, переходя из коридора в коридор, отстраненно отмечая, как гаснет свет в окнах управления, она чувствовала, как возвращается к себе. Внутри нее было опустошение, но не разочарование — она знала, что такие ученики требуют времени.       Когда она вновь оказалась в своем кабинете и, опустившись в кресло, позволила себе хотя бы на миг расслабиться, телефон неожиданно завибрировал.       На экране высветилось новое уведомление.       Канеки согласился на встречу, отозвавшись кратким сообщением, в котором поинтересовался, где именно желает увидеться с ним Киса. Она не могла увидеть выражение его лица в тот момент, не могла угадать, каков оттенок эмоций прятался за его словами, но в глубине души надеялась, что он отвечает не из вежливости, не из чувства долга, а по собственному желанию, что он действительно хочет увидеть ее.       Не размышляя долго, Киса напечатала в ответ название парка Тавада — уединенного места, расположенного на высоком, крутом уступе. С высоты, под ночным небом, усеянным тысячами молчаливых звезд, встреча обещала стать не просто беседой, но событием, вырванным из обыденности, тонкой трещиной в реальности.       Они быстро договорились о времени, оставив себе лишь полчаса до встречи, и с той самой секунды, как Киса услышала приглушенный сигнал от входящего сообщения, внутри нее разлилось легкое, но непрекращающееся волнение — почти болезненное в своей сладости. Ее охватило предчувствие, где тревога и надежда сливались в единое, пульсирующее чувство. Они будут вдвоем, в тишине, где нет ни голосов, ни суеты, где даже воздух становится гуще и тише, где каждый вздох — как признание.       Тем временем ее коллеги из CCG, включая Такизаву, который изначально намеревался провести с ней вечер, настойчиво уговаривали ее составить им компанию. Но Киса, прикрыв свои истинные намерения фразой о неотложных делах, едва смогла отделаться от навязчивого внимания. В голосе звучала мягкая, но непререкаемая твердость, и вскоре она осталась одна в рабочем кабинете, погруженном в полумрак гаснущего дня.       Когда, наконец, она решилась выключить монитор, дабы наконец покинуть офис после окончания рабочего дня, дверь вдруг распахнулась. На пороге стоял сосредоточенный Амон, с тем самым выражением лица, которое никогда не сулило ничего хорошего. Его молчаливое появление нарушило едва зарождающееся чувство свободы, и воздух в комнате стал ощутимо плотнее.       — Киса? — произнес Котаро, взглядом охватывая помещение.       — А-Амон-сан? — отозвалась она, выпрямляясь, удивленная тем, что кто-то еще остался в здании, ведь, казалось, весь штаб давно опустел.       Он прошел мимо, к своему рабочему месту, выдвинул ящик и, начав перебирать его содержимое, без особой интонации бросил:       — Ты не пошла с остальными?       — Нет, я... не особо хотела.       Понимая, что время ускользает, что минутная стрелка приближается к грани, за которой мечта может рассыпаться, Киса торопливо закинула в сумку свои вещи, прижимая ее к груди. Она осторожно направилась к двери, надеясь, что сможет выйти, пока он отвлечен. Но надежда рухнула, когда раздались его следующие слова.       — Пойдешь со мной, — произнес Амон, зная наперед, что она попытается уйти.       — С вами? Но ведь уже поздно, и...       — Проверим отель и узнаем, что к чему.       Сердце болезненно сжалось. Место встречи с Канеки, назначенное на пятнадцать минут позже, отдалялось с каждым словом Амона, и ощущение приближающейся утраты стало почти физическим. Она попыталась хоть как-то сохранить шанс:       — У меня... дела...       Но голос звучал слабо, почти жалобно. Амон, не обратив на это внимания, обошел девушку, остановился у двери и, прежде чем исчезнуть в коридоре, напомнил:       — Удостоверение не забудь.       И ушел, не оставив ей иного выбора.       Оставшись одна, Киса раздраженно выдохнула. Обессиленной рукой бросила сумку обратно на кресло, и та с глухим звуком упала на подлокотник. Все тело наполнилось резкой, трудно поддающейся контролю злостью — не на Амона, не на обстоятельства, а на эту бесконечную, удушающую необходимость быть там, где от нее ждут, а не там, где она действительно хочет быть.       Ей все это до крайности надоело.

***

      Когда они наконец добрались до пункта назначения, прохладный воздух вестибюля отеля встретил их сухим запахом полированного дерева и дешевых освежителей. Мягкий гул работающего кондиционера перекрывался только легким постукиванием каблуков следователей по мраморному полу. Киса, не останавливаясь, в этой спешке отправила Канеки сообщение, наполненное отчаянной неловкостью и цепочкой поспешных извинений. В нем она кратко объяснила, что возникли «непредвиденные сложности на работе», хотя в ее сердце кипело раздражение: причина задержки была далека от формального объяснения, и каждое непроговоренное слово отрывалось с трудом.       Амон тем временем, уверенно подошедший к стойке регистрации, обмолвился несколькими короткими фразами с администратором, представился, предъявил удостоверение и, получив ключ от нужного номера, строго предупредил персонал о конфиденциальности их визита.       С металлическим щелчком ключа в кармане его плаща они направились к лестнице. Улицы и коридоры отеля в этот поздний час были почти безжизненны, и лишь редкие постояльцы, лениво прогуливающиеся по этажам, бросали на них короткие настороженные взгляды исподтишка. Белые форменные плащи, кейсы в руках, сосредоточенность на лицах — все это вызывало тревогу в умах обывателей, которых сама мысль о чужом расследовании в стенах их временного пристанища уже заставляла чувствовать себя участниками чего-то большего.       Киса, ступая рядом с Амононом, не скрывала своего раздражения. Ее лицо застыло в недовольном выражении, губы сжались, а взгляд был обращен вперед. Невысказанное напряжение висело в воздухе и, наконец, прорвалось.       Амон, уже заметив ее хмурое лицо, громко выдохнул, не оборачиваясь.       — Долго собираешься так ходить? — спросил он с той снисходительной усталостью, что присуща человеку, не первый год сталкивающемуся с подобными вспышками эмоций.       — А как еще мне ходить, если оборвали все мои планы? — резко ответила она, не повышая голоса, но вложив в эти слова всю досаду, которая зрела в ней с момента неожиданного поворота.       Ответ не был враждебным, но и от тепла в нем не осталось и следа. Это был укол, попытка отстоять собственное пространство, нарушенное чужим решением. Амон не ответил сразу. Они уже поднялись на второй этаж, их шаги гулко отдавались в длинном коридоре, стены которого были украшены одинаковыми картинами с блеклыми пейзажами.       — У следователя всегда на первом месте долг, — произнес он, констатируя очевидное.       — В рабочее время, — с натянутой усмешкой бросила Киса, — И между прочим, меня кое-кто ждет.       В ее словах сквозила та скрытая надежда, с которой человек все еще верит, что может изменить течение событий, просто назвав их ценность. Однако даже в этом признании она оставила недосказанность, намеренно упустив имена и детали.       Амон повернул к ней лицо, бросив короткий, внимательный взгляд — не пристальный, не проникающий, но способный уловить нюанс. Рука уже была на замке.       — Кто это?       — Неважно, — она надеялась, что он уловит суть и отпустит ее как можно скорее. Однако по выражению его лица было ясно: миссия для него оставалась единственным приоритетом. Ни намек, ни мягкость в интонации не поколебали его решимости.       Киса стояла в коридоре, глядя, как дверь номера медленно поддается под давлением ключа. А внутри — тревожное ощущение, что с каждой минутой то, что было для нее важнее всего, ускользает, теряется без возможности вернуть.       — Странно, — глухо подметил Амон, потянув на себя дверную ручку, за которой с неожиданной легкостью отворилась дверь, — замок не был заперт.       Однако Киса, следовавшая за ним, не обратила особого внимания на сказанное. Все ее существо томилось нетерпением: чем скорее закончится эта вынужденная миссия, тем больше шансов, что она еще успеет к своей настоящей цели.       — Может, горничная забыла закрыть, — быстро проговорила она, почти перебивая, торопя, отбрасывая в сторону любую серьезность происходящего.       Амон лишь на секунду задержал на ней взгляд, не произнеся ни слова в ответ, затем молча оглядел коридор, как будто что-то искал, и, не обнаружив признаков постороннего присутствия, вошел в номер. Киса шагнула за ним, при этом стараясь не выдать своего раздражения.       — Ничего не трогай, — бросил он на ходу, так, будто Киса никогда прежде не участвовала в осмотре.       Она коротко кивнула. Простор помещения сразу окутал их полумраком и неподвижностью. Амон нащупал выключатель у входа и включил свет, который разлился по комнате, прорезая тени. Пространство оказалось вытянутым и высоким, с безликими картинами в тонких рамках на стенах.       — Я осмотрю вон те помещения, — командовал Амон, кивнув влево, где темнел дверной проем.       — Проверь спальню, — добавил он, уже отступая в глубину коридора.       Киса свернула направо и медленно вошла в отдельную комнату. Там царила глухая, непроницаемая тишина. Высокие белые стены, казалось, поглощали звук ее шагов. Просторная кровать была аккуратно застелена, подушки лежали идеально ровно, как в только что подготовленном номере. Напротив нее возвышался массивный шкаф с зеркальной вставкой, дверцы которого были прикрыты. От потолка до пола тянулись плотные шторы, приглушающие уличный свет, за которыми угадывались контуры больших окон. Желтые блики от фонарей снаружи едва пробивались сквозь ткань, создавая туманные отражения на глянцевом паркете.       Киса обвела комнату внимательным взглядом и двинулась дальше, но внимание ее вскоре привлек предмет на прикроватной тумбе — пепельница из темного стекла, лаконичная, но изысканная в своей форме. Она подошла ближе и заметила в ней две сигареты, еще не затушенные должным образом. В пепле угадывались свежие следы — темные, хрупкие, раздавленные небрежно. Аромат табака висел в воздухе густым облаком, впитавшись в текстиль, пронизывая все вокруг. И тогда, движимая профессиональной привычкой, она потянулась к одной из сигарет. Тепло еще сохранялось.       Кто-то курил здесь совсем недавно.       Сознание еще не успело соединить факты, а тело уже замерло в предупреждающем напряжении. Однако реакция была запоздалой.       Из-за тяжелых занавесок, скрывающих оконную нишу, внезапно выдвинулся силуэт — высокий, искаженный тенью, с широкими плечами и руками, слегка приподнятыми, как у человека, не ожидавшего быть застигнутым врасплох. Он не произнес ни слова. Его лицо, на мгновение озаренное светом, застыло в изумленном выражении, зрачки сузились, взгляд метнулся к незнакомке, вторгшейся в его временное убежище.       Но следующая секунда развеяла всю неопределенность. Из спины фигуры с хрустящим звуком вырвались алые отростки, сворачивающиеся в стремительном, живом движении, оставляя за собой красноватый след. Природа этого существа была очевидна.       Это был гуль.       Одно из алых щупалец, вырвавшихся из спины гуля, с оглушительной скоростью рассекло воздух, обрушившись на девушку с яростью, способной разорвать плоть за одно касание. Но Киса, движимая интуицией, отточенной рефлексией и отчаянной волей к выживанию, успела среагировать. Ее руки, не зная за что уцепиться, нащупали холодную металлическую ручку шкафа — она потянула дверцу на себя и в тот же миг рухнула на колени, спасаясь от смертельного удара.       Острие кагуне, пробив тонкую древесину насквозь, разнесло панель, рассыпав вокруг щепки и пыль. Обломки осыпались на плечи девушки, цепляясь за ткань ее плаща, скользя по волосам, как частицы разрушения. В воздухе запахло жженной древесиной, и тишина комнаты взорвалась хрустом разлетающегося дерева.       Сражаясь за контроль над ситуацией, Киса потянулась к чемодану, в котором лежал куинке, и, расстегнув его дрожащими пальцами, выхватила оружие. Однако прежде чем она успела прицелиться, очередной удар настиг ее — новое щупальце метнулось к ней, вынуждая совершить маневр. Силой отчаяния она оттолкнулась от пола, совершив широкий прыжок в сторону, перекатываясь через плечо и приземляясь возле тумбы, не выпуская из рук оружия.       Она по-прежнему сохраняла ясность разума, но одного хладнокровия было мало, чтобы изменить соотношение сил, когда на чаше весов лежали скорость, мощь и чудовищная жестокость против усталости и человеческой уязвимости.       Тонкое щупальце незаметно обвилось вокруг ее лодыжки. В резком движении девушка потеряла равновесие, куинке выскользнул из ослабевших пальцев и раздраженный выдох сорвался с ее губ. Плоть гуля напряглась и щупальце потянуло вверх, переворачивая ее вниз головой. Поток крови прилил к голове, заполняя виски пульсацией и тяжестью. Все перевернулось. Взгляд ее встретился с глазами противника — это был мужчина с хмурым лицом и искаженной злобой улыбкой.       — Надоедливые пташки, — прошипел он, прищурив глаза, в которых плескалась ярость, кипевшая на грани безумия.       Киса, болтаясь в воздухе, судорожно искала выход, оглядываясь вокруг, выискивая любую деталь, любую возможность, которая могла бы спасти ее. Но пространство сжималось, а новое щупальце, извиваясь с ленивой грацией, подтянулось к ее шее, обвилось кольцом, и началось удушение — медленное, методичное, наслаждающееся своей властью.       — Я как раз проголодался, — выдохнул гуль, приоткрывая губы и облизывая их в предвкушении.       Тревога внутри девушки переросла в отчаянную панику. Она метнула взгляд в сторону двери, напрягая слух, ища хоть какой-то звук, указывающий на приближение ее наставника. Тишина. Где был Амон? Почему он не приходит на шум? Отчаяние уже проникало в легкие, вытесняя воздух.       Сознание начинало меркнуть, очертания предметов расплывались, разум отказывался подчиняться. И вдруг, в этом застывшем мгновении, ее взгляд упал на пепельницу — все еще стоявшую там, на краю тумбы, покрытую остатками пепла. Мысль вспыхнула, прорезав затуманенный ум.       Когда гуль подошел ближе, удерживая ее верх ногами, наслаждаясь мучением своей жертвы, Киса с последним усилием рывком дотянулась до стеклянной чаши и резко бросила пепел прямо в его глаза. Теплые хлопья осели на зрачках, и гуль отпрянул с хрипом, рефлекторно зажмурившись и прикрыв лицо. Его ругань эхом прокатилась по комнате.       Хватка ослабла и этого было достаточно.       Сорвавшись с высоты, Киса тяжело упала на колени, захлебываясь глотками воздуха, впуская в грудь кислород, который вдруг стал сладким, почти живительным. Ее рука нащупала куинке, и в следующую долю секунды она выстрелила. Снаряд вонзился в одно из кагуне, и то вздрогнуло, сжалось, прижавшись обратно к телу хозяина.       Она знала, что ринкаку, хоть и смертоносны, невероятно чувствительны и хрупки.       Не теряя времени, она поднялась, вскинула оружие и произвела еще серию выстрелов — точных, выверенных, направленных прямо в центр его тела. Снаряды пробили плоть, оставляя за собой всплески алой крови. Гуль пошатнулся, отступая назад, глаза его оставались полуприкрытыми от боли, движения — все более неуверенными. Последний выстрел сорвался с глухим эхом, и тело мужчины обмякло, замертво рухнув на пол.       Тишина вернулась в комнату. Комната, что еще секунду назад дышала смертью, теперь вновь обрела свою статичную пустоту. Лишь прерывистое дыхание Кисы напоминало о том, что бой закончился, и она все еще жива.       — Я ничего не... — начал было Амон, входя в комнату с прежней невозмутимостью, очевидно, не обнаружив в других помещениях ни следов борьбы, ни сколько-нибудь ценных улик. Но шагнув за порог, он вдруг осекся.       Его взгляд мгновенно зацепился за распростертое на полу тело и за фигуру Кисы, стоящую в центре комнаты, сжатую в плечах, все еще держащую в руках куинке, дыхание ее было неровным, грудь вздымалась от недавней борьбы, и на щеках оставался болезненный румянец перенапряжения.       Амон молча оглядел обстановку, затем быстро приблизился к ней, глаза его сузились от настороженности, движения стали резкими, целенаправленными — он осматривал девушку сверху донизу, выискивая возможные повреждения, боясь обнаружить на одежде следы порванной ткани, кровь или что-то еще, что выдаст урон, нанесенный в этой короткой, но жестокой схватке.       — Ты в порядке? — спросил он глухо. В голосе проскользнула неуловимая тень беспокойства, которую он обычно столь тщательно прятал.       Киса, отряхивая с одежды древесную пыль и обломки щепок, подняла на него взгляд:       — Могли бы сразу сказать, что хотите избавиться от меня.       Амон, закатив глаза, ничего не ответил. Не отреагировав на укол, он молча сделал несколько шагов вперед и присел рядом с телом убитого гуля.       Он перевернул труп на спину, выпрямляя изогнутое тело, чтобы лучше разглядеть лицо. На бледной коже еще оставался налет искаженного напряжения, черты не успели застыть в спокойствии смерти — глаза оставались приоткрыты, в них не было ни жизни, ни раскаяния.       — Я ничего не слышал. Здесь настолько глухие стены? — наконец сказал он, поднявшись и подходя к стенам.       Он медленно провел ладонью по гладкой поверхности, затем постучал костяшками пальцев, прислушиваясь к глухому звуку, отражающемуся от плотного слоя гипса или бетона.       — Недаром наш подозреваемый выбрал именно это место.       Он говорил с задумчивостью, как человек, выстраивающий в уме цепочку событий, пытаясь на ощупь найти их внутреннюю логику. Его лицо вновь стало собранным, взгляд — сфокусированным, голос — ровным и сухим.       Облокотившись на подоконник, Киса тоже взглянула в сторону мертвого тела, затем перевела взгляд на наставника, сдерживая внутри то, что пока не решалась назвать тревогой:       — А он? Что он здесь делал?       Амон нахмурился и приложил руку к подбородку, ненадолго задумавшись. Затем, произнеся окончание собственных размышлений вслух, ответил коротко:       — Подчищал.       Киса выпрямилась, слегка приподняв брови.       — Значит, сомнений нет? Подозреваемый и вправду гуль?       Некоторое время он молчал, и только после небольшой паузы, не отводя взгляда от стены, тихо произнес с тем оттенком неохотного признания, который выдают только тогда, когда внутренние факты уже сложились в картину, но разум все еще не желает его принять:       — Похоже на то. Нужно просмотреть камеры видеонаблюдения.       Киса закатила глаза. Ей лишь оставалось надеяться на то, что они скоро закончат...

***

      Падающие звезды не такие, какими себе их представляла Киса. Это не одинокие блуждающие огоньки, неторопливо скользящие по спокойному небосводу, не тихое сияние в пустоте, не поэтичный шепот вселенной. Небо над Токио взорвалось без предупреждения, раскрывшись в яростном, неистовом каскаде, где тысячи, десятки тысяч огненных линий рассекали ночную тьму, вспыхивая с пугающей резкостью и угасая так быстро, что казались отголосками чего-то гораздо более древнего, чем само время.       Некоторые из них оставляли за собой протяженные световые шлейфы, серебристые и пурпурные, разрезавшие плоть темного неба, другие же срывались вниз с такой стремительной скоростью, что казалось, мир становится ареной космического гнева, где каждое пылающее тело — это последний, предельный жест отчаяния. И все они сгорали ярко, ослепительно, исчезая в воздухе, словно знали: у них не осталось ни мгновения на промедление.       Киса сидела молча, затаив дыхание, пока все внутри застылвало перед этим зрелищем. Над Токио развернулся астрономический спектакль, которому суждено было остаться в памяти как нечто большее, чем просто природное явление. Обычно безмятежное небо теперь стало живым, дышащим существом, наполненным танцем света и вспышек.       Каждая звезда, пересекающая границу атмосферы, загоралась с мощью, выходящей за рамки привычного, как метеорный шквал, рожденный в сердце горящего космоса. Их хвосты изгибались в воздухе, повторяя динамику каких-то неведомых ритмов. Цвета рождались и исчезали один за другим: насыщенный янтарь, чистейший голубой лед, глубокий алый, просвеченный изнутри огнем, и неуловимый розовый, едва заметный.       С высоты метеоры падали с ужасающей скоростью, оставляя позади длинные следы искр, затухающие медленно, подобно дыханию угасающего пламени. Некоторые взрывались еще в небе, рассеиваясь на сотни тысяч крошечных светящихся точек, что медленно осыпались вниз и превращались в мерцающее золотое сияние, омывающее улицы, преломляющееся в стеклах зданий, тонущих в этом внезапном блеске. Где-то внизу, среди неоновых вывесок, дорожных огней и оконных отражений, город замер, как если бы сам Токио, обычно грохочущий, бурлящий, бесконечно спешащий, на мгновение задержал дыхание, подчиненный чуждому, но притягательному ритму неба.       Киса продолжала смотреть — не моргая, не двигаясь, не в силах оторваться от огненного водопада, ниспадающего с тьмы. Все в этом явлении было противоречием: разрушение, ставшее воплощением красоты, прощание, превратившееся в ликование, смерть, ставшая обнаженным торжеством света. Ее дыхание сбивалось от той тишины, которая царила внутри, в разительном контрасте с громким триумфом неба.       Она впервые осознала, как свет может исчезать — не тускнея, не слабея, а сгорая в последнем усилии, полном силы и отчаянной веры в то, что его увидят. Он исчезал не медленно, а взрывом, вспышкой, как последний вызов вечной темноте.       Руки ее обвили колени крепче, тело будто стремилось стать меньше, сжаться, спрятаться, не теряя при этом ни одного мгновения этого небесного танца. Краем глаза она взглянула на Канеки, чья неподвижная фигура сидела рядом. Его глаза, раскрытые и темные, вобрали в себя все свечение этой ночи. В их бездонной глубине отражались мириады вспышек — бесконечно далекие, обжигающе близкие, такие же ускользающие и прекрасные.       И в тот миг она не знала, что ее притягивало сильнее — небо, разрывающееся пламенем над головой, или глаза, где это небо уже нашло свое отражение.

***

      Они шли по тихой, опустевшей улице, где прохладный воздух будил сотню мурашек, а фонарные огни растягивали их тени по влажному асфальту, отчего шаги отдавались глухо, смутно, как будто доносились из-под слоя сна, из какой-то другой, едва различимой реальности.       — Прости, — произнесла она снова уже в очередной раз. — Я не думала, что задержусь так надолго. Амон-сан настоял на том, чтобы я сопровождала его в осмотре. И мы застряли там на два часа...       Кен не замедлил шаг, не обернулся, не сделал ни одного движения, способного дать понять, что эти слова задели его.       — Не беспокойся, Киса-чан. Мы же все равно успели посмотреть.       И в этой фразе не было ни тени иронии, ни укора — только усталое, почти ласковое принятие неизбежного, как если бы само по себе ожидание стало для него чем-то естественным, тем более, что в итоге она все же пришла.       Она замолчала на секунду, потом, как бы торопясь добавить что-то еще, сказала уже быстрее, отчаяннее:       — Я думала, что ты ушел... А ты ждал все эти два часа. Мне так неловко...       Канеки не изменил своей осанки, не повернул головы. Он продолжал идти, руки в карманах, глаза опущены, как будто весь разговор происходил где-то вне его, на расстоянии, которого он касаться не хотел, но все же не отталкивал.       — Все в порядке, — лепетал он по-прежнему ровно, без интонации обиды или разочарования. — Я не хотел, чтобы ты пришла и никого не увидела. Так что все равно не ушел бы.       Слова эти, простые по звучанию, не несли в себе ничего особенного — но именно в их сдержанной мягкости, в этом спокойствии без давления и ожидания, заключалось нечто большее, чем прямое признание. Киса ощутила, как внутри поднимается тихая, необъяснимая волна тепла — то редкое чувство, когда чье-то присутствие обретает вес, значимость, будто само молчание этого человека рядом становится важнее любого действия.       На ее лице появилась лёгкая, почти незаметная улыбка. Он не видел ее, но она и не нуждалась в том, чтобы быть замеченной.       — Ребята из нашего отдела собрались сегодня вместе посмотреть на звезды, — сказала она после недолгой паузы, пытаясь заполнить пространство между словами. — Если бы я пошла с ними, то Амон-сан не стал бы задерживать меня.       Канеки, до этого погруженный в раздумья, едва заметно приподнял бровь.       — Правда? А почему не пошла?       Она замялась, сделала шаг, потом еще один, и лишь спустя несколько мгновений ответила тише обычного, наконец прорезав вечернюю тишину:       — Мне сказали, что такое явление случается раз в триста лет...       Последовавшая пауза была длиннее, чем требовалось, но нужнее, чем любое объяснение.       — И... мне хотелось провести это мгновение рядом с тобой.       Она не рискнула бросить взгляд в его сторону. Ее глаза упорно смотрели вперед, будто любое движение могло разрушить хрупкую ткань сказанного. На ее щеках заиграл румянец, не продиктованный холодом, не вызванный простым смущением, но глубже, изнутри, от того, что не умеет быть высказанным напрямую, не может быть облечен в определенные слова.       Кен, кажется, забыл, как дышать.       Он медленно повернул голову и задержал взгляд на ней. Ни слова не сорвалось с его губ, ни одно движение не выдало того, что он чувствует. И все же в этом взгляде не было больше той тени страха, боли или пустоты, что неизменно жили в нем раньше. В его глазах проступило неожиданное, тихое тепло, не яркое и не торжественное, а простое — то, что появляется, когда человек неожиданно обнаруживает в себе часть, которую давно считал чужой, заброшенной, недоступной.       Он не знал, что ответить.       Киса все же повернулась. Ее улыбка была легкой, спущенной, вроде извиняющейся за сказанное, но в то же время откровенной, честной, наполненной тем редким светом, который появляется, когда уже не нужно оправдываться за собственные чувства.       Между ними повисло хрупкое молчание. Это была та тишина, в которой не остается ничего лишнего, где слова перестают быть нужными, потому что и без них все становится понятным.       Его глаза — серо-черные, сливающиеся с ночным небом — на мгновение всплыли из мутного водоворота мыслей. Как вдруг...       — Канеки, осторожно! — раздался резкий крик Кисы, прорезавший спокойствие ночной улицы.       Предупреждение прозвучало слишком поздно.       Он повернул голову на звук, не успев заметить, как острый край изогнутой металлической арматуры, вырванной из старой, наполовину разрушенной вывески у заброшенного магазина, оказался прямо на его пути. Порыв ветра сдвинул вывеску, и тяжелая балка качнулась, нависнув, как механизм, приведенный в движение без участия воли.       Раздался глухой, вибрирующий удар, такой, каким звучит металл, когда его касаются неотвратимой силой. Эхо раскатилось вдоль фасадов домов, срываясь в окна и ускользая в темноту.       Киса отпрянула, инстинктивно прижав ладони к губам. Удар, короткий и внезапный, показался ей ужасно тяжелым и настоящим. В воздухе дрожали остаточные волны звука, наполняя улицу напряженной неподвижностью.       Кен застыл. На одно мгновение его тело потеряло движение, что-то внутри пришло в оцепенение, а затем, без лишней спешки, он поднял руку к голове, касаясь области виска.       Киса сорвалась с места, преодолевая расстояние к нему в два шага, наполненные испугом.       — Канеки! Ты в порядке?! Ты же головой... это был... тебе нужно в больницу, у тебя, может...       Он повернулся к ней с тем спокойствием, которое не сочетается с болью, с травмой или с угрозой. В его лице читалась мягкость — не рассеянная, не безразличная, а какая-то неестественно ровная, как у человека, чье спокойствие было вызвано не незнанием, а абсолютной уверенностью.       — Я в порядке, — проговорил, глядя на нее с невесомой улыбкой. — Правда. Не волнуйся.       — Но ты... — она запнулась. Ни крови, ни царапины на коже, ни единого признака ушиба, — Ты мог... вдруг это сотрясение...       Канеки убрал руку от головы, жестом, который скорее был направлен на нее, чем на себя самого. Он снова улыбнулся, коротко и приглушенно, не желая возбуждать тревогу.       — Нет, нет, все хорошо. Я не сильно ударился.       Киса сделала глубокий вдох, пытаясь погасить тревогу, отзывавшуюся дрожью в горле. Она кивнула, позволяя себе принять его слова, потому что в них не было ничего, что могло бы насторожить снаружи. Все внешнее казалось… в порядке.       Но что-то внутри отказывалось соглашаться.       Ее взгляд, не удержавшись, медленно вернулся назад, незаметно для него — к той самой конструкции, которая нанесла удар. Там, среди свисающих кусков старого ржавого твердого металла, теперь зияла глубокая вмятина. След, такой отчетливый и аккуратный.       Он уходил внутрь металла ровным углублением, как будто по плотной массе прошелся инструмент с невероятной силой. Удар был локализован, не размытый, не случайный — он явно пришелся в одну точку, концентрированно и с поразительной силой.       Ни один человек не может оставить подобный след. Ни один череп не выдержит подобного столкновения.       Киса застыла, глаза ее расширились. Она ничего не сказала — не потому, что не хотела, а потому что слова утратили смысл. Все происходящее перестало соответствовать привычному миру. Она просто смотрела на деформацию металла, не в силах отвести взгляд.       Канеки стоял спокойно, даже не бросив взгляда назад. Он шагнул вперед, не ускоряя движения, не изменяя ритма дыхания, не показывая ни тени напряжения. Его спина оставалась прямой, а шаг — уверенным. Ни жестом, ни взглядом он не подтвердил ни боли, ни удивления, ни беспокойства.       Киса последовала за ним, медленно, с задержкой в несколько шагов. Что-то изменилось. Не в нем — в восприятии. В ее ощущении реальности. Все, что прежде казалось понятым, принятым, предсказуемым, вдруг утратило опору.       И в этом осознании возник холод — не страх, а отдаленная, отвратительная догадка о чем-то неуловимо ином. О том, что скрывается под кожей привычных лиц, за выражениями глаз, за мягкими словами и упреждающей добротой.       О чем-то, что не принадлежит миру людей.