Молчи

Подъём в 7:00 стал такой же частью быта, как чистка зубов или стакан теплой воды натощак, организм просыпается сам без напоминаний и будильников. Всё давно работает по отлаженному внутреннему расписанию, даже в выходные, когда можно было бы поспать подольше, я всё равно открываю глаза в это же время. Счастьем считаются те редкие дни, когда удаётся снова уснуть и пролежать в постели до десяти, спрятавшись под тёплым одеялом, игнорируя мир. Но сегодня не выходной — среда, экватор недели. День, когда уже чувствуешь усталость от первых двух и начинаешь мечтать о пятнице, но понимаешь, что до неё ещё слишком далеко. Сегодня занятия в университете, а после практика, старшая школа, и, как обычно, всем плевать на то, что моя специализация младшие классы и дети, а не подростки. Подхожу к корпусу и вижу как Эмми ждёт у входа прислонившись к колонне, она одним пальцем печатает что-то в телефоне, другой рукой держит два латте на подставке. Эмми — натуральная блондинка от природы, но почти каждый месяц говорит, что хочет перекраситься в тёмный, и каждый раз так и не решается, и правильно делает. Это её цвет. Он подчёркивает мягкие черты лица, делает её вид чуть наивным и легкомысленным — хотя в действительности она очень даже сообразительная, просто любит отыгрывать образ. Та самая глупая блондинка из стереотипов, мужчины ведутся на образ и ей это нравится. Особенно наблюдать, как они начинают чувствовать себя умнее, сильнее, взрослее, думают, что доминируют, когда на деле их давно уже вывели на нужную линию поведения. Наивные? Без сомнений. — Ну наконец-то! — восклицает она, отрываясь от телефона. — Я уже думала, не дождусь! Она делает недовольное лицо, секунду назад смотрела мем, а теперь изображает обиженную деву, будто я опоздала на целую вечность. — Ну, начнём с того, что это я всегда тебя жду с кофе. Сегодня праздник или я что-то пропустила, что наша спящая красавица появилась раньше? — улыбаюсь, принимая протянутый стакан и получаю поцелуй в щёку. Делаю глоток, сладкий, с лёгким привкусом фруктового сиропа — персик или карамель с чем-то ягодным, не разбираю сразу, всё как люблю. Наверное, это вообще единственное сладкое, что я способна терпеть — кофе с сиропом, всё остальное кажется ненужным и вызывает приступ тошноты, особенно с утра. — На праздник ты не заслужила, — парирует Эмми, кривя губы. — Моя соседка по комнате внезапно решила стать жаворонком и встала пораньше. Ходила туда-сюда, как слон. Так что, милая, это не подвиг, а вынужденная мера. Выражение на её лице стоило бы сфотографировать, настоящее недовольство, граничащее с трагедией, Эмми — не утренний человек и никогда не была. Прийти ко второй паре для неё скорее правило, чем исключение, иногда создаётся ощущение, что организм у неё включается только к обеду. Но, несмотря на всё это, она каким-то чудом умудряется не проваливаться по учёбе. Она может пропустить две лекции подряд, но всё равно сдаст задание в срок, напишет тест, как будто была на каждой паре, и при этом ещё успеет отредактировать свою курсовую и чужую заодно. Особенно сейчас, когда мы на последнем курсе и до государственных экзаменов остаётся чуть больше двух месяцев. Прогулы становятся реже, списки дел длиннее, а усталость только глубже. Я киваю, чуть усмехнувшись, сложно представить жизнь в кампусе, такого удовольствия мне посчастливилось избежать. В Бирмингеме жила у родителей весь первый курс, потом — переезд в Лондон и, вместе с ним, съёмная квартира в районе Эгамы, небольшая, но достаточно уютная, недалеко от университета, 15 минут на автобусе, в районе, где есть всё — и продуктовые лавки, и кофейни, и даже парк, плюсом рядом Темза. Спасибо родителям, что несмотря на своё разочарование, всё-таки пошли навстречу и согласились на аренду, не уверена, как бы я вынесла жизнь в общежитии. С чужими привычками, правилами и отсутствием хоть какого-то личного пространства. Даже мысль об этом вызывает у меня внутреннее напряжение. — А когда приедет Мишель? Не хочу опаздывать на пары, — спрашиваю у Эмми, глядя на парковку. Рыжая терпеть не может приходить позже всех, но упорно продолжает ездить на занятия на машине, каждый раз вляпываясь в пробки. После пары таких опозданий я отказалась от совместных поездок, хотя нам по пути, сначала из вежливости, потом вполне аргументированно. Общественный транспорт, конечно, тот ещё квест, особенно по утрам, особенно в Лондоне, но всё же лучше, чем слететь со стипендии из-за банального опоздания. — Я вот сейчас с ней переписываюсь, — спокойно отвечает Эмми, не отрываясь от телефона. — Говорит, подъезжает к парковке, время есть, не напрягайся, Бэль. 8:41, вполне достаточно, чтобы допить кофе без спешки, дойти до аудитории и даже занять привычное место. Мы обсуждаем планы на день, какие пары, кто когда на практику, какие ещё есть дедлайны, кроме тех, что не дают спать уже третью неделю и в этот момент появляется Мишель. Наверное, у меня с ней и правда было что-то вроде искры с первого взгляда. Это тот человек, с которым нельзя не начать говорить, не улыбнуться в ответ, не попасть под её обаяние, ей невероятно легко заводить знакомства — она знает, что нравится людям, и умело этим пользуется. Экстраверт до мозга костей, тот самый тип, от которого веет энергией и харизмой за километр. Именно Мишель познакомила меня с Эмми и остальными ребятами. — Не хочу идти к этой душной суке, — без всяких прелюдий выдаёт Мишель, подходя к нам, целует по очереди в щёки, и поправляет своё каре, откидывая мешающую прядь за ухо. Если секс можно было бы визуализировать — это была бы она. Зелёные глаза смотрят с вызовом, в них огонь, и не тот, что греет, а тот, от которого горишь живъем. Она идёт по жизни, будто всё принадлежит ей, фигуристая, откровенно красивая, уверенная в себе, даже у меня в голове всплывают пошлые мысли, когда она проходит мимо. Мишель — как наваждение, которое ты не можешь игнорировать. — Никто не хочет, Мишель. Никто, — с тяжёлым выдохом произношу делая глоток кофе. Предмет дурацкий, преподавательница душная, и никакой возможности сбежать или пропустить. Миссис Бронте не просто строгая, она действительно сука: пропустил одну лекцию — считай, она уже готовит на тебя досье, а если не подготовился к зачёту — то, я уверена, она будет тебя иметь так, как голодный солдат, не видевший женщину несколько месяцев, и метафора тут не столько грубая, сколько пугающе точная. День тянется неторопливо, один предмет сменяет другой, одно лицо преподавателя следующим, а настроение у всех одно и то же, конец семестра — та стадия, когда студенты больше не живут, а доживают. Когда я, наконец, оказываюсь в автобусе, направляющемся на практику в другой конец Эгамы, внутри уже чувствуется усталость, вдыхаю глубоко и пытаюсь себя подбодрить, хотя знаю, что это только первая половина дня, а вторая обещает не быть легче. Работа там в основном рутинная — документация, тесты, составление психологических профилей по запросу основного психолога школы. Это несложно, даже полезно, я учусь видеть структуры, закономерности и улавливать нюансы, это именно то, что может пригодиться позже. Но как только я переступаю порог кабинета, планы идут прахом, меня встречают фразой: «Белла, сегодня у тебя профилактическая беседа, один из наших проблемных.» Сюрприз, уже не первый, и я даже не удивлена, такое случалось раньше, и каждый раз оставляло внутри тревогу, я не имею опыта, чтобы спокойно и бесстрастно переносить такие разговоры, это практически всегда неприятно. Слишком хорошо знаю, как выгляжу — не старше ученика старшей школы, лицо, еще не потерявшее подростковые черты, открытость во взгляде — всё это работает с детьми и малышами, с теми, кто ищет в тебе нечто родительское или хотя бы безопасное. Но не с подростками, они смотрят иначе. Жестче. Исподлобья. Там, где дети доверяют, они испытывают, проверяют на прочность, ищут повод не воспринимать всерьёз. И когда я сажусь в кабинет, напротив них, с аккуратно заправленной белой блузкой и стандартной юбкой-карандаш, я не становлюсь для них взрослой. Я становлюсь своей, девочкой из соседнего класса, решившей примерять на себя роль взрослой. Студенткой, которая пришла на подработку. Тонкий голос делает только хуже, слова, какими бы правильными они ни были, звучат как часть лекции, не как что-то весомое. Просто пыль, ничего важного. Я даже знаю этот взгляд, в нём нет агрессии, нет открытого пренебрежения, но в нём есть тот самый немой вопрос: «Ты чего тут сидишь, девочка? В класс давай, шуруй. Учиться тебе, а не меня воспитывать.» И, пожалуй, этот взгляд — самое трудное, с чем приходится сталкиваться, не хамство или даже грубость, а игнор твоей роли и твоего места старшего. Не показываю, что волнуюсь, ни единого движения, которое могло бы выдать внутреннее напряжение, плавно отбрасываю прядь темных волос за плечо, поправляю блузку у манжет. Снаружи собранность, а внутри знакомое ощущение тревожности присутствует. У меня есть пару минут до встречи и этого достаточно, чтобы ещё раз пробежать глазами по профилю. Вильям Браун. Сирота, родители погибли три лет назад, с тех пор воспитывается старшим братом, Стивеном Брауном. Точнее, числится под его опекой, что на деле — сказать трудно. Но если судить по поведению младшего Брауна, от воспитания там только название. Поведение типично покалеченное: агрессия, грубость, бунт против всего, только вот в отличие от других у него есть прикрытие. Семья обеспеченная, как я поняла, брат неплохо «помогает» школе, то ли меценат, то ли просто покупает паскудное поведение Вильяма. Иначе объяснить несоответствие между реальностью и бумагами просто невозможно. Личное дело будто он идеальный ученик, характеристика — образцовая, а на практике постоянные жалобы, инциденты, конфликты и всё это было сказало психологом и указано нигде не записывать результаты. Давить на него запретили сразу, формально чтобы избежать конфликта, а короче чтобы не испортить отношения с братом. Прямо сказано: будь мягче, осторожнее, не провоцируй мальчика. Я не собиралась давить никак, но сам факт предупреждения уже многое говорит, особенно когда речь идёт о шестнадцатилетнем подростке, который привык, что ему всё сходит с рук. Прекрасно. Просто чудесно. Дверь распахивается без стука и влетает он, не спрашивая, даже не глядя на меня. Высокий, худощавый парень, но с правильной посадкой плеч — видно, что спорт был, и, возможно, ещё есть. Растрепанные светлые волосы, будто специально не причесаны, но так, чтобы это выглядело стильно, типичный хулиган на вид, так банально, что хочется закатить глаза. Куртка — с кричащим логотипом премиум бренда, а под ней тёмная школьная форма, сидящая свободно, даже немного небрежно. Глаза — серые, холодные, абсолютно надменные, такой взгляд обычно бывает у взрослых мужчин, уставших от чужих попыток что-то им навязать, на лице же насмешливая полуулыбка, будто он заранее знает, что этот разговор ничего не изменит. И тут я с ним согласна. — А ты ещё кто? — звучит с наглой прямотой. Не дожидаясь приглашения, вальяжно падает в кресло напротив, забрасывает руки на подлокотники, откидывается назад, словно это он здесь принимает и ругать сейчас будут меня. — Новенькая практикантка, да? Я улыбаюсь, совсем немного, настолько, чтобы не показаться слишком мягкой и не перейти грань показной строгости. Стараюсь держать осанку, взгляд, ровный голос, сделать вид, что этот вызов не задевает, хотя сердце колотится быстрее. — Меня зовут Изабелла Лонг. Практикант. — произношу спокойно. — Я хочу поговорить с тобой по поводу того, что случилось с учителем. Вильям с показной небрежностью закидывает ногу на ногу, откидываясь ещё дальше в кресле, и коротко, почти весело, смеётся. Смех лёгкий, ему действительно весело — и всё это для него не более чем развлечение, играет, это видно сразу. Выводит на эмоции и проверяет границы. Не сегодня. — О, неужели бедный мистер Дженкинс пожаловался, что я послал его нахуй? — проговаривает он с вызовом, усмехаясь, будто гордится этим. — Давай поговорим серьёзно. Я хочу разобраться, почему ты так поступил. Серые глаза Вильяма становятся острее, он явно не ожидал, что с ним заговорят именно так — без раздражения и осуждения поведения. Его взгляд скользит по мне, слишком вызывающе, без малейшей попытки скрыть свою наглость, он изучает, оценивает. — А ты вообще сколько лет психологом работаешь? — в голосе почти смех. — Сколько тебе? Лет шестнадцать? Серьёзно, выглядишь как моя одноклассница. Хочется закатить глаза, но я только мягко прищуриваюсь. Всё как всегда. Один и тот же сценарий. — И фигура ничего такая, — продолжает он, склонив голову. — Юбочку бы покороче — цены бы тебе не было. Чувствую, как в груди вспыхивает лёгкий жар раздражения. Мне двадцать один, ему шестнадцать. Он подросток, но ведёт себя как взрослый самец, привыкший брать, что хочет. Взгляд, слова, тон — всё пропитано этой жёсткой уверенностью в собственной безнаказанности. Это — работа, и, к сожалению, подобное повторится ещё не раз. — Мы сейчас говорим о тебе, а не обо мне, — спокойно возвращаю разговор в нужное русло. — Твоё поведение неприемлемое, и ты это знаешь. Вопрос — почему тебе важно, чтобы к тебе относились именно так? Он продолжает нагло улыбаться, театрально вздыхает, скользит взглядом по моим ногам, и в его глазах нет и капли стыда. — Мне нравится, как взрослые бегают вокруг меня, — произносит. — Бегают и боятся сказать что-то лишнее. Он наклоняется вперёд, щурится, будто хочет заглянуть мне прямо в голову. — Прямо как ты. Пытаешься казаться спокойной, а сама нервничаешь. Сидишь, контролируешь себя, боишься, что сорвёшься. Что покажешь, что я на тебя действую. Правда ведь? — Значит, тебе нравится чувствовать контроль? — спрашиваю спокойно, не повышая тон. — Почему это так важно для тебя? Я не позволяю ему вести в этом разговоре, не даю взять инициативу, даже если он всеми жестами показывает, что считает себя главным в кабинете. Но это только иллюзия, пусть играет, пробует — я училась этому. Он резко наклоняется вперёд, серые глаза прожигают, взгляд уверенный, слишком взрослый для подростка, но это всего лишь наглый школьник, пускай и с холодом в глазах и хорошей актёрской школой за плечами. — Ты бы лучше рассказала мне, Белла, — говорит он с нажимом на имя, будто хочет, чтобы оно звучало слишком лично. — Почему такая милая девочка решила заняться мозгоправством? Могла бы сейчас сидеть на свидании… или где-то целоваться… или не только, а ты здесь, пытаешься учить жизни людей других людей. Нравится страдать хуйнёй? Он приподнимает бровь, и в тоне появляется что-то почти снисходительное. — Неужели совсем нет личной жизни? Я едва не смеюсь в голос и делаю глубокий вдох, чтобы сбросить эмоции, не раздражение — его нет, скорее веселье. Ситуация настолько карикатурная, что становится почти нелепой, лёгкий дискомфорт, конечно, есть — не из-за слов, а из-за самого факта, что мне, взрослой, приходится ловить взгляды шестнадцатилетнего «альфа-самца», решившего, что он знает жизнь. — Моя личная жизнь не имеет отношения к этому разговору, — отвечаю спокойно. Голос чуть мягче, но тон по-прежнему твёрдый. — Мы здесь, чтобы помочь тебе справиться с агрессией. Чтобы понять, почему ты реагируешь именно так. Почему ты считаешь нужным провоцировать и унижать людей, вместо того чтобы сказать, что тебе плохо. Он снова смеётся. Звонко и легко, но я чувствую как он пытается скрыть раздражение, задела видимо за живое, и, с той самой ленивой наглостью, откидывается назад в кресле, раскидывает руки, будто отдыхает. — Ой, да брось ты свои профессиональные штуки, — тянет он. — Ты такая милая и наивная, что мне даже жалко становится. Пауза и потом с тем самым прищуром, который он, по-видимому, считает обворожительным, добавляет: — Слушай, а парень у тебя есть? Или ты слишком серьёзная для этого? Может, тебе стоит расслабиться. Я бы мог помочь. — Вильям, перестань, — произношу твёрдо, но без грубости, он провоцирует, давит, и всё это — чтобы не говорить о себе. Чтобы отвлечь, но я не отступаю. — Твоё поведение выходит за рамки допустимого. Ты сейчас пытаешься меня спровоцировать, чтобы избежать разговора о себе. Но это не работает. Он пожимает плечами и усмехается, не сводя с меня взгляда. Серые глаза как холодные лёд и он всё ещё ищет в моём лице проявление слабости. — А ты хороша, Бэль, — медленно тянет он, слегка наклоняясь вперёд. — Даже не орёшь. Не истеришь, как миссис Купер в прошлом году. Только знаешь… — он нарочито делает паузу, чтобы придать словам вес, — это всё бесполезно. Улыбка становится чуть шире, холодней. — Ты же не глупая. Понимаешь, что меня даже пальцем никто не тронет. Что бы я ни сделал. Я киваю, принимаю факт. Это не мой бой, не моя война, я здесь не чтобы изменить мир или этого мальчика, но эту маленькую схватку я уже выиграла. Не потому что профессионал, а потому что сохранила лицо и получила бесценный опыт контратаки для таких как этот мелкий засранец. — Да, я понимаю, — отвечаю ровно, встречаясь с ним взглядом. — Но тебе самому комфортно так жить? Он еле заметно хмурится. Неожиданно, да? — В мире, где к тебе относятся хорошо только из-за денег твоего брата? — продолжаю спокойно. Пауза, я не давлю, просто ставлю зеркало, и он не знает, что сказать сразу, теряется. Впервые за весь разговор Вильям напрягся, это было заметно — лёгкое движение в челюсти, пальцы рук сжимаются в кулаки, прежде чем он снова надевает маску ухмылки. Я попала в два точных места — туда, где действительно болит, и он, конечно, сразу пошёл в ответ. — Ну и пусть, — бросил он, пожав плечами, вновь вернув привычную развязность. — Лучше уж быть «разбалованным братом», чем сидеть на мизерной зарплате и корчить из себя умную. Ожидаемо, почти школьная методичка: ударить по социальному статусу, финансам, попытаться принизить и подчеркнуть своё превосходство. — А с такой внешностью, — продолжает он, нарочито глядя мне на грудь, потом ниже, — тебе вообще не в кабинетах с малолетками возиться надо. Ты бы в эскорте нарасхват была. Или, не знаю, нашла бы себе какого-нибудь заряженного мужика — он бы тебя одевал, кормил, трахал, а ты бы сидела на коленях и делала то, что у тебя явно получается лучше, чем эти психологические бредни. Ого. Ничего себе. Он смотрит прямо в глаза и улыбается, пытается втоптать в грязь, сломать, сделать непрофессионалом, вытянуть из роли. Внутри поднялась неприятная волна, подступила к горлу, но я её проглотила. Он подросток, да, мерзкий, наглый, испорченный, но всё же подросток, его удары предсказуемы, они не ранят, если ты знаешь, что это защита, попытка выжить в мире, где он никому не нужен как человек. Будь это взрослый мужчина — мне стало бы дурно. Я бы не выдержала, но с ним… иначе. — Я вижу, что сегодня мы не добьёмся результата, — говорю спокойно, как будто он не произносил только что ту мерзость, что сказала бы вслух далеко не каждая взрослая сволочь. — Но если тебе действительно когда-нибудь захочется поговорить — кабинет психолога открыт для тебя всегда. Он встаёт с кресла, поправляет куртку, усмехается, снова скользит взглядом, долгим и наглым, и, уходя, бросает на прощание: — Если вдруг захочется обсудить личную жизнь… или просто показать, как ты выглядишь без этой юбки — зови, я обязательно загляну. Хлопок двери и тяжёлая тишина. Я остаюсь одна, и только теперь, когда всё закончено, позволяю себе шумно выдохнуть, внутри неприятный осадок, того, что он напомнил о тех, кто старше, умнее, но с тем же взглядом, с тем же голосом, с тем же чувством вседозволенности. Из таких мальчиков вырастают Томасы Митчеллы. Сначала наглые школьники, потом мужчины, которые не спрашивают, потому что с детства знали, что никто не остановит, что за ними — деньги и статус. Я вроде бы выдержала, сохранила лицо и вышла победителем, но мне нужно несколько минут наедине с собой и успокоится, осознавая то, что в реальной жизни против таких как он, у меня нет оружия. Против таких взрослых мужчин не только у меня, но и любой обычной девушки, нет ничего, что могло бы защитить в моменте. В реальной жизни остается только уповать на защиту правоохранительных органов, честность и равенство закона для каждого. Горячий душ по возвращении домой смывал не просто усталость, а всё неприятное, что прилипло за день — особенно разговор с Вильямом. Беседа с подругами тоже помогла, а если точнее обсуждение наглого, самоуверенного школьника, который уже в свои шестнадцать мнил себя мужчиной. «Альфа», как выразилась Мишель, закатив глаза. Но когда гаснет свет, и ты остаёшься наедине с собой, память начинает воспроизводить сцены с удивительной точностью, слова звучат в голове, как будто я слышу их снова: «А с такой внешностью тебе вообще не в кабинетах с малолетками возиться надо. Ты бы в эскорте нарасхват была. Или, не знаю, нашла бы себе какого-нибудь заряженного мужика — он бы тебя одевал, кормил, трахал, а ты бы сидела на коленях и делала то, что у тебя явно получается лучше, чем эти психологические бредни…» Отвратительно. Мерзко. Фу. Как такое может говорить шестнадцатилетний подросток? Откуда в нём такая речь, наглость, уверенность в праве оскорблять? Деньги портят — да, безнаказанность тоже, но такие вещи не берутся с потолка, он не придумал это сам, где-то видел, слышал, и вероятнее всего дома. У старшего брата, у того, кто сейчас считается его опекуном или мужчины, которого считает авторитетом, именно такие взрослые и формируют вот таких вот мальчиков с хищными глазами и фразами, от которых хочется принять душ с щеткой по металлу. Сижу на подоконнике, медленно помешивая мятный чай в любимой кружке, мята расслабляет, окно открыто на проветривание и впускает приятный ночной воздух. Четвёртый этаж, не высоко, но достаточно, чтобы смотреть сверху на редкие силуэты людей, проходящие под фонарями и проезжающие автомобили. Спальный район Эгамы небольшой и после десяти здесь действительно тихо. Всё стихает и этот покой — самое лучшее, что может быть в такие вечера. Маленькая уютная квартира, в которой я живу уже третий год, давно стала моей отрадой — пусть и арендованной, с ограничениями, но своей. В ней есть всё, что нужно: небольшой кухонный уголок, на удивление большая ванная комната, плюшевое кресло с пледом, пара книжных полок, широкая кровать. Здесь пахнет сладким диффузором с ванилью и тёплым деревом. Здесь уют и мой порядок. Хозяйка — милая пожилая женщина, типичная британская миссис, всегда с аккуратно уложенными волосами и мягкой улыбкой, она разрешила всё, кроме домашних животных и шумных вечеринок. В этой квартире в самом вряд ли смог бы ужиться даже кот, пространства немного, а меня целыми днями нет — учеба, практика, дела, а по вечерам я обрушиваюсь в постель или за учебный материал, иногда в попытках что-то приготовить, чаще просто в попытках отдохнуть. Котёнок бы тут сошёл с ума от одиночества и скуки. О собаках и думать не приходится, я их боюсь, до такой степени, что при встрече с бродячей псиной на улице у меня поднимается уровень адреналина до головокружения. В детстве у нас был пёс — ритвиллер, огромный, добрый и безмерно преданный, он был моим другом, телохранителем, подушкой, игрушкой, терпеливо сносил всё детское внимание. Я обнимала его, клала голову ему на спину, рассказывала свои секреты, он был частью семьи. Но с возрастом пришли перемены, он старел, терял силы, зрение, узнавал нас всё хуже, в один день он меня не узнал, я просто подошла слишком неожиданно и быстро — и он укусил. Оставил на ноге шрам, и я никогда не винила его в этом, он был стар, дезориентирован, растерян, и спустя месяц ушёл естественно, я оплакивала его, как теряют не собаку, а близкого. Но страх остался, потому что укусил не чужой пёс, а мой, с тех пор и избегаю, особенно крупных. Время близится к одиннадцати, и я уже в постели, с телефоном в руках и тёплом одеялом до подбородка. Где-то в голове крутится мысль, что не так я себе представляла взрослую жизнь. Когда-то это виделось шумным весельем, клубами, поездками, бесконечным смехом в компаниях, и да, такое было — кое-что из этого. Но как-то быстро и аккуратно сошло на нет, сейчас фокус полностью на учёбе, практике и дедлайнах, а впереди маячит заветный диплом. Грустно осознавать, что полностью вкусить этой свободы студенческой жизни так и не вышло, но настраиваю себя на то, что всё будет. Потом.

***

— Читал уже по новостям, разнесли, мол, «террористическое нападение с убийством главы холдинга Dwayne Enterprises Holdings, Inc», — с иронией в голосе зачитывает Стивен, не отрывая взгляда от экрана ноута. Пальцы быстро перебирают ленту, проверяя реакцию СМИ, тон публикаций, первые конспирологические версии. Всё по сценарию. Паника, сенсация, версия о внутреннем конфликте, конкурентах. В гостиной царит спокойствие, просторное помещение с тяжёлой мебелью и закрытыми жалюзями давно стало их штабом, укрытием, складом, точкой перегруппировки и, при необходимости, зоной экстренной эвакуации. Стены усилены, сигнализация автономная, камеры глушатся вручную. Здесь безопасно. — Гоуст, террористы? — с усмешкой произносит Стивен, приподнимая бровь. — Никогда не считал себя террористом, — спокойно отвечает Саймон, сидя за столом, где разложена документация по складу, список амуниции и маркировка старых поставок. В голове уже строится план ближайшей закупки — на полках всё ещё достаточно, но он не любит достаточно, ему нужно больше и лучше. Особенно, если речь идёт об оружии, новый ствол с точной балансировкой и чистым выстрелом возбуждает сильнее, чем любой другой стимул. Вес в руке, холод металла, еле ощутимая вибрация при перезарядке — всё это для него ближе, чем что-либо. — А ты, Бутчер? — без лишнего взгляда, вопрос звучит почти лениво. — Ну разве что террорист-ебака, — равнодушно отвечает Дерек, делая глоток виски и усаживаясь поглубже в кресло. Дерек Хейл, он же Бутчер, он же тот, кого не пускают к переговорам с заказчиком. Мясник — не просто позывной, это суть. Крупный, массивный, он возвышается над остальными физически и энергетически. Широкие плечи, грубые руки, взгляд из-под тяжёлых бровей, волосы коротко стриженные, темно-каштановые, в тон густой бороде, которая придаёт ему ещё больше возраста и веса, хотя он и так старше всех в команде — тридцать девять. Тело покрыто татуировками — сплошной чёрный фон, словно кожа когда-то была холстом для чего-то другого, более дикого и примитивного, не тронуты только лицо, кисти и шея. Остальное зарисовано почти до последнего дюйма, некоторые татуировки тянутся ещё со службы в морской пехоте, с тех времён, когда он всё ещё верил в структуру и флаг. — Быстро сработали, — хмыкнул Стивен, не отрываясь от экрана. — Четыре минуты двадцать семь секунд. Целый холдинг разложили быстрее, чем варится нормальный кофе. Он кидает взгляд на Саймона, будто ищет одобрения. — И без фальстартов, — продолжает. — Системы отрубились точно в тайминг, охрана сработать не успела. Даже этот клоун с приёмной, что всё время жрал орешки, успел обмочиться от страха. Красиво было. — Угу, — коротко кивает Гоуст, отложив список на стол. — Отклик по СМИ уже пошёл, заказчик доволен. Фантом поднимает глаза и смотрит на Бутчера, тот всё так же развалился в кресле, с бокалом виски, нога на ногу, спокойствие животного, как после плотного ужина. — Как ощущения? — Как после хорошей траха, — отвечает Дерек, криво усмехаясь. — Сначала всплеск, потом пустота, только всплеск вкусный, люблю, когда народ визжит. Стивен фыркает, но не спорит, у каждого свои демоны, и свои методы с ними справляться. — Но быстро — да. — Бутчер отхлёбывает виски. — Рипер отработал, как будто глаз у него встроенный, а не живой. — Деньги капнут на счёт к утру, — уточняет Стивен, проверяя сообщения. — Полная сумма, с бонусом за скорость и медийный резонанс. Тип, похоже, реально хотел, чтобы все обосрались. И обосрались. — Хорошая работа, — наконец говорит Саймон, но в этих словах есть то, чего они все ждут. Потому что одобрение от Гоуста — редкость, он не раздаёт похвалы, он признаёт факт, а факт таков: они сделали это безупречно. — Никто и не сомневался, — усмехнулся Стивен, не отрываясь от монитора. Щёлканье клавиш почти сливалось с ровным гулом системы охлаждения, а синий отсвет от экранов мягко подсвечивал его лицо. Несмотря на несколько коррекций зрения — последствия постоянного пребывания перед мониторами, он не прекращал работать, ни на день и уж точно не собирался останавливаться. Цена его гениальности с лихвой перекрывала риски, он знал это, и команда — тоже. Стивен был как бриллиант, найденный в груде грязи, когда Райли перешерстил всех возможных кандидатов на место хакера в команду. Перебрал множество — и опытных, и самоуверенных, но только один дал нужный результат — и Саймон не ошибся. Стивен парень среднего роста, с пшеничными волосами, которые вечно падали на глаза, если не были стянуты в небрежный конский хвост. Та ещё странность, как и его парочка крыс — два миниатюрных существа, вечно болтающихся где-то рядом, будь то рюкзак или край ковра. Никто не понимал, как можно держать этих тварей, но Фантом делал это с таким спокойствием, что со временем перестали удивляться. Язвителен, склонен к манипуляциям, с мрачным, почти болезненным чувством юмора, в меру общительный, умный без спора, и, главное, всегда говорил то, что думал. Молодой — всего двадцать семь, но за плечами было больше, чем у многих сорокалетних спецов разведки. Худая, подтянутая фигура, лёгкая сутулость, длинные пальцы, резкие жесты, на первый взгляд — типичный парень из гиковского подвала или несчастный лудоман если не присматриваться на бренды одежды. Но на деле — человек, способный обрушить банковскую сеть за небольшой, по его меркам, промежуток времени. За его спиной — знания, сопоставимые с бюджетом небольшой страны и своя история. Когда его отстранили из GCHQ за «неподчинение и методологические нарушения», он исчез, но система не любит тех, кто уходит с секретами, и когда в Рождество он навестил семью, визит закончился трагедией: поджог, пожар. Дом сгорел дотла, выжил он и его младший брат Вильям. Тот ещё мелкий урод, если спросить Стивена, но тогда, в ту ночь, он вытащил его из огня, инсценировал собственную смерть и брата заодно, с тех пор он мёртв. Официально. Неофициально он больше не Рейнольдс — Браун, живёт, как крыса, прячется. Раньше менял города, документы, после того как встретил Гоуста осел в Лондоне, до сих пор в розыске, пусть и не афишированном. Потому что таких, как он, просто так не отпускают, он знает слишком много, умеет слишком много и стоит слишком дорого. Но сейчас он сидел в безопасном месте с зашторенными окнами, щёлкал по клавишам и усмехался в лицо системе, которую сам же когда-то кормил. Рипер молча сидел на диване, разбирая винтовку с той сосредоточенностью, которая могла бы показаться почти религиозной, если бы кто-то посторонний наблюдал за этим со стороны. Порой действительно казалось, что он поклоняется оружию. Он работал медленно, с педантичной точностью, каждая деталь в отдельную тканевую подложку, не просто чистил оружие — доводил его до состояния совершенства. Пока винтовка не будет вылизана до последней грани, до зеркального блеска и едва уловимого щелчка затвора — не остановится. И даже тогда — скорее всего, пройдётся ещё раз, на всякий случай. Педант до мозга костей, с одержимостью, граничащей с навязчивостью. Марк носил перчатки не потому, что боялся пыли или микробов — это было частью его ритуала. Кожа оружия не должна соприкасаться с кожей человека, и всегда с собой была вторая, а иногда и третья пара — на случай, если первая порвётся или просто покажется недостаточно свежей. Бледный, с правильными чертами лица и глазами, от которых веяло холодом. Ни капли усталости, ни малейшего напряжения, только покой. Темноволосый, с телосложением, идеально подходящим для его роли — 6 футов ровно. Атлетичный, без перебора, как будто природа создала его снайпером, не оставив места лишнему. — Прикиньте, чё малой выкинул, — подаёт голос Стивен, не отрываясь от монитора. Говорит лениво, но уже с усталым оттенком — будто снова перечитывает что-то из репертуара Вильяма, и это уже даже не бесит, а вызывает снисходительную ухмылку. — Послал учителя на хуй, его вызвали к школьному психологу. Такие разговоры стали для команды настолько привычными, что никто даже бровью не повёл. Вильям всегда что-то устраивал. Он был, по сути, отдельным сериалом в их жизни — где каждая серия заканчивалась либо выговором, либо новой выходкой, либо чередой саркастичных сообщений. — Говорит, думал поведут к Купер. Та, что всегда визжит, как только он рот откроет. Прямо «психолог года», — усмехается Стивен, читая переписку, — а там практикантка. Молоденькая, горячая, но такая сучара... Он фыркнул, отправляя очередное сообщение и скидывая взглядом вверх, будто хотел поймать реакцию. Рипер не поднял головы, просто вставил ствол обратно, защёлкнул крепление, провёл пальцем по поверхности и снова взялся за ткань. Саймон тоже молчал, занимаясь документацией, лишь хмыкнул едва заметно. — Горячая, еще и сука… интересно, — хмыкнул Бутчер, откидываясь в кресле и делая очередной глоток виски. — Разве они не выглядят, как мыши в очках и с багажом травм за спиной? Нормальные люди не идут туда, где нужно мозги ебать. Ему, как ни странно, всегда было любопытно слушать о Вильяме, школьник его развлекал. Этакая смесь хаоса, агрессии и подросткового презрения — всё, что Бутчер искренне уважал в мужском характере, хотя никогда в этом не признавался. Он не раз говорил Стивену, что из пацана нужно воспитать мужика, но «мужик» в понимании Дерека — это нечто крайне… специфическое. — Горячая — это в короткой юбке и без лифчика, — продолжил он, не скрывая ухмылки. — И чтобы взгляд такой, не то чтобы приглашает, но и не против. Знаешь? Чтобы ты видел: она тебя не остановит. — И с красной помадой, — добавил Стивен, закатив глаза. — Да-да, это уже порнхаб, Хейл. Дерек лишь пожал плечами, отпивая ещё. — В его возрасте не на оценки дрочат, — буркнул он. — Ага, — усмехнулся Стивен, начав печатать что-то на клавиатуре. — Сейчас найду её. Хочу посмотреть, что он там называет горячей. Надеюсь, там не очередная мисс инстаграм с фильтрами и губами, как у утки. Рипер, всё это время молча возившийся с винтовкой, поднял глаза смерил их взглядом и, не говоря ни слова, вернулся к чистке оптики. Саймон хмыкнул. — Если говорит, что горячая сука значит что-то из этого, — медленно произнёс он, не отрываясь от документации. Стивен кивнул, усмехнувшись. — Вот и проверим. Саймон не особо вникал в разговор, слова о «горячих практикантках» и подростковых фантазиях пролетали мимо, глухо отскакивая от барьера его сосредоточенности. Его мысли были в другом месте, точнее, уткнулись в список снаряжения, где он, прищурившись, сравнивал два пункта: SCAR или SIG. Обе модели были чертовски хороши. Надёжные, дальнобойные, кастомизируемые под любой каприз. Хочешь штурмовую, хочешь снайперскую платформу, хочешь — компактную для ближнего боя. HK416, которая когда-то казалась идеалом, уже надоела, привычная, отточенная, выверенная, но приевшаяся. M4A1 по-прежнему вызывала уважение — классика, идеальный баланс точности и контроля, настройка под любые нужды, прекрасная сука в ближнем бою, особенно с хорошей оптикой и модифицированным прикладом. Но душа требовала изменений. Саймон относился к оружию не просто как к инструменту. Это была страсть. Он чувствовал каждую деталь — вес, отдачу, точку баланса, хороший ствол — залог хорошо выполненной работы и чем лучше ствол, тем чище результат, а они работали только на результат. Закупки — вопрос гибкий, чаще всего Восточная Европа. Частные арсеналы, склады, контролируемые полукриминальными структурами, бывшие офицеры, теперь торгующие пушками, как сигаретами. Там можно было найти всё, от редких модификаций до списанных прототипов, главное знать, к кому ехать, с кем говорить и с какой суммой. Условия всегда разные, иногда нал, золото, бартер, а иногда услуга за услугу, последнее не любил, но бывало. Иногда подключались старые связи — те, что остались ещё со времён службы в SAS. Люди, которые теперь тоже вне системы: кто-то в найме, кто-то в бегах, кто-то просто ушёл в тень. Они были по разные стороны в прошлом, но обиды быстро исчезают, когда в воздухе запах хороших денег. И, конечно, военные, текущие, те, кто готовы «потерять» ящик груза, если за это положат пачку в карман. Кто-то скажет — мерзко. Саймон бы согласился раньше. Сейчас же? Отлично, просто отлично. Армия когда-то вытащила его с улицы, сделала солдатом, мужчиной, а потом так же спокойно слила. Это — канон, простой, понятный финал, который логичен после того, через что он прошёл и теперь он сам себе приказ и сам выбирает, когда поставить ствол на предохранитель, а когда нажать на спусковой крючок. — Нашёл, — сказал Стивен чуть громче обычного, щёлкнул мышкой и повернул экран ноутбука в сторону Бутчера. — Ну-у-у… не то чтобы горячая, но точно без силиконовых сисек, уже что-то. На экране всплыла фотография из студенческого билета. Длинные каштановые волосы мягко спадали на плечи, блестя в свете вспышки, без пышной укладки, просто свободные, ровно падающие пряди. На лице минимальный макияж, тушь подчёркивала пушистые ресницы и тонкие стрелки, придававшие голубому взгляду глубину. Светлая кожа на контрасте с тёмными волосами выглядела бледной, но легкий румянец придавал здорового вида. Пухлые губы изогнуты в легкой полуулыбке с прозрачным блеском, без намёка на вульгарность. Мягкая, женственная картинка, больше подходящая под образ обычной девчонки, нежели горячей и вызывающей девушки. — Сделать хвост, накрасить губы, юбочку покороче — и охуенно, — усмехнулся Бутчер, разглядывая фото. — Так что с фантазией у твоего малого всё отлично. Есть куда разгуляться. Стивен хмыкнул, не убирая ноутбук, а Саймон отвёл взгляд в сторону, в задумчивости, и немного спустя вернулся — девушка на фотографии явно была не из тех, какой её описывал Дерек. — Покажи, — раздался негромкий голос Рипера. Мужчина чуть приподнялся, глядя на монитор прищуром, оценивающе, точно так же, как смотрит на цель через прицел, пара секунд — и он уже опускает взгляд обратно на винтовку, продолжая методично собирать её, будто ничего не произошло. — Не твой вкус, Марк? — усмехнулся Стивен, держа ноутбук чуть в сторону. Рипер коротко хмыкнул. Определённо — нет. Он вообще редко проявлял интерес к женщинам при них, не то чтобы их избегал — просто не обсуждал. — Сколько ей? Если практикантка, значит, уже можно, — произнёс Дерек, не отрывая взгляда от монитора. Внимание приковано к фотографии, и это было почти необычно — обычно он быстро терял интерес, если на женщине нет пятнадцати сантиметров каблуков и юбки, заканчивающейся на уровне бёдер. — Двадцать один, — спокойно ответил Стивен. — Уже можно. Но она не из тех кругов. Бутчер криво усмехнулся, откидываясь на спинку кресла: — Вот такие всегда и интересней, ни одна шлюха с графой «хард» в прайсе не даст того, что даст такая девка. Что скажешь, Райли? Он сказал это спокойно, почти задумчиво — но от этого звучало только хуже. Словно будто он описывал любимый виски или оружие: вкус, эффект, текстура. Саймон до сих пор смотрел на фотографию, не комментировал, смотрел с показным равнодушием, но внутри зашевелился интерес. Да, понравилась. Он знает, как выглядят идеальные, лощёные девушки с глянцевой сияющей кожей, подогнанными формами, точеными, острыми лицами и завлекающими взглядами. Он имел их и не раз, без чувств и привязанностей, просто секс, и да — они красивы, на фото, в клубе, на коленях с членом во рту. Но то, что на фотографии сейчас… Давно в его жизни не было обычных девушек. Для него это сродни уже некой чистоты и неиспорченности, если за спиной нет менеджера, который выдвинет прайс за услуги. Естественные мягкие черты лица, глубокий взгляд чистых глаз, что сразу привлекают внимание, длинные волосы, которые можно намотать на кулак и пухлые губы, которые красиво открываются при стоне. Фантазия рисует картины достаточно ярко, и в этом нет ни капли стеснения — он не школьник, чтобы бегать с ухаживаниями и представлять их первый поцелуй. Он представляет то, что нормально для взрослого мужчины, визуализирует секс с девушкой, личико которой приглянулось. И которой не повезло стать объектом обсуждения. — Такие пищат громче всех, когда их натягиваешь, — глухо подаёт голос Саймон, не отрывая взгляда от монитора. Фраза звучит без тени улыбки, но в ней — вся суть. Не пошлая шутка или желание показать себя, скорее констатация факта. И она вызывает у Бутчера хищную, довольную ухмылку, он любит, когда Гоуст выходит из молчаливого режима и говорит так, потому что знает — если Саймон сказал, значит, представил, а если представил, то интерес присутствует. Разница между ними была, даже если стиль похож. Бутчер любит насилие, ему нравится сам процесс подчинения, ощущение, когда женщина действительно ломается физически и ментально. Он получал от этого грязное, концентрированное удовольствие. Ему до боли в паху нравится мысль о том, что девушка будет скулить от дискомфорта, нравится оставлять синяки на теле, нравится хватать за волосы так сильно, что некоторые пряди вырываются. Нравится видеть слёзы на лице и слышать сдавленное "нет". И плевать он хотел на мнение окружающих о нём. Саймон же не искал боли и откровенного насилия, пусть грубость и жёсткость была неотъемлемой частью его сути. Ему нравится, когда секс достаточно интенсивный, такой, чтобы всё дерьмо из головы улетучилось прочь, осталось только ощущение мягкой женской кожи под собственным телом и плотно сжимающей член вагины. Мягкость и нежность казалась чем-то, не приносящим разрядку и удовольствие процессом. Он трахался, как воевал — мощно и без сантиментов, потому что иначе просто не работало, не с его характером. — Нравится, Гоуст? — лениво спрашивает Дерек, откидываясь на кресло. Он знает ответ, видел это по глазам, слишком долго они вместе. — Как кукла. Просто и без эмоций, почти холодно, но если он использует это слово, значит, в его голове уже идёт работа. Кукла — та, с которой можно играть и поставить в любое положение, которое нравится. И Бутчеру нравится эта реакция, нравится сама идея того, что Гоуста интересует баба вне обычного контингента шлюх, так интереснее, и скорее всего, будет интересно и самому Дереку. Делить девочку на двоих — обычная практика. — Имя? — спрашивает Саймон, не поворачивая головы, всё так же глядя в монитор. Ему не нужно делать вид, что не зацепило, он не из тех. Если ему интересно, значит присмотрится, и если подойдёт по его личным критериям — возьмёт. — Изабелла Лонг, — отвечает Стивен быстро, взгляд скользит по профилю. — Психология, четвёртый курс, практика в старшей школе. Саймон кивает. — Пробей её. Всё, что можно. И возвращается к своим документам, оружие, закупки, он больше не смотрит на экран, больше не говорит, всем видом даёт понять: обсуждение закончено. — Встаёт на милых девочек, Саймон? — хмыкнул Бутчер после глотка виски, голос ленивый, но с той самой жёсткой, хлёсткой интонацией, в которой у него всегда всё: и подкол, и правда, и личное мнение. Он не мог удержаться. — А у тебя нет? — отвечает Гоуст после короткой паузы, даже не поднимая взгляда от бумаг. Бутчер фыркает, откидывается на спинку, и его плечи едва заметно вздрагивают от смеха. Он уважает такие ответы, даже любит, это мужская игра — пробить, получить в ответ и хмыкнуть с одобрением. — Ебать вы отбитые, — без всякой интонации говорит Стивен сцепив пальцы за головой и размял шею, смотрит в упор на Дерека и будто не верит, что снова оказался в этом разговоре. Он вообще не любил весь этот трэш, как сам это называл, ни грязи, ни разговоров о насилии. Ему это было чуждо, он не убийца, не насильник, не хищник — и никогда им не был. Даже оружие в руки впервые взял с напряжением, под жёстким контролем Гоуста и Бутчера, когда они вдвоём ставили ему плечо к прикладу, обучая сдерживать дыхание, отрабатывать отдачу и не бояться звука выстрела. Теперь он умел, потому что был вынужден, потому что в этом мире без оружия долго не живут, но всё равно был чужим в этой системе, его поле — интеллект и цифровые коды. Без грязи. — Неженка, — бросил Дерек, даже не посмотрев в сторону Фантома, это не было оскорблением. Констатация разницы. Но ни у кого не возникло желания спорить, никто не усмехнулся в ответ, не закатил глаза, не сказал «не ссы, Стив», потому что в этой команде все уже давно поняли: роли распределены и каждый из них знает, где его место.