Молчи

Я не стала акцентировать внимание на тех двух сообщениях, которые, после несложного анализа и привязки ко времени, почти идеально совпадали с моим визитом в клуб и моментом возвращения домой. Соглашусь, ближе к вечеру следующего дня обнаружить эту закономерность было слегка жутковато, но, вместе с тем, я сумела спокойно отпустить ситуацию, поставив штамп «глупая шутка» на этих сообщениях. И да, пусть оставалась липкая горчинка, но я уговаривала себя не накручивать. От кого они могли быть, сказать я точно не могла, однако, с большой долей вероятности, это была именно чья-то незрелая попытка сыграть на нервах. Скрытый номер? Боже, детский сад. Я помню, как в подростковом возрасте ребята постарше развлекались подобными выходками: кто-то умудрялся скрывать номер через настройки телефона, кто-то подключал платные услуги у оператора, лишь бы остаться анонимным в своих «подвигах». Всё ради того, чтобы отправить какую-нибудь мерзость преподавателю перед контрольной — в стиле «завтра вашему прекрасному саду пизда», — или наглое сообщение школьной красотке с требованием перевести деньги на карту под угрозой рассылки обнажённых фотографий. Подростковая жесть, глупая и злая. Именно поэтому осознанно решила не тратить время и внимание на нечто подобное. Я не хотела раздувать тревогу на пустом месте — мир и так слишком быстро расшатывает нервы, добавлять себе лишние причины не было никакой необходимости. Тем более, воскресенье принесло пусть и не абсолютно светлый, но всё же удовлетворяющий душевный баланс. Я позволила себе забить на все дела. Оставить телефон в режиме «не беспокоить», отписав подругам, что я в порядке и буду смиренно страдать от похмелья в одиночестве. День прошёл в тишине и полном релаксе: мягкий плед, похмельное состояние, ломота в ногах и плечах после ночи танцев. И пусть отголоски вечеринки отдавались в теле лёгкой ноющей болью, я ни о чём не жалела. К тому же, вечером написал Марк — тот самый парень с фамилией Гленн или чем-то очень на это похожим. Симпатичный, высокий, с открытой, но не назойливой манерой общения — он казался не просто привлекательным, а адекватным, и после череды странных собеседников это ощущалось почти как подарок судьбы. Разница в возрасте — всего три года — позволяла держаться на одной волне, без явного дисбаланса в ожиданиях и восприятии жизни. Я, честно говоря, уже скучала по нормальному человеческому общению с мужчиной. Не то чтобы была слишком закрытой, отбрыкивающейся от любой инициативы, но с пережитым опытом и годами пришла осторожность и умении видеть ред флаги ещё на уровне первых переписок. Малейший оттенок агрессии, давления, неуважения — и я заканчивала общение без сожаления. Может быть, потому что в какой-то момент я чётко поняла: лучше быть одной, чем позволить кому-то разрушить внутреннее спокойствие. Да и загруженность учёбой, постоянной гонкой за делами, проектами, практикой оставляла мало пространства для полноценных отношений. Любовь всегда требовала вовлечённости, времени, энергии — а я давно уже знала цену каждой из этих вещей. Но всё же… Простое общение. Лёгкий интерес. Чистая человеческая симпатия. Всё это оставалось для меня важным. И Марк, как ни странно, на первых порах выглядел тем самым исключением, на которое хочется хотя бы дать шанс. Шутки ради судьба прошлым летом подкинула мне своеобразный «подарок» в лице мужчины, который, на первый взгляд, казался вполне приятным. Мы жили в соседних домах, а потому пересекались то на утреннем кофе в той самой маленькой кофейне на углу, то просто случайно сталкивались в магазине. Сначала — редкие улыбки, затем — неторопливые разговоры за чашкой капучино, иногда спонтанные встречи, иногда заранее обговорённые в переписке. Общение с ним было лёгким, почти домашним, и я не заметила, как постепенно стала влюбляться. Всё шло к сближению, но судьба, как всегда, имела на этот счёт свои планы. «Шутка» заключалась в том, что он оказался женатым, настоящим, законным мужем и отцом маленького ребёнка. Переехал он лишь затем, чтобы развеяться от быта, потому что, по его словам, жизнь с маленьким ребёнком «утомила» его до полного отсутствия радости. Эмоции, которые обрушились на меня в момент, когда правда всплыла наружу, сложно описать одним словом. Внутри всё сжалось и вывернулось наизнанку: отвращение к нему, омерзение к себе за слепоту, но вместе с тем — облегчение, что всё закончилось до того, как мы зашли слишком далеко. История раскрылась случайно. Его жена, не глупая женщина, проследила за транзакциями банковской карты, слишком часто проводимой в одной и той же кофейне. И однажды она приехала, как раз в тот момент, когда мы сидели на террасе кофейни и общались за чашечкой горячего чая. Начала скандалить, обвинять, размахивая телефоном, устроила настоящие разборки посреди улицы. Я только стояла там, с открытым ртом, не в силах сказать и слова, ощущая, как земля уходит из-под ног. Шок и стыд, которые я испытала в тот момент, заставили меня еще длительное время избегать этой самой кофейни. С тех пор я стала внимательнее и осторожнее. И в новых людях искала не только притягательность, но и признаки зрелости, а главное честности. Так что нынешняя ситуация с Марком выглядела приятно и легко. Мы общались на протяжении всей недели: короткие переписки в обеденные перерывы, звонки вечерами, когда за окном уже опускалась тёплая апрельская ночь. Его голос был глубоким, чуть хриплым от усталости, но тёплым. Разговоры текли без напряжения: об учёбе, о работе, фильмах и смешных моментах из жизни. Нам легко было болтать абсолютно на любые темы, не испытывая при этом неловкости. На пятницу, к семи, было назначено первое свидание, и с каждым днём чувство предвкушения нарастало. Того самого, которое появляется, когда воздух пахнет цветами и свежестью, солнце нежно ласкает кожу, а ветер играет с волосами, не даром говорят, что это прекрасное время для того, чтобы влюбится. Весна входит в жизнь не только за окном — она проникает прямо в тебя, и, хочешь ты того или нет, она заставляет тебя расцветать вместе с ней. Я ничего не скрывала от девочек, мы давно договорились: о таких вещах лучше говорить вслух, чем потом разгребать последствия в одиночку. В четверг, после занятий, я сидела на деревянной скамейке возле нашей любимой кофейни. Я улыбалась, чуть прикрыв глаза от солнца, слушая скорее монолог, чем диалог, Мишель заливалась соловьём. Эмми с нами не было — сразу после занятий её утащил Итан. У его мамы был день рождения, и, по словам Эмми, эта женщина была своеобразной: с тысячью вопросов, цепким взглядом и сложным характером. Мы, конечно, пожелали ей удачи, взмахнув воображаемыми платочками, прекрасно понимая, что это настоящее испытание — даже для её стойкости. Я слушала Мишель, смеялась, кивала, и замечала, что внутри меня странное, редкое чувство спокойствия: я не жду катастрофы. Я просто хочу увидеть, куда это может привести. — Свидание? Ну слушай, это же прекрасная новость! — восклицает она с тем огоньком в голосе, который появляется у неё каждый раз, когда она слышит хоть малейший намёк на мою романтическую жизнь. Она откидывает каре с лица, кокетливо встряхивая головой, делает глоток латте с кокосовым сиропом и продолжает, не давая мне вставить ни слова. — Я же тебе сколько раз говорила: пора уже развеяться! Надеть красивое платье, посидеть в ресторане, сходить в кино, почувствовать себя женщиной, а не вечной студенткой и списком дедлайнов! А ты всё — нет времени, желания… А молодость-то идёт мимо! Я успеваю только поднять руку в мирном жесте и вставить: — Ну ведь правда постоянно занята. Марк — это скорее случайность, чем закономерность. Но Мишель, конечно, не останавливается. — А как он вообще по разговору? — она прищуривается, смотрит на меня поверх чашки с кофе. — Надеюсь, не тюбик с фразой «в душ и без меня»? Я закатываю глаза, делая долгий, почти демонстративный глоток своего безкофеинового латте. — Не думала, что ты обо мне такого мнения, — спокойно отвечаю, сдерживая улыбку. — Такие шутки допустимы, когда вы вместе хотя бы полгода, а не на этапе переписок. — Твои вкусы это, конечно, загадка, — усмехается Мишель, легко крутя стаканчик в пальцах. — Делилась бы ими почаще, я бы таких глупостей не спрашивала. А вообще, кто знает… — она делает театральную паузу, — как говорится, в тихом омуте черти водятся. — Не настолько же я тихая, — возражаю, откидываясь на спинку скамейки и криво усмехаясь. — Просто без отношений и сомнительных тусовок. Не вешай на меня ярлыки. — Ну слушай, — фыркает она, — я же не про тусовки и ты это прекрасно понимаешь. Просто не хочешь говорить. Я поднимаю глаза, встречая её взгляд. В нём нет осуждения, только понимание, смешанное с привычной долей беспокойства. — А про отношения, — продолжает она, будто осторожно нащупывая ту линию, за которую не хочет переступить. — У тебя с ними совсем не клеится, что ли? Не клеится — это ещё мягко сказано. Последствия старых ран, доверие к мужчинам разорванное в клочья, нехватка веры в других и в себя в таких обстоятельствах… Всё это превращает даже самое лёгкое притяжение в минное поле. Ирония в том, что если ты осознанный и проработанный, если ты разобрал по полочкам свои страхи и раны, — доверять становится не легче. Наоборот. Ты слишком ясно видишь все потенциальные угрозы там, где другие ещё только мечтают. — Дело даже не в том, что не клеится, — тихо, но твёрдо говорю я, чувствуя, как голос становится чуть ниже. — А в том, что я просто в них не заинтересована. Я делаю паузу, позволяя словам осесть в воздухе, прежде чем добавить: — Я расставила приоритеты по-другому. Сначала учёба, потом карьера. А потом, возможно, отношения. Но точно не разовый секс на фоне эмоционального выгорания. Мишель слушает молча, не перебивая, её взгляд чуть смягчается. Она понимает больше, чем говорит. Всегда понимала. — А потом тебе тридцать, а ты всё ещё девственница, — смеётся Мишель, выбрасывая пустой стаканчик в ближайшую урну с тем лёгким, беззлобным ехидством, за которое я не могла всерьёз обижаться. Я делаю последний глоток своего кофе, чувствуя, как молоко обволакивает язык, и следую её примеру, выбрасывая свой стакан. Лениво поднимаясь со скамейки, ловлю лёгкий протест в мышцах — последствия долгого сидения — и мы вместе направляемся к парковке. Сегодня день не перегружен делами, редкая роскошь в нашем расписании, и дорога нам по пути. Мишель, как всегда, с энтузиазмом предложила подбросить меня домой, чему я, честно говоря, была искренне рада: перспектива двадцать минут страдать в душном автобусе, с вонью дешёвых духов и чужими разговорами над головой, казалась сродни пытке. А проехать с ней на машине, с включенным кондиционером, под музыку — это совсем другое дело. — Ну почему сразу девственница? — вскидываю бровь, бросая на неё взгляд, в котором больше веселья, чем раздражения. — Ты заставляешь меня повторяться, Бэль, — тяжело вздыхает она, качая головой так, будто с трудом переносит моё упрямство. — Я говорю, объясняю, а ты всё делаешь вид, будто не понимаешь, о чём речь. Неужели тебе реально не хочется трахаться? Я улыбаюсь краем губ и без лишних эмоций отвечаю, открывая дверь её белого Фольксвагена, аккуратно притягивая её к себе: — У меня есть друг для решения подобных задач. Маленький, розовый, неприхотливый. Требует минимального ухода и периодической зарядки, — с невозмутимым спокойствием говорю я, устраиваясь на сиденье и застёгивая ремень безопасности. — Доставит тебе оргазм и не будет доставлять неприятности. Так что фраза про «женское здоровье» не сработает. Мишель заводит машину, бросая на меня короткий, задумчивый взгляд, в котором я читаю не только шутку, но и что-то более серьёзное. — Знаешь, — произносит она, ловко выруливая с парковки на основную дорогу, — я вот не знаю, как тебе хватает одного несчастного вибратора. Я бы сдохла. — Она усмехается, глядя вперёд на поток машин. — Я во времена революции уже сама пишу бывшему. Потому что хочу. Хочу, чтобы меня выебали, ради бога. Просто физически хочу. Я пожимаю плечами, откидываясь на спинку сиденья, чувствуя, как охлаждённый воздух кондиционера приятно касается разгорячённой кожи. — У тебя либидо высокое, это нормально, — спокойно отвечаю я, не видя в её признании ничего ни постыдного, ни странного. — Возможно, — протягивает она, скользя взглядом по дороге. — Но ты не задумывалась, что у тебя всегда есть оправдание? Тон её фразы спокоен, почти нейтрален, но я чувствую под этим спокойствием укол. Не осуждение — скорее попытку дотянуться до того, о чём я обычно молчу. Я разворачиваюсь к ней, поджимая одну ногу, и отвечаю так же ровно: — Мишель, если ты хочешь сейчас поиграть в психолога, можем устроить батл, — голос мой остаётся мягким, но внутри уже натянулось напряжение. — Кто кого переиграет. Я смотрю на неё прямо, не отводя взгляда, не давая себе уйти в уклончивость. Она хмыкает, слегка качая головой, будто знает, что я легко могу выставить на свет её собственные болевые точки, если захочу. — Если ты хочешь услышать, хочу ли я с кем-то потрахаться, — произношу чётко, без заминок, — да. Да, Мишель, хочу. Но не ты ли сама несколько минут назад сказала, что у меня с отношениями не клеится? Машина едет плавно, приглушённые удары колёс о швы асфальта создают размеренный фон. На мгновение между нами повисает тишина — мы обе знаем, что сказали правду. Каждая свою. И в этой правде нет победителя. — Всё-всё, расслабься, — Мишель поднимает руки с улыбкой, в которой больше примирения, чем иронии. — Ты же знаешь, я это говорю не со зла. Просто я привыкла видеть мир своими глазами. Сложно отключить… субъективную сторону. Вздыхаю, легко качая головой, и добавляю с едва уловимой улыбкой: — Ни один диплом не поможет. Мы всегда будем через неё смотреть. Просто… Я замираю, чувствуя, как внутри постепенно проясняется причина её упорства. Не осуждение. Не насмешка. Беспокойство. Её восприятие мира, её опыт, биология, навязанные социальные рамки, даже просто старые добрые инстинкты — всё это вместе диктует её отношение ко мне. И это нормально. Я понимаю, что она хочет видеть во мне не только хорошую подругу, прилежную студентку, человека, увлечённого своим делом, но и женщину, живую, яркую, ту, что умеет любить и позволять любить себя в ответ. В этом желании нет ничего плохого. Так устроена жизнь, так устроен социум. Стоит хоть немного выбиваться из условной нормы — вопросы неизбежны. — Я просто, — продолжаю я уже мягче, успокаивая не только её, но и себя, — не хочу ошибиться. Смотрю вперёд, туда, где дорога теряется в ярком солнечном свете города. — Я не верю в любовь с первого взгляда. И уж точно не верю в такую любовь, что до гроба. Но и размениваться на пустые разговоры с человеком, чей взгляд на мир ограничен страхами, предрассудками или просто не совпадает с моим, я не хочу. Я хочу, чтобы мне было хорошо. Понимаешь? Я делаю короткую паузу, выбирая слова точно. — И если ради этого придётся десятки раз выбирать, присматриваться, иногда оставаться одной — я готова заплатить эту цену. Мишель молчит. За рулём её руки расслаблены, но я вижу по мельчайшему движению пальцев, по тому, как напряглись её скулы, что она переваривает мои слова. Внутри машины снова повисает тишина, такая, как после долгого, честного разговора, где уже не нужно ничего доказывать. Наконец она выдыхает, чуть сбрасывая скорость перед перекрёстком: — Я тебя понимаю. Правда. И знаешь… надеюсь, что этот Марк хотя бы не кажется, а действительно есть. Если уж мы начали такие разговоры между нами, но я сомневаюсь: будь он типичным мужиком с заводской настройкой «ебать что движется» — ты бы не пошла на свидание. Я усмехаюсь, чуть криво, но с теплом: — Вот и я про то же. Надеюсь, что это свидание не обернётся разочарованием. Ехать до моего дома минут десять — быстро, почти незаметно, если не считать потока машин и красных фонарей на перекрёстках. В тишине машины мы обе проваливаемся в собственные мысли. Когда она останавливается у подъезда, я отстёгиваю ремень, наклоняюсь к ней и целую её в щёку, коротко, почти по-сестрински, с улыбкой: — До завтра. — До завтра, Бэль, — отвечает она, качая головой с тем выражением, которое обычно означает «береги себя». Выхожу, захлопываю дверь и несколько секунд смотрю, как её белый Фольксваген вливается в поток машин. Ветер играет с подолом пальто, лёгкий весенний запах сырой земли и цветущих деревьев щекочет ноздри. Из размышлений меня вырывает вибрация телефона в сумочке. Я, всё ещё не торопясь, достаю его, мельком бросаю взгляд на экран — и улыбаюсь.

Марк: «Как твой день, Белла? Ты говорила, что будут важные предметы, не утомили?» Улыбаюсь ещё шире, чувствуя, как тепло разливается по груди. Он помнит. Он был внимателен. Он слушал. На ходу, открывая дверь в подъезд и набираю ответ. Пальцы бегут по клавиатуре легко, с ним всё правильно и естественно. Он внимательный. Он спокойный. Возможно, в этот раз обойдётся без того горького привкуса разочарования, возможно, судьба решила дать мне шанс на что-то настоящее.

Пожалуйста.

***

Мысли Саймона об Изабелле были хаотичными, противоречивыми, как мозаика, которую не удавалось собрать в цельную картину. С одной стороны — дикое, жгучее желание: смотреть, трогать, сжимать. Трахать в конце концов, да только не нежно и аккуратно. Просто забрать и взять всё, что эта девочка могла бы ему дать. Разумеется о добровольности здесь речи не идет, но что она не даст сама — легко отобрать, способов более чем достаточно. Интерес вызывала не столько её внешность, да красивая, конечно, но таких он видел сотни, — сколько сама суть её и манера держаться в этом мире. Саймону казалось, что от нее веяло чем-то неиспорченным, нечто беззащитное в своём естественном существовании. Белое полотно, а белое в его картине мира давно вызывало не восхищение, а раздражение. Белое хотелось пачкать, мять грязными руками, стирать подчистую ту наивную целостность, которая ни к чему хорошему не ведёт. Но с другой стороны — не мораль, нет, нечто более прагматичное удерживало его от мгновенного действия. Вопрос целесообразности. Какого чёрта он вообще об этом думает? Стоит ли пачкать руки настолько очевидным и грязным способом? Он никогда не заботился о согласии там, где речь шла о тех, кто принадлежит ему — по праву силы, власти или превосходства. И всё же здесь было что-то другое, не сомнение в том, что он сможет, нет. Один единственный вопрос. Стоит ли вообще так низко опускаться? Ему не было интереса к ухаживаниям. Смешно даже представить, что он станет набирать её номер, приглашать на свидания, слушать, как она рассказывает о своем дне. Дружить. Пытаться заслужить место рядом. Всё это звучало как издевка над самим собой. Не его стиль. Похищение — задание не всегда простое. Раньше, в годы службы, он брал военнопленных для допросов. Иногда очень редко мягких, чаще — жёстких. Без игр в плохого и хорошего полицейского: только голые факты — если не скажешь, будет больно и да, он выполнял обещание. Иногда за пару часов выбивал всю информацию, иногда за несколько дней, всё зависело от упорства объекта и его собственного желания проявить садизм. Тогда это было частью его работы в качестве оперативника специальных служб. Сейчас всё иначе. Теперь это не поле боя, не крики и кровь с зубами на бетонном полу во время тщательного допроса. Сейчас — заказы, а это уже более тонкая, филигранная работа, где если ты хочешь держаться на плаву — вынужден всё сделать лучше чем идеально. Где охрану снимаешь одной очередью из глушителя ещё до того, как сам объект успевает понять, что именно пошло не так. Где забрать человека нужно так чисто, чтобы не осталось ни лишнего звука, ни записи с камер наблюдения, ни свидетельства в полицейских отчётах. Но Изабелла не была заказом, в который раз Саймон вбивал себе это в голову. Её не нужно устранять, не нужно было убирать охрану, маскировать убийства, надевать мешок на голову и заталкивать в душный багажник машины, наблюдая, как сознание меркнет от нехватки кислорода. Всё проще. И одновременно сложнее. Раньше он никогда не похищал никого ради личных целей, и уж тем более, блядь, ради секса. С этим проблем не существовало. Даже тогда, будучи солдатом не было проблемы подкатить яйца к молоденькой медсестричке или пойти в паб после задания и найти раскрепощённую даму посимпатичнее, и перекинувшись несколькими фразами увести её в ближайший мотель или трахнуть в кабинке туалета. Райли не лишен харизмы и естественного мужского обаяния, и женщины это чувствуют. Но похищать ради желания? Ради ебли? Ради того, чтобы забрать себе какую-то бабу не спрашивая ту не о чём? Это была другая история. Сомнительная и грязная, нет сомнений — Бутчеру бы понравились идеи Гоуста, но готов ли сам Саймон опустится так низко и пойти на такой поступок. Он не был святым и близко, не был праведником — он был убийцей, больным психопатом с ебучим ПТСР, и правильно, что психотерапевт еще тогда, после Мексики не хотела допускать его к работе, видя, как бессовестно Райли пиздит ей о своём состоянии. Да, сомнительное согласие его мало беспокоило, он умел быть достаточно убедительным, но чтобы так откровенно похищать и трахать беззащитную женщину? Н-да. И всё же желание не отпускало, оно сидело под кожей, разъедало сознание и мысли ядом. Отравляло и будоражило одновременно, а кто вообще чёрт возьми будет говорить ему что правильно, а что нет? Он и так натворил в своей жизни столько дерьма, его руки были по локоть в чужой крови, что если слишком засмотреться на собственные ладони — можно было почувствовать тяжелый металлический запах. И всё же...

Очень просто и в тоже время сложно. Лёд играл на дне стакана с виски, лениво постукивая о стекло каждый раз, когда мужчина покачивал бокал в пальцах, бездумно, по инерции. Ему было плевать на все правила о правильном употреблении виски комнатной температуры, с идеально выверенным букетом вкусов и обязательным кусочком дыни на закуску. Поебать абсолютно. Виски был здесь не ради церемоний. Через минут двадцать должны были привезти Анну — и вечер обещал приобрести более томные ноты, которые помогут заглушить то, что скопилось за неделю в голове, пока ещё контролируемое, но уже отдающее зудом под черепом. Алкоголь обжигает горло горячей волной, и Саймон откидывается на спинку дивана, прикрывая глаза, позволяя себе время подумать. Стоит ли оно того? Этот вопрос он задавал себе уже не раз, и каждый чертов раз ответа не находил — не потому, что не мог сформулировать, а потому, что сам вопрос был неправильным. Проникнуть в квартиру не проблема. Прижать к лицу ткань, пропитанную хлороформом или фторэтаном — тоже вопрос техники. Только в кино люди вырубаются за три секунды, в реальности нужно держать ткань плотно и ждать пока тело не обмякнет. Да только это не так просто, это всегда выливается в добрых пару минут активной борьбы, не будет же жертва смирно сидеть и принимать свою печальную участь. Две, три, а иногда пять. Чем активнее сопротивляется человек — тем быстрее надышится и отключится. Всё до смешного просто. Но до отвращения грязно. Есть риски. О да. Неверная дозировка, неправильный расчёт массы тела, общее состояние организма — и дыхание остановится. Смерть за пару минут, и всё это уже совсем другая категория проблем, куда сложнее и зануднее. И он, как бы сильно ни хотелось иногда заглушить голос разума, на такое дерьмо не подписывался. Изабелла нужна ему очень даже живой и здоровой, даркфилия его определенно не привлекает. Но сейчас мысли уходили не столько в способ, сколько в суть. Допустим, он её похитит. Максимально экологическим способом, чисто и без свидетелей. А дальше что, блядь? Что делать с ней потом? Девочка не из тех, кто безропотно примет своё положение. Любое существо хочет жить, а значит будет орать как резанная, рваться на улицу и проклинать его. Будет пытаться выцарапать себе выход даже там, где его нет, устраивать сцены, выводить из себя, добавлять лишнюю нервотрёпку, портить всё то, что он так старательно строил последние годы. Стоит ли она вообще всей этой возни? Ответа сейчас не было, но картинка оставалась вкусной и манящей, хотелось бы ему дать себе хорошенько в челюсть за такую хуйню, но какой смысл отказывать от идеи. Он ведь ничего еще не сделал, верно? Он выучил её досье почти наизусть, читал, перечитывал, раз за разом, пока факты не стали прорастать в голове собственными образами. Знал о ней больше, чем, возможно, она сама о себе помнила. Он даже видел её, прикоснулся. И всё же… это были всего лишь факты. Пусть и привлекательные, но всё ещё недостаточные. Он нравился себе в этой позиции — отстранённого наблюдателя за жизнь маленькой куклы, что живет свою, правильную и такую простую жизнь. Саймон умел ждать, терпение ведь добродетель, не так ли? Умел замереть и смотреть, ловить момент, когда интерес перерастает из сиюминутной прихоти в что-то, что стоит усилий. Или наоборот тухнет, рассыпаясь прахом, не дождавшись даже первого шага. Он не позволял себе действовать на эмоциях. Никогда. Хотеть — не значит брать. Иногда надо дать себе время и выждать. Позволить себе замереть, как хищнику в высокой траве, пока добыча сама не сделает ошибку, подойдёт ближе, или пока внутри не вспыхнет то самое чувство, которое не даст сидеть на месте. Иногда интерес проходил, а иногда разгорался до безумия. И если разгорался то шёл до конца, чтобы это ни было. И, чёрт возьми, Саймон знал: если это случится с ней — он не остановится. Пассивная наблюдательность — навык, которым он владел так же искусно как оружием. Спокойная позиция, когда ты не двигаешься сам, но вынимаешь из ситуации всё до последней капли полезного. Без лишних телодвижений и слов. Потребность в ежесекундном удовлетворении всегда казалась ему признаком слабости, и потому он приучил себя отказываться от неё без сожалений. И вот эта выдержка принесла результат: отказавшись от импульса вломиться в её пространство прямо сейчас, он увидел картину, что заставила его немного пересмотреть взгляды на девчонку. Вечером в субботу, просто из скуки, он проверил её геолокацию — и был удивлён. Не стандартная домашняя метка. Клуб. Не шахматный или по интересам, а самый обычный ночной клуб с громкой музыкой, толпой и алкоголем. Значит, не такая уж и забитая и правильная мышка. Несколько транзакций на баре, значит пила алкоголь. Плавно, но уверенно расширяет границы созданного им самим образа. Единственное, чему он позволил себе поддаться — короткий комментарий. Одно сообщение, всего одно без угрожающего контекста, не обязывающее её по сути ни к чему. Он знал, что шанс мал: телефон скорее всего лежал в клатче или в сумке, подальше от глаз и рук, и действительно — прочитала она его ближе к часу ночи. Но и отпускать её без контроля он не собирался, не в его опять же стиле. Ему не нужно было быть рядом, чтобы наверняка знать: если бы кто-то попытался её зажать или приблизиться против её воли с пошлыми намериями — этого кого-то бы нашли в лучшем случае отдыхающие в канаве Ньюхэма через несколько месяцев. Роберт, что всё время находился в том клубе, по его распоряжению, без проблем решил бы эту проблему. Но если бы она сама вела себя развязно, охотно предлагая трахнуть себя первому встречному мужику, после нескольких коктейлей на баре — он бы вычеркнул её из своей больной головы раньше, чем она успела бы стать чем-то большим. Но нет. Она не допустила ошибок, никаких скандалов, вульгарного поведения или соблазнения в сторону других. Она выпила, да, но не позволяла себе надраться в стельку, терять бдительность или заваливаться в чужие руки и скакать по членам. Значит умеет держать себя в руках даже в расслабленных условиях. Есть стержень и она следует своим внутренним установкам, и это хорошо. Хорошая девочка. Щелчок каблуков возвращает его в реальность, но тело остаётся недвижимым, единственное что делает мужчина так это открывает глаза и устремляет их в сторону коридора. — Здравствуй, Саймон, — произносит Анна своим приятным, обволакивающим голосом. — Подойди, — безэмоционально выдает мужчина приказ без намека на вежливость, смысла в этом нет. Блондинка послушно шагает вперёд, и каблуки звенят в тишине слишком резко и громко для его слуха, настроенного на другой уровень восприятия. Её короткое голубое платье на тонких бретельках кажется крайне ненадёжным, словно держится только на её вере в чудо и желании выглядеть желанной. Волосы аккуратно уложены, глаза подведены — всё тщательно подготовлено. Анна знает свою роль и играет её уверенно, актриса от Бога. В её походке и улыбке чуть искусной наивности, за которую некоторые мужчины легко прощают многое. Она знает, для чего здесь и умеет делать так, чтобы каждая встреча была особенной. Особенной с ним, хотя бы для самой себя. В её голове это не просто встреча, очередной вызов и клиент, который отвалит денег после хорошо проделанной работы. Для Анны это возможность, пусть ничтожная, но всё-таки шанс, ведь в глубине души верит, что даже если она — всего лишь одна из многих, девушка по вызову, у неё есть преимущество: она постоянная. Здесь уже далеко не впервые и уж точно не в последний раз, она знает что не одноразовая. И если судьба улыбнётся ей — он захочет оставить её только для себя. Сделать своим собственным исключением. Наивность? Возможно. Глупость? Уж точно нет. Или надежда выбраться из этого грязного, порочного круга оказавшись в руках пусть не самого хорошего, но уж точно надёжного мужчины? Сама Анна в это верит, хочет верить, что её усердия будут замечены им и окупятся в полной мере. Она зовёт это интуицией, той самой женской интуицией, что шепчет ей лезть вон из шкуры, стараться лучше, делать всё до того как он произнесёт очередной приказ. Ана отчаянно хочет быть его, принадлежать ему одному. Знает, по опыту некоторых девочек из эскорта, что на таких как она тоже женятся, забирают себе и больше никому другому не отдают, а она хочет быть его. Быть его хорошей девочкой. Саймон смотрит на неё из-под полуприкрытых век, всё ещё лениво покачивая бокал в пальцах. Визуально Анна хороша, умеет вкусно подавать себя, правильно вести себя в высшем обществе, грязно трахаться, при этом по-блядски невинно смотреть на тебя своими сияющими глазками. Но… не та, она никогда бы на стала той самой. Не та, кого хочется удерживать в своём доме. Не та, из-за которой хочется нарушать собственные правила. Не та, из-за которой внутри загорается липкое желание испачкать, нагнуть и запереть под собой, спрятать так, чтобы уже никто и никогда не смог даже дотронуться. Она красивая, удобна, полностью функциональна. Не несёт и капли опасности, а значит — безопасна и идеально подходит для сегодняшнего вечера. Но дольше чем пару ночей видеть её рядом с собой в одном пространстве, на своей территории тошно, эта искусственность и натура продажной шлюхи, что повидала в своей жизни членов больше, чем Саймон пожал рук, вызывает отвращение. Анна остановилась перед мужчиной, сохраняя минимальное расстояние, и лишь на мгновение подняла глаза, встретившись с его изучающим взглядом, что неторопливо гулял по её телу — от маленьких ступней, через тонкие лодыжки, округлые бёдра, тонкую талию, упругую грудь — остановившись, наконец, на кукольном лице. Внимание было отстранённым, словно он рассматривал вещь, чей внешний вид оценивает лишь по инерции. — Сними туфли. Шумишь. Девушка тут же послушалась, осторожно высвободила ноги из туфель, отодвинула их в сторону, обнажая ступни. На босых ногах она стала ещё меньше, ещё более беззащитной на его фоне, и это зрелище ему нравилось. Саймон бы никогда в слух не признал, но его всегда заводила эта разница между тонким женским телом и его собственным, всегда выше, крупнее, значительно больше. Тот самый контраст силы и физических возможностей. Возможно, с ним действительно было что-то не так, а возможно, это всего лишь банальный, древний инстинкт, превращённый временем и жизнью в извращённую тягу — влечение к хрупкости, к ощущению полной власти над теми, кто вдвое меньше тебя. Меньше. Слабее. Уязвимее. С теми, кого можно сжать в ладони и задать желаемый темп, кому можно диктовать каждый шаг. Он всегда занимает пространство так, что им просто его не хватает. Осознает свою опасность для беззащитной и слабой женщины, понимает, что легко может сломать, скрутить и сделать всё, что пожелает. И пусть среднестатистическая женщина всё равно была бы значительно ниже его, он не хочет всех подряд. Только некоторых, тех, кто в его голове укладывался в определённую схему. Дело вкуса, внутренние настройки, которые работают как часы. Анна улыбается чуть мягче и шепчет: — Ещё будут приказы, сэр? Её голос замирает в полушаге от открытого флирта. Она чувствует его настрой, чувствует тот хрупкий лёд, на который лучше не наступать. Правила здесь простые: не шуметь, не задавать лишних вопросов, не суетиться. Делать то, что он говорит, ровно так, как он это сказал. Ещё давно на подсознательном уровне поняла, что с ним нельзя играть и если он отдает приказ, нужно слушаться, быть покорной и кроткой. — На колени. Дальше сама знаешь, — произносит Саймон, не повышая голоса. Девушка, уже привыкшая к таким играм, мягко опускается на колени перед ним, выпрямляя спину. Платье легко скользит по телу, оголяя ту нежную линию бёдер, которая всегда сводила с ума тех, кто не знал, как держать себя в руках. Но Саймон не из их числа. Его ничего не выбивает из равновесия, сколько бы она не старалась. Она подползает ближе, скользя руками по плитке, ясные голубые глаза блестят, с тем выражением, которое могло бы показаться наивным, если бы не её истинная суть. Анна любит эту роль, любит быть той, кого подавляют, подчиняют. В других обстоятельствах, за особую плату, она могла бы играть и в обратные сценарии, позволить себе роль властной и доминирующей над мужчиной Госпожой, если есть такой запрос. Но не здесь, не с ним, и, если честно, она только рада этому. Ей нравится ощущать, что перед ней — кто-то, кого не переиграешь никакими трюками. Для неё это почётная роль подчиненной во власти сильного мужчины. Для него просто шлюха. Длинные ухоженные пальцы с аккуратным френчем на ногтях, медленно скользят вверх по его бедру, начиная от колена, будто изучая уже знакомую карту его тела. Саймон не касается её в ответ, делает медленный глоток виски, чувствуя, как алкоголь жжёт горло, а тепло медленно растекается по венам, но не отставляет бокал в сторону. Девушка сама наклоняет голову, плавно, зная, как действовать, прикусывает губу, когда проводит ладонью по твёрдому выступу его члена через ткань брюк. Тянется к ремню, расстёгивая его быстрее, чем он сам бы это сделал, — отработанным движением, в котором нет суеты, только опыт и цель. Молния расстёгивается мягким треском и Саймон чуть приподнимается, помогая ей, позволяя спустить одежду вниз до уровня бёдер. Тонкая ладонь обхватывает член у основания, и её руки немного не хватает, чтобы полностью охватить. Анну это не смущает — она всегда знала, как правильно компенсировать. Его это тем более никогда не заботило. Девушка делает несколько плавных и аккуратных движений вверх-вниз, обхватывая пальцами тугую плоть, чувствуя пульсацию под кожей. Наклоняется ближе, и кончиком языка слизывает каплю предэякулята, солёную на вкус, и такую привычную. Делать минет без резинки — роскошь, на которую она идёт не со всеми. Но с ним — всегда. Языком скользит ниже, тщательно облизывая ствол со всех сторон. Саймон лениво наблюдает за ней, позволяя действовать самостоятельно, пока не решает иначе. Тяжёлая ладонь опускается на её светлые волосы, зарываясь в них у самых корней. Пальцы собирают пряди в кулак, заставляя Анну на мгновение застыть. Пока нет болезненного натяжения, значит она вольна делать всё на собственное усмотрение. Блондинка медленно придвигается ближе, устраиваясь удобнее между мужских ног. Платье почти полностью задралось на бёдрах, обнажив тонкую полоску трусиков, если их можно было так назвать, ведь свой функционал они почти не выполняли. Влажные, горячие губы накрывают головку и Анна плавно опускается вниз. Всё её тело подчинено одной задаче — доставлять удовольствие. Губы плотно сжимаются, создавая вакуум, язык скользит по чувствительной коже, добавляя скользящие, почти ласкающие касания к основному ритму. Она поднимается, чтобы сделать короткий вдох, и тут же опускается снова, каждый раз заглатывая глубже. Одной рукой она удерживает у основания, помогая себе направлять темп, а второй упирается в его бедро в поисках фиксации и иллюзии контроля над собственным телом, которое он в любой момент может лишить даже этой видимости стабильности. Саймон расслабленно смотрит на неё сверху вниз, взгляд скользит по её такому красивому в моменте лицу — порозовевшие щёки, влажные длинные ресницы, светлые волосы, запутавшиеся в его пальцах, рот, плотно сомкнутый на его члене. Анна теряет ритм на вдохах, где-то в глубине горла, но не отступает, старается как всегда сделать всё идеально, и тогда он, сильнее сжав волосы у корней, заставляет её вернуться к нужной траектории — ближе к себе, подчинённой и ведомой. Она знает, что никаких поблажек не будет и принимает это молча, абсолютно согласно. Её губы скользили легко и умело, тщательно обхватывая его член, но Райли всегда хотел большего. Больше глубины. Больше подчинения. Больше контроля. Пальцы, сжимающие её волосы, болезненно натягиваются, вызывая у девушки стон и тянут вниз, задавая новый, более тяжёлый темп. Анна, уловив его намерение тут же послушно расслабляет челюсть, открывая рот шире и убирая руку с его члена, опуская её на бедро. Её горло принимает его медленно, рвотный рефлекс давно вытравлен из её системы, дрессирован часами таких вот вечеров. Его член упирается в самую глубину, в гортань, и на долю секунды её дыхание срывается, превращаясь в короткие, резкие вдохи через нос. Горло судорожно сжимается вокруг него, обтягивая влажным, горячим кольцом, и Саймон выдыхает низко, хрипло, позволив себе короткий толчок бёдрами вперёд, полностью загоняя себя до основания. Блондинка не дернулась, не попыталась вырваться. Её глаза мгновенно наполнились слезами от давления и нехватки воздуха, но руки только крепче вцепились в его бёдра, словно пытаясь не оттолкнуться, а выдержать, сохранить заданное им положение. Она знала правила этой игры. Он держал её в этом положении, позволяя горлу привыкнуть к его размеру, наблюдая, как её плечи начинают подрагивать от усилий сдержать кашель, как пальцы судорожно сжимаются на его коже, как слёзы тяжёлыми дорожками катятся по щекам. Только удовлетворившись этим зрелищем, прочувствовав, как её тело сдается ему ещё глубже, он ослабил хватку и позволил отступить. Анна соскользнула с члена, тяжело дыша, оставляя за собой тонкую полосу слюны, тянущуюся от уголка пухлых, покрасневших губ к головке. Подбородок блестел от влаги, глаза были затуманены, но не испуганы. Она сделала один, дрожащий вдох, набирая легкие спасительным кислородом, прежде чем снова опуститься вниз. Саймон никуда не спешил, каждое её действие направлялось его рукой. Мужчина держал её волосы крепко, порой жестко подталкивая в нужном направлении или удерживая на месте. Темп варьировался: то медленный, глубокий, требующий прочувствовать каждый дюйм, то быстрый, резкий, вынуждающий её глотать воздух. Горло снова и снова судорожно обтягивало его, иногда срываясь в спазматические движения. Щёки блестели от влаги, дыхание становилось всё более прерывистым, переходя в тяжёлое сопение, в беспомощные, короткие вдохи через нос. И каждый раз, когда её ритм сбивался, когда она захлёбывалась, он позволял ей отодвинуться всего на пару секунд — сделать короткий вдох, сглотнуть слюну, только чтобы тут же снова затянуть её обратно, не давая восстановиться. Губы припухли от напряжения, подбородок блестел от смеси слюны и слёз, тело дрожало от нехватки воздуха. Он чувствовал, как в нём медленно, но неотвратимо нарастает внутреннее напряжение, уплотняясь в тяжёлую, горячую точку глубоко внизу живота. Когда это напряжение стало почти невыносимым, его пальцы крепче обвили её волосы и одним решительным движением он лишил её последнего глотка воздуха, резко притянув к себе вгоняя член до самого основания. Анна дёрнулась, судорожно сжимая горло, когда горячая, липкая сперма толчками заполнила её рот. Саймон держал крепко, не давая вырваться, не позволяя отстраниться до тех пор, пока она не проглотила всё — аккуратно, послушно, так, как всегда делала. Только когда её дыхание стало прерывистым, когда в каждом её движении начала сквозить паника от нехватки кислорода, он ослабил хватку, отпуская волосы. Анна, задыхаясь, с шумным вдохом отстранилась, прижимая руку к груди, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Она выглядела… идеально. Именно так, как он хотел. И при этом — так, что это не вызывало внутри ничего, кроме временного, тупого облегчения. Ни тепла. Ни привязанности. Ничего личного. Эстетично приятная картина — Анна всё ещё на коленях у его ног, осевшая в знаке покорности. Красное, мокрое лицо, влажные дорожки слёз, тянущиеся от ресниц к подбородку. Пухлые губы приоткрыты, влажные, дрожащие от попыток восстановить дыхание. Подбородок залит слюной и спермой, блестит в тёплом, приглушённом свете комнаты. И всё это вкупе складывалось в правильную картину. Саймон лениво тянется к бокалу, который отложил было в сторону, и делает короткий, тягучий глоток виски, позволяя алкоголю обжечь горло. — Приведи себя в порядок. Девушка, слегка пошатываясь, поднимается на ноги. Узкие бретельки шелкового платья почти не держат ткань на её теле, одна из них сползает с плеча, но она не спешит поправлять её. Идёт, оставляя за собой лёгкий след сладкого парфюма, пока Саймон провожает её безразличным взглядом. На лице медленно, очень медленно, расползается тяжёлая усмешка, наполненная чем-то необработанным и тёмным. Он подумал о ней. Об Изабелле. В этом положении, в этой роли, на этом самом месте. Как бы она захлебнулась уже на первом толчке, задрожала бы, захрипела, попыталась инстинктивно оттолкнуть его бедра тонкими, беспомощными руками. Возможно даже попыталась бы укусить — в последней, отчаянной попытке спастись. А он не любит зубы, не терпит. И с ней не потерпит. Ему даже не нужно было проверять, чтобы быть уверенным — она бы не справилась. Не смогла бы. Ни по размеру, ни по опыту, девочка не похожа на профессиональную минетчицу. И от этой уверенности усмешка стала только шире и чернее.

Не сможет.

Но будет.

Когда он решит она окажется здесь, на коленях, с распахнутыми от страха глазами, с пальцами, инстинктивно цепляющимися за его бедра в жалкой попытке вырваться. Предсказуемой и такой прекрасной. Мужчина откидывает голову на спинку дивана, прикрывает глаза, позволяя этой картине медленно разливаться по его разогретому сознанию, наполняя его чем-то грязно-сладким, липким и почти болезненным. Картина яркая и пошлая и даже сквозь остаточное блаженство, сквозь тепло алкоголя и пульсирующую разрядку он чувствует: желание не уходит. Оно не становится меньше. Оно не удовлетворено. Его член снова тяжело поднимается от желания той, что будет доставлять ему удовольствие. Он тяжело выдыхает, почти раздражённо и проводит рукой по лицу. С Анной он может выпустить напряжение. Чисто физика. Но не утолить голод, не заглушить эту сверлящую, навязчивую пустоту, которая требует другого — её. И внутри него нарастает простое, чёткое понимание: этого не остановить. И он даже не собирается пытаться.