Самый добрый

      Весна в поместье Лорда Воландеморта проходила бурно, капризно и по-особенному. Цветы появлялись там, где их не ждали, ветви деревьев отбрасывали странные тени, напоминавшие драконов, а погода менялась с такой скоростью, что даже сам воздух не всегда понимал, быть ему холодным или тёплым.       Но Гарри Поттеру это нравилось. Потому что именно в такие дни его посещали идеи — странные, восхитительные и абсолютно невозможные для любого, кроме него.       Сегодня было именно такое утро.       Гарри сидел у камина, где весёлый огонь подпрыгивал выше обычного, разбрызгивая искры и наполняя комнату уютом. На ковре были разбросаны разноцветные кусочки ткани — остатки от визита модного волшебного портного, который вчера принёс новые мантии для Гарри. Ткань блестела и переливалась, словно на неё случайно пролили радугу, а кусочки шёлка и атласа мерцали, как драгоценности, в солнечных лучах, проникавших сквозь высокие окна.       Гарри задумчиво перебирал лоскутки, прикладывал их к рукавам своей пижамы и что-то тихо бормотал себе под нос, качая головой, как профессиональный модельер перед коллекцией века.       Добби стоял рядом, время от времени протягивая новый кусочек ткани и нервно дёргая ушами. В его глазах читалось одновременно восхищение и страх, потому что когда Гарри думал так долго и сосредоточенно — всегда что-то случалось.       Всегда.       — Маленький Гарри, сэр, — осторожно спросил Добби, — вы нашли подходящий цвет для своего нового шарфа? Или для одеяла? Или… может быть, для плаща-невидимки?       Гарри помотал головой, уткнувшись носом в кусок ткани цвета заката над Азкабаном. Ткань слегка пахла корицей и грустью.       — Нет, Добби. Это всё слишком скучно. Мне нужно что-то грандиозное. Что-то новое. Что-то… — он задумался, пытаясь подобрать подходящее слово, — что-то такое, чтобы мир ахнул!       Добби нервно сглотнул.       — Мир уже не раз ахал от ваших идей, сэр. Может быть, в этот раз… что-то попроще?       — Ни за что! — Гарри встрепенулся и гордо поднял голову. — У меня появилась гениальная идея, Добби! Ты же знаешь папиных друзей, да?       Добби замер, его глаза стали размером с блюдца.       — Вы имеете в виду Пожирателей смерти, сэр?       — Ну конечно их! А ты видел, во что они одеваются?       Добби задумался и осторожно заметил:       — Чёрные мантии, сэр… длинные, страшные, очень… злые?       — Нет! — Гарри возмущённо замахал руками. — Они не злые, они скучные! Совсем не блестят! Как можно творить великие дела в чёрном?! Это не вдохновляет! Это анти-творчество!       В этот момент дверь открылась. Лорд вошёл в комнату — высоким, бесшумным, непроницаемым силуэтом в идеально выглаженной тёмной мантии. Его алые глаза остановились на Гарри, потом на Добби, потом снова на Гарри. Одна бровь чуть приподнялась в молчаливом вопросе.       — Кто тут снова совершает акт творческого террора?       Гарри радостно вскочил на ноги, рассыпав вокруг себя ткани, как лепестки.       — Том! Это гениально! Я придумал, как сделать твоих друзей красивыми! Чтобы им было не стыдно и не скучно!       Воландеморт взглянул на Гарри внимательно и задумчиво произнёс:       — Я предполагал, что стыдиться должны все, кроме них.       — Но они всё время в чёрном! Понимаешь? Без блёсток, без шёлка, без магии моды!       — Пожиратели смерти, Гарри, не ходят в блёстках. Им это противопоказано целителями и здравым смыслом.       — Это потому что никто не пробовал! — возмущённо заявил Гарри. — А мы попробуем! Я сделаю Люциуса и Барти такими красивыми, что враги сразу сдадутся, увидев их наряды!       Том медленно, очень медленно подошёл к камину и сел в кресло, глядя на Гарри с интересом, смешанным с неизбежностью.       — Ты хочешь сделать моих лучших последователей объектами моды?       — Да! Именно! Я хочу, чтобы они вдохновляли и сияли! Чтобы их боялись и уважали, но одновременно восхищались их тонким вкусом!       — Интересный способ уничтожения репутации, — с иронией протянул Том.       Гарри подбежал ближе и ухватился за край его мантии.       — Пожалуйста, Том! Скажи им, чтобы они согласились! Это будет здорово, обещаю!       Лорд смотрел на мальчика, пытаясь сохранить серьёзность, но уголок его губ всё же дрогнул в почти незаметной улыбке.       — Гарри, если я скажу им участвовать в этом безумии, они согласятся из страха.       — Отлично! — Гарри сиял. — Тогда скажи! Страх отлично сочетается с розовым шёлком!       — Ты маленький монстр, — вздохнул Том, но глаза его светились теплом, которого не было видно никому, кроме Гарри.       — Нет, — Гарри уверенно покачал головой. — Я модный волшебник.       Том посмотрел на него долго, внимательно, а потом сказал совершенно серьёзно, без тени сарказма:       — Хорошо. Они будут в твоём полном распоряжении. Делай, что хочешь. Но только… не слишком увлекайся.       Гарри завизжал от восторга и кинулся ему на шею, едва не сбив чашку с чаем, появившуюся секунду назад на подлокотнике.       Добби в ужасе смотрел на них обоих, едва не теряя сознания от мысли о том, что произойдёт дальше.       Том обнял мальчика одной рукой и спокойно добавил:       — И пожалуйста, не забывай — Люциус склонен к драме, а Барти может укусить. Особенно если его оденут в атлас.       Гарри счастливо вздохнул и прижался щекой к его плечу:       — Я обещаю, Том, я буду очень-очень аккуратным!       — Ты будешь великолепным, я уверен, — тихо сказал Том и улыбнулся в чашку, понимая, что впервые за долгое время он совершенно не хочет останавливать творческое безумие, которое собирается устроить Гарри.       Потому что это — его мальчик, сын. И этот мир принадлежит ему. Пусть даже и в блёстках.       Комната, которую Гарри выбрал под «мастерскую высокой магии стиля», раньше служила для приёмов. Потолки в ней уходили ввысь, как церковные своды, на полу лежал ковёр, изображающий сцены из великой тёмной истории — битвы, казни, призывы древних сил. Сейчас же всё это было покрыто лоскутами ткани, разбросанными в такой манере, что и сам ковёр, и его трагическое прошлое выглядели глубоко обескураженными.       Добби носился по залу с корзиной, из которой торчали сверкающие ленты, клубки зачарованных нитей, блестящие пуговицы, баночки с магическими чернилами и… почему-то три гремящих колокольчика.       — Маленький Гарри, сэр! Добби нашёл ленту, которая шепчет вдохновляющие слова, когда на неё смотришь! Правда, она немного… пугающая…       — Идеально, — кивнул Гарри. — Нам нужна лента, которая говорит правду.       Он стоял посреди зала, в задумчивой позе, с палочкой в руке и зажатыми под мышкой тремя кусками ткани. На носу у него были заколдованные очки — они показывали «ауру тканей». Это он сам придумал. Синие оттенки значили «достойно», зелёные — «загадочно», а если ткань светилась розовым — значит, «модно, но с риском».       — Добби, — внезапно сказал Гарри, крутанувшись на каблуке, — мы должны начать с концепта. Без концепта нет коллекции. Без коллекции — нет смысла жизни.       — Добби согласен! Хотя Добби не до конца понимает, что такое концепт…       — Концепт — это магия, но на ткани, — важно пояснил Гарри. — Вот, смотри. Этот кусок — «утренний туман над Болотом проклятых душ». Атлас. Он будет у Люциуса. А этот… — он протянул изящный переливающийся в синеву шёлк, — это «звёздная пыль Падения». Для Барти. И капюшон. Обязательно.       — Капюшон, сэр?       — Да! Барти должен быть таинственным. Чтобы никто не знал, что он дрожит от страха под слоем блёсток.       Добби послушно записывал всё на пергамент. Списки тканей, нити, блеск, уровень угрозы от клиента. Отдельно — «не прикасаться без перчаток» и «принимать конфетку после каждого удачного стежка».       — А вот это… — Гарри достал большой моток ткани, которая переливалась сразу всеми цветами радуги, — это будет мой сюрприз. Только для вечернего выхода. Понимаешь?       — Добби в восторге, сэр, — сказал эльф, всерьёз готовящийся к надвигающемуся безумию.       По стенам Гарри уже развесил магические эскизы — они двигались, как живые, и на одном особенно грациозный Люциус Малфой в развевающейся мантии цвета перламутрового гнева бросал томный взгляд через плечо, а на другом Барти в сияющем плаще с кометами пытался сбежать, пока подпись «haute damnation» сияла над ним.       — Добби, — торжественно сказал Гарри, — мы не просто шьём. Мы творим. И история запомнит этот день как начало новой эры.       — Новая эра, сэр?       — Да. Эра… стильных Пожирателей.       Добби задумался.       — А мой Лорд знает, что именно здесь всё это будет происходить?       — Конечно. Я спросил. Он сказал: «Если ты испортишь паркет, я убью тебя. Но красиво.» Это явно было согласие.       — Ах, да. Очень… по-домашнему, — кивнул Добби.       Гарри оглядел всё: ткани, нити, манекены, крошечный подиум, зачарованную швейную машину с именем «Мадам Буль-Буль» — и выдохнул с чувством.       — Мы готовы.       И в этот момент дверь в конец зала приоткрылась.       — Гарри… — лениво протянул знакомый голос.       На пороге стоял Том.       Мантия — как всегда чёрная, ровная, подчёркнутая. Лицо — абсолютно спокойное. В руке — чашка с зелёным чаем.       — Я иду предупредить. Манекены прибудут через десять минут. Они… слегка… сопротивляются.       Гарри вспыхнул.       — Ура! Добби, достань кокон для Барти и ленту «ты прекрасен вопреки здравому смыслу»! И мантию для Люциуса с голографическим эффектом! Мы начнём с него!       — Убийственно, — сказал Том, отпивая чай. — В прямом и переносном смысле. Я предвкушаю.       И он остался стоять, наблюдая. Всё так же спокойный, неподвижный, с этим своим ледяным взглядом, в котором, если приглядеться, отражался огонёк… не то веселья, не то гордости. А может, и того, и другого одновременно.       — Я требую знать, почему меня привели сюда силой, — раздался резкий, обиженный голос, и следом за ним дверь в зал мод распахнулась почти с маггловским драматизмом.       В проёме появился Люциус Малфой. Безупречный, выпрямленный до миллиметра, волосы — как всегда, ровные, гладкие, сверкали почти магически. Мантия — строгая, чёрная, с остро очерченными плечами. Он выглядел так, будто собирался возглавить какой-нибудь аристократический переворот.       А вот его лицо… Его лицо выдавало, что он ничего не понимает и уже сожалеет.       — Добро пожаловать в Центр Тёмной Моды! — радостно закричал Гарри, выскакивая из-за стеллажа с лентами. — Мы ждали вас, мистер Малфой! У нас зарезервировано для вас место первой модели!       Люциус застыл.       — Простите, что?       — Я вас переодену, — объяснил Гарри, как будто это был обычный вторник. — Сегодня вы — Гроза в Перламутре. У вас — премьера.       — Лорд Воландеморт… — начал Люциус с попыткой спастись.       — В курсе, — отозвался Том, не вставая с кресла, стоявшего в углу. — Я лично отдал приказ: сотрудничать и не задавать вопросов. Особенно — не задавать.       Люциус медленно повернул голову к Тому. Их взгляды встретились. Один — с отчаянием. Второй — с абсолютным, ледяным спокойствием.       — Мне… переодеваться здесь?       — Да, — радостно сказал Гарри. — Но пока вы ждёте, я представлю нашего второго манекена!       Дверь снова распахнулась. На этот раз — с хлопком. В помещение буквально втащили Барти Крауча младшего, запутавшегося в собственной мантии, взъерошенного, с выражением крайней подозрительности.       — Он шипел, сэр, — сообщил Добби, оправляющий мантию. — Добби был осторожен.       — Я не участвую в этом, — сразу заявил Барти, — это провокация, заговор, и, возможно, нарушение прав волшебника.       — Это стиль, — Гарри сделал жест рукой, словно показывал волшебную картину. — И ты в нём. Тебе пойдёт.       Барти в ужасе посмотрел на Тома.       — Мой Лорд…       — Стой спокойно, — ответил Том, не поднимая головы от чашки. — Мы оба знаем, что ты боишься блестящего. Будет терапия.       — Это безумие! — прохрипел Барти.       — Это мода, — поправил Гарри. — А теперь, Добби, установи их на платформы. Манекены — в исходные позиции!       Добби ловко взмахнул рукой. Люциуса и Барти аккуратно переместило на небольшие возвышения посреди зала. Оба выглядели так, будто их собирались принести в жертву кому-то особенно ироничному.       — Ты понимаешь, что здесь происходит, мой Лорд?! — шепнул Люциус, оглядывая ткань на полу, летающие иголки и добродушно мурлыкающую Мадам Буль-Буль, зачарованную швейную машинку.       — Конечно. Я наблюдаю, — невозмутимо ответил тот. — Это полезно. Гарри развивает креативное мышление. А вы — навыки выживания.       — Я посажу его за это в Азкабан! — прошипел Барти.       — Азкабан не принимает детей, — сказал Том. — И не принимает моду.       — Я сделаю его своим патентованным врагом, — пробормотал Люциус.       — Уже поздно, — заметил Гарри. — Ты мой фаворит! Ты будешь первым в подиумной летописи!       Он схватил первый отрез ткани — прозрачный, тонкий, переливающийся молниями, и с сияющими глазами подошёл к Люциусу.       — Готовьтесь блистать.       — Я уже блистаю от стресса, — пробормотал Люциус и, кажется, внутренне сдался.       Том, наблюдая за всей сценой, чуть склонил голову. Уголки его губ едва заметно дрогнули.       — Чудеса случаются, — сказал он. — Люциус всё-таки на подиуме. И жив. Пока.       Гарри не слышал. Он уже творил — ленты закручивались в воздухе, ткань вспыхивала заклятиями, Мадам Буль-Буль мурлыкала и отпускала замечания на французском. Барти попытался шагнуть в сторону, но его удержала магия.       И над всем этим хаосом звенел голос Гарри:       — Мы рождаемся в чёрном, но блистаем в цвете! Мода — это магия, а магия — это мы!       Том отпил чай и подумал, что, пожалуй, он больше не будет объяснять никому, почему позволил Гарри всё это. Потому что в этой комнате — было настоящее волшебство. И он ни за что не хотел это останавливать.       — Люциус, стой прямо, — строго сказал Гарри, водя палочкой перед его грудью. — Это не допрос. Это — преображение.       — Я не дышу, — прошипел Малфой. — Уже три минуты.       — Отлично! Так ткань ложится ровнее!       Добби в это время носился по залу с заколдованной катушкой нити, которая время от времени мяукала, если кто-то наступал ей на хвост. На одной из подставок переливалась мантия — огромная, воздушная, с наслоениями тончайшей ткани, светящейся, как ранний туман в горах.       — Итак, — произнёс Гарри, выходя на середину зала с видом великого художника, — наряд номер один! Название: «Гроза на приёме у королевы».       Том чуть поднял бровь. Барти, сидевший в углу с видом узника модного Азкабана, всхлипнул.       Гарри подошёл к манекену — то есть, к Люциусу — и начал колдовать.       Ткань вспыхнула мягким серебром, в ней появилось движение, словно по поверхности скользили капли воды. Молнии — миниатюрные, сверкающие, из чистой магии — пробегали по подолу, подмигивая, сверкая, исчезая.       — Руки чуть шире! — командовал Гарри. — Нужно показать драпировку. И — да! Подними подбородок! Ты — небесный элемент в аристократическом экстазе!       — Я — в агонии, — отозвался Люциус сквозь зубы.       — Это почти то же самое, — заметил Том и отставил чашку, наконец начав получать истинное удовольствие.       — Вуаль! — выкрикнул Гарри. — Добби, вуаль номер три — с микрозвёздами и запахом лаванды!       Добби принёс её, дрожа от восторга. Гарри торжественно накинул вуаль на плечи Люциуса — она потекла, как дым, рассыпаясь на светящиеся лепестки, и запахла, как весеннее утро в саду из снов.       — Мечта, — выдохнул Гарри. — Магия. Достоинство. Трагедия. Всё в одном силуэте.       — Я выгляжу как… как облако после взрыва, — простонал Люциус.       — Как эстетическое облако! — поправил его Гарри. — С драмой и характером!       — Если характер — это желание провалиться под пол, то вы попали, — пробормотал Люциус, не шевелясь.       — Он прекрасен, — сказал Том, наконец вставая. — Я вижу, ты, Гарри, открыл в нём нечто… что Люциус явно хотел бы забыть навсегда.       — Он вдохновляет! — засиял Гарри. — Ты не хочешь тоже примерить?       — Только если ты дашь мне маску и оправдание скоропалительной кончины, — ровно ответил Том.       Барти хрюкнул от сдерживаемого смеха. Добби аплодировал. Люциус пытался держать равновесие, чтобы не упасть под тяжестью переливающейся молнии.       — Это только начало! — провозгласил Гарри, шагнув вперёд, — Теперь у нас есть модель. У нас есть стиль. И у нас есть вера!       — Во что? — уточнил Том.       — В прекрасное, конечно! И в то, что Пожиратели могут стать самыми модными темными магами в истории.       Том задумался.       — Звучит угрожающе.       — Именно! — сказал Гарри с блеском в глазах.       Люциус застонал.       — Можно я умру, пока это красиво?       — Ни в коем случае! — Гарри взмахнул палочкой, фиксируя образ. — Ты будешь жить в легенде. Или, по крайней мере, в гобелене, который я потом закажу!       И он шагнул назад, оценил результат — мантия струилась, сияла, звучала, как молния во сне. Это было волшебство.       Том, молча наблюдая за сценой, позволил себе чуть дольше, чем нужно, задержать взгляд на сияющем Люциусе, на Гарри — сияющем не меньше, — и подумал, что мальчик превращает тьму в игру. В праздник. В свет. И, пожалуй… Лорд больше не знал, как жить без этого света.       — Итак, — торжественно произнёс Гарри, оборачиваясь с театральной медлительностью, — следующий шедевр. Он сложен. Он дерзок. Он требует… храбрости. И лёгкой неадекватности. Что идеально. — Это уже звучит как угроза, — пробормотал Барти, сжимая подлокотник кресла, в котором он прятался последние десять минут. — И я хочу на этом этапе официально отказаться от участия.       — Не принимается! — объявил Гарри. — Ты — Звезда!       — Я преступник, — напомнил Барти. — Из Азкабана. Я маньяк, а не модель.       — Маньяк, но модный, — Гарри поднял указательный палец. — Сила образа перевесит любой суд.       Добби радостно подкатил манекен с уже полусобранной мантией. Она переливалась сине-фиолетовыми всполохами, как космос в движении. Между складками ткани мерцали крошечные метеоры, двигающиеся по зачарованным траекториям. От капюшона тянулся шлейф — словно след кометы.       — Имя этого чуда: «Звёздный блеск хаоса», — объявил Гарри. — Барти, готовься обрести внутреннюю галактику.       Барти захрипел.       — Я не надену это.       — Почему?       — Оно шевелится.       — Потому что живёт! — радостно сказал Гарри. — В отличие от твоей повседневной мантии. Она давно умерла внутри.       Барти бросил отчаянный взгляд на Лорда. Тот, вновь устроившись в своём кресле, спокойно сказал:       — Сопротивление бесполезно. Я лично приказал подчиняться.       — Я сбегал из Азкабана, — мрачно сказал Барти. — Я прятался в маггловских домах. Я ел крысиный суп. Но такого со мной не делали.       — Значит, тебе не хватало настоящего ужаса, — заметил Том.       Гарри уже водил палочкой, закрепляя мантию. Звёзды подрагивали, рассыпаясь светом. Добби ловко повязывал пояс, вплетая нити с синими блёстками и рунами.       Барти пытался не кричать.       — М-мне колется.       — Это космос, он требует жертв.       — У меня по спине ползёт галактика!       — Не галактика, а Небула Эриданус. Она шепчет тебе советы по стилю.       — Она шепчет угрозы!       — Это нюанс.       Том, наблюдая за происходящим, впервые за день позволил себе сесть глубже в кресло, сцепив пальцы перед лицом, скрывая широкую, предательскую улыбку.       — Гарри, — проговорил он, когда Барти безмолвно страдал в сияющей мантии, — у меня вопрос.       — Да, Том?       — Он сияет так ярко, что если мы отправим его в разведку, его будет видно с Луны. Это стратегия или случайность?       — Стратегия! — с жаром ответил Гарри. — Представь: он выходит — весь такой сверкающий — и все ослеплены. Никто не может атаковать! Потому что все в шоке!       — Гениально, — отозвался Том. — Опасность ослепления как метод устрашения. Новое слово в чёрной магии.       — В стильной магии! — Гарри хлопнул в ладоши. — А теперь, Барти, сделай шаг вперёд. Покажи, что ты — звезда.       Барти, обречённо, шагнул. Мантия заколыхалась, звёзды заискрились. Кометы пробежались по полам. От него словно шёл свет.       Добби всплеснул руками.       — Он блистает, маленький сэр!       Барти закрыл глаза.       — Убейте меня. Пожалуйста.       — Невозможно, — сказал Том. — Ты теперь слишком красив. Мир не переживёт потери.       Гарри обошёл его кругом, оценивающе. Потом внезапно подошёл и… поправил складку у плеча.       — Идеально, — шепнул он. — Ты стал легендой. Ты — хаос в мантии. Ужас в блёстках. Апокалипсис, который можно обнять.       Барти стоял, как статуя. И вдруг… сделал шаг. Гладкий. Грациозный. Почти… дефилирующий. Все замерли. Даже Том.       — Я… не знаю, что это было, — прошептал Барти.       — Это был первый шаг к принятию, — торжественно сказал Гарри.       Том усмехнулся. Никаких заклинаний, никаких пыток. А Гарри сделал то, чего не добились Долгопупсы: заставил Барти сомневаться в себе.       — Ты чудовище, — сказал Барти.       — Я — художник, — гордо сказал Гарри. — А ты — полотно.       — Полотна не носят мантии.       — Полотна не светятся звёздами. А ты — да.       Барти тяжело сел обратно в кресло, вся его галактическая мантия расплеснулась вокруг него, как космический взрыв. И тишина, воцарившаяся в зале, была… в некотором смысле… торжественной.       Том откинулся в кресле и подумал, что, пожалуй… Гарри только что сотворил самое странное и прекрасное проклятие для его последователей: стиль. И это было прекрасно.       В большом холле поместья царила напряжённая, странная, почти неестественная тишина.       Обычно здесь звучали приказы. Плыло магическое эхо. Иногда — выкрикивались проклятия или принимались судьбоносные решения. Но сегодня… всё было иначе.       Сегодня здесь стояла сцена. Настоящая сцена.       Добби и несколько эльфов соорудили подиум — длинный, сверкающий, зачарованный так, чтобы каждый шаг на нём подсвечивался вспышкой света и лёгким облачком магического пара. Сверху висели зачарованные лампы, отбрасывая блёклые, но волнительные лучи.       Слева от подиума стояли ряды кресел, куда были принудительно (а в некоторых случаях буквально) усажены Пожиратели смерти. Люциус Малфой и Барти Крауч сидели за кулисами — в полном параде, блестящие, как ожившие экспонаты на магическом балу апокалипсиса.       Посреди всего этого хаоса, в идеально чёрном кресле — на своём собственном возвышении — сидел Том Реддл. Величественный, невозмутимый, с чашкой чая и выражением лица, которое говорило: я не остановлю это, но запомню каждого, кто осмелится усомниться в моём молчаливом соучастии.       — Добро пожаловать! — выкрикнул Гарри, выпрыгивая на сцену. — Я — Гарри Джеймс Поттер, художественный директор, дизайнер и вдохновитель коллекции «Тьма с оттенком надежды»!       Где-то в зале кто-то кашлянул. Возможно, от эмоций.       — Сегодня вы увидите то, чего не видел ни один аврор, — продолжал Гарри, с сияющими глазами. — Стиль, который поражает с первого взгляда. Тьму, которая… сверкает. Представляю вам: первый образ вечера!       Добби ударил по зачарованному гонгу, и на подиум вышел Люциус Малфой.       Он двигался с достоинством и обречённостью. Мантия — полупрозрачная, струящаяся, с молниями и вуалью, — развевалась за ним, как грозовой фронт. В зале стояла такая тишина, что слышно было, как вуаль шуршит о воздух.       — Образ «Гроза на приёме у королевы»! — гордо сообщил Гарри. — Люциус Малфой! Аристократия, влюблённая в катастрофу!       Люциус повернулся на пятке. Слепящий свет. Блеск. Вуаль.       Пожиратели сидели, не шевелясь. Кто-то хмыкнул. Кто-то, кажется, икнул. Том смотрел на Люциуса с лёгким прищуром, словно решая, назначить ли его теперь министром мод.       — Следующий — звёздный хаос, — продолжал Гарри, — магия вселенной в одной мантии. Встречайте: Барти Крауч!       Барти вышел. Нет, выплыл.       В мантии, переливающейся всеми оттенками космоса, с кометами на рукавах, звёздной пылью на капюшоне и каплями света, оседающими на полу за каждым его шагом.       — Образ «Звёздный блеск хаоса»! — восторженно выкрикнул Гарри. — Он — космос. Он — катастрофа. Он — утренняя звезда деструктивной харизмы!       Барти прошёл весь подиум и, к удивлению всех, в конце… развернулся с лёгким движением плеч. Это было… почти изящно.       Кто-то зааплодировал. Очень робко. А затем — вторая пара рук. И третья.       — Вы только взгляните, — пробормотал Том, отпивая чай, — Барти принял свою судьбу. Осталось только выбрать сценическое имя.       Гарри выскочил обратно на сцену, сияя от счастья.       — Спасибо! Спасибо! Коллекция весна-лето — спасение мира через эстетику! Любовь и мантии! Тьма, которая никогда ещё не была такой красивой!       Добби выстрелил из волшебной хлопушки — в воздух взвились золотые конфетти. Барти покрылся новой волной сияния. Люциус с достоинством смахнул с плеча блёстку.       — А теперь! — объявил Гарри, — маленький финал и реверанс!       Он встал между ними, взял их за руки — Барти чуть не дёрнулся, Люциус был деревянным, но покорным — и они трое сделали книксен.       Все Пожиратели замерли. А потом Том поднял руки. И хлопнул. Один раз. Эхо разнеслось по залу, и все тут же последовали за ним. Зал заполнился аплодисментами. Осторожными, немного обречёнными, но — искренними.       Гарри сиял, как метеорит в обнимку с радугой.       Барти тихо спросил:       — Мы… выжили?       — Вы стали частью легенды, — ответил Лорд. — И теперь, что бы вы ни сделали, вас будут вспоминать… в пайетках.       Люциус вздохнул, как человек, прошедший все круги модного ада и вернувшийся обратно в бархатных тапочках.       А Гарри поклонился. Впервые в жизни — не как мальчик, а как маэстро.       Аплодисменты стихли так же внезапно, как начались.       В зале повисла странная, искрящаяся тишина, будто даже магия вокруг затаила дыхание, не зная, как реагировать на… это. Гарри стоял в центре подиума, лицо его светилось от гордости, счастья и чистой, неприкрытой детской уверенности в себе. Он лучился так ярко, что, казалось, мог зажечь лампы без палочки.       Барти стоял справа. Немного кривился, но не пытался убежать. На его лице застыло выражение глубокой внутренней борьбы: между желанием быть осмеянным и подозрением, что ему это… понравилось. Люциус — слева. Как статуя. Как трагический бог эстетического вкуса, случайно оказавшийся на шоу кометы-цыганки.       И вот в этой хрустальной тишине, когда все затаили дыхание — Том встал. Не спеша, из своего кресла. Не сделав ни одного резкого движения. И все взгляды, в том числе Гарри, тут же устремились к нему.       Он стоял высоко, мантия спадала с плеч, как ночь. Взгляд был привычно непроницаем, но в нём что-то изменилось — мелькнуло, как отблеск на чёрном стекле. Он смотрел на сцену — не как на цирк, не как на провокацию.       Как на чудо.       Пауза. Одна секунда. Другая. Том вновь поднял руки и захлопал. Медленно. Чётко. И зал повторно зашевелился.       Один за другим Пожиратели смерти начали аплодировать. Неловко, напряжённо, кто-то с кривой ухмылкой, кто-то — почти с восхищением. Это было не то одобрение, которого можно было ожидать. Это было признание.       — Я… я не понимаю, — прошептал Люциус, не веря в происходящее.       — Мне хлопают. Мне! — в голосе Барти слышался испуг, смешанный с гордостью.       — Нам, — поправил Гарри, сияя. — Вы были великолепны. Особенно вот тут… — он показал, как Люциус изящно разворачивался в финале. — Это было как: «Я оставляю за собой молнию».       Люциус посмотрел на него с выражением человека, которому вручили венок, когда он рассчитывал на гроб.       Том подошёл ближе. Его губы кривила сдержанная улыбка, а в глазах плескалось веселье.       — Гарри, ты… превзошёл сам себя.       — Спасибо! — радостно отозвался тот. — Видел, как Барти блестел? И Люциус — как буря!       — Я видел, — кивнул Том. — Теперь мне остаётся только одно.       — Что?       — Подготовить пресс-релиз. И, возможно, раздел «Мода» в будущей книге о великой Тьме.       Гарри захихикал и взял Тома за руку.       — Я рад, что тебе понравилось.       — Скажем так, — Том наклонился ближе, шепча, — я ни разу не пожалел, что отдал тебе своих людей.       В углу Добби раздавал автографы на заколдованных ленточках. Одна шептала: «Ты — звезда зла!», другая — «Малфой, молнии и ты!». Пожиратели осторожно брали сувениры, будто те могли взорваться.       Барти сел. Мантия расплескалась вокруг него, как лужа вселенной.       — Я чувствую что-то странное.       — Гордость? — подсказал Гарри.       — Головокружение, — мрачно ответил Барти. — Возможно, это эстетическое отравление.       — Ты был прекрасен.       — Я был жертвой.       — Прекрасной жертвой.       Том наблюдал за этим — стоя, с видом человека, в чьей голове давно уже не осталось границ между «неожиданно» и «неизбежно».       — Гарри?       — М-м?       — Мы с тобой должны обсудить твоё будущее.       — Ты хочешь, чтобы я открыл дом моды?       — Нет. Я хочу, чтобы ты больше никогда не одевал Пожирателей смерти. Мои нервы не выдержат второго сезона.       Гарри фыркнул.       — Только если ты сам согласишься стать финальным образом. Я уже придумал — «Бездна с золотым подкладом».       Том закрыл глаза.       — Мне нужен отпуск.       — Добби, сделаем ему халат!       Добби аж подпрыгнул от счастья.       — С блестящими змейками, сэр?       — И с капюшоном в виде клыков!       Барти стонал. Люциус тихо сдался судьбе. Том прикрыл лицо ладонью. А Гарри стоял посреди сцены — сияя, смеясь, и чувствуя себя по-настоящему счастливым.       Мир всё ещё был странным. Но сегодня — он был их. Как и грядущий вечер.       Тот самый, который приходит после дня, когда всё шло не так, как должно, но именно в этом не так заключалась суть счастья.       Поместье затихло. Магия в стенах слегка подрагивала, как будто ещё не оправилась от подиума, блёсток и эстетической атаки. Даже портреты в галереях, казалось, отмалчивались, пережёвывая увиденное.       В кабинете Лорда было уютно. Камин потрескивал негромко, рассеивая свет на книжные полки, где древние тома теперь мирно соседствовали с рулоном ткани цвета «пепла рассвета» — Гарри уронил его по дороге и решил, что он «тут как раз к месту».       Том сидел в своём кресле, откинувшись на спинку, с чашкой тёмного настоя и видом человека, который пытался собраться с мыслями, но мысли всё ещё носились по подиуму под музыку из волшебного фонографа.       Гарри — в пижаме, с одеялом, на полу у его ног. Он пил какао и жевал печенье в форме молний. Добби заботливо принёс их, шепча, что они «в честь Малфоя».       — Сегодняшний день был… — начал Том.       — Прекрасный, — перебил Гарри, не глядя. — Необыкновенный. Вдохновляющий.       — …сюрреалистический, — закончил Том.       Гарри усмехнулся и уткнулся щекой в подлокотник кресла.       — Ты правда думаешь, что они были красивыми?       — Я думаю, — сказал Том, медленно, — что, возможно, впервые в истории Тьма сдалась не Свету, а искусству.       — А ты? — Гарри поднял глаза. — Ты бы… надел мантии из моей коллекции?       Том посмотрел на него. Глаза чуть прищурены, губы едва тронула тень улыбки.       — Только если на ней не будет ни одной кометы.       — А змеи?       — Зависит от блеска.       — А если я сделаю тебе мантии для домашних вечеров? Теплые. С подкладкой. И карманом для книг. И, может, вышью там… что-то. Например, нас.       Том опустил взгляд в чашку. Помолчал.       — Ты хочешь вышить нас на ткани?       — Ну, не буквально, — Гарри хихикнул. — Просто… я бы хотел, чтобы ты носил что-то, в чём есть я.       Том медленно опустил чашку на стол. Встал и сел рядом на пол, прямо на ковёр, рядом с Гарри.       — Гарри, — сказал он, тихо. — У меня уже есть одна вещь, в которой есть ты.       — Правда? Какая? Том коснулся своей груди — чуть выше сердца.       — Вот здесь.       Гарри замер.       А потом просто… положил голову ему на плечо. Молча. Без слов. Том не шелохнулся. Только одной рукой обвил его плечи.       — Я люблю тебя, пап, — прошептал Гарри. — Даже если ты никогда не наденешь мантии с пайетками.       — Я люблю тебя, Гарри, — сказал Том, не сразу. — Даже если ты сошьёшь их мне тайком.       Они сидели так, пока камин не начал угасать. Пока какао не остыло. Пока звёзды на небе — настоящие, не на мантии — не зажглись в полной мере. Пока тьма снова не стала тем, чем должна быть. Домом (может, совсем немножко с блёстками).