Молчи

Хмыкаю, прячась под козырьком крыльца корпуса от надоедливого дождя — не ливень, но и не безобидная морось, под которой можно гулять без зонта. Капли бьют по ступенькам, сливаются в тонкие струи, пробегают по асфальту, собираясь в лужи с мутным отражением неба. Дурацкая была затея не брать зонт. «Какая разница, я же или в транспорте, или за партой» — с этим аргументом и вышла утром из дома. Теперь волосы липнут к щекам, к вискам, влажная прядь попала в угол рта, щекочет и раздражает. Глупо. Хоть и логично было подумать, что между домом и аудиторией всё равно можно промокнуть, особенно если утро такое же хмурое, как и мысли. «Я просто наблюдаю, Белла. Не заставляй меня вмешиваться» Строки снова выплывают в сознании: кто-то хотел чтобы я об этом думала. Вспоминала. Может, даже испугалась. Но нет. Или… да? Я всё-таки задумалась, а значит уловка сработала. Закатываю глаза, отбрасывая ненужное в сторону, подхожу ближе к двери и, прежде чем войти, ставлю ноги на металлический коврик с насечками, счищая налипшую грязь. Подошва хрустит по металлической сетке, оставляя серо-коричневые следы, а я смотрю вниз и будто вычищаю не только ботинки, но и мысли. И последнее прилипло как смола. Белла. Белла. Белла. Сквозняк из холла неприятно ударяет в лицо, когда я открываю тяжелую дверь, вдыхаю поглубже, поправляя влажные волосы — просто… весна, и дождливая погода вполне нормально, а скоро еще и начнется сезон гроз, прекрасно. «Я просто наблюдаю, Белла. Не заставляй меня вмешиваться» Полагаться на случайность больше не выходит. Такие вещи нельзя оставлять без внимания — их нужно выкорчёвывать с корнем, пока они не пустили их глубже. Неважно, кто за этим стоит — одержимый придурок, скучающий знакомый или кто-то, кто решил развлечься изощренным способом. Мысль сменить номер созревает быстро, старый номер ещё с тех самых времён, когда у меня появился только первый телефон. Номер, который есть не только у близких, но и те, кого я давно забыла. Возможно, кто-то из них сейчас вот так вернулся. Логично отрезать, как отрезают мёртвую ткань при некрозе. Новый номер только для своих: семья, девочки, Марк, возможно, куратор. Остальные получат его со временем, пусть хотя бы всё это уляжется. Серое небо снаружи только плотнее, гуща туч нависает над городом пряча солнечный свет. Даже аудитория кажется изнутри унылой. Синоптики обещали затяжной дождь, и, судя по каплям, бегущим по стеклу, они не соврали. Отвожу взгляд от окна, возвращаясь к реальности: студент у доски мямлит ответ, заученный наспех, преподаватель кивает, что-то уточняет, меня пока не трогают и слава богу. Сейчас всё, что мне нужно, так это досидеть до конца пар, а после серьёзно поговорить с девочками, я конечно не думаю, что это их работа, почти уверена, что нет, но проговорить всё равно нужно. Исключить даже минимальную вероятность, потому что на данный момент только они свидетели моего быта и всего происходящего. Ну и Марк, но естественно не во всем, а первое сообщение пришло ещё до нашего знакомства, грешить на него я не собираюсь, уверена в том, что это просто случайное совпадение. «Я просто наблюдаю, Белла. Не заставляй меня вмешиваться» Прокручиваю фразу снова и снова, слово за словом, как заклинание, от которого не становится легче. Три простых, ничего не обещающих на первый взгляд слова по отдельности, но вместе они превращаются в нечто пугающее Наблюдаю. Белла. Вмешиваться. Наблюдаю. Хорошо. Окей. Откуда? С какой дистанции? Каким образом? Если гипотетически предположить, что это взлом соцсетей — вариант не лишён логики. Люди ведь не только фото туда выкладывают, но и мысли, личные переписках, а там очень много всего. Только вот загвоздка — про поход в клуб с девочками я ничего нигде не писала. Это обсуждалось на словах, а значит, этот человек видел, или знает тех, кто видел. Тогда взлом социальных сетей откладывается в сторону, но пометку «сменить пароли» я оставляю. Белла. Моё имя. Не полное, но и не интимно сокращенно. Так называют почти все, но ведь и соцсети не скрывают его. Здесь нет никакой тайны. Почему тогда не Бэль или Изабелла? Почему именно эта форма? Это ведь не просто выбор сокращения — выбор тона. Не официально, но и не близко. Вмешиваться. А на этом моменте становится сложнее, то самое слово, от которого особенно не по себе. Не «угрожаю», не «накажу», не «отомщу». Вмешаюсь, именно вмешаюсь. Как будто у есть некий путь, по которому я должна идти, и любое отклонение от этого пути повод для коррекции. Слишком изящное слово, оно пугает именно своей неоднозначностью. Под ним может скрываться всё что угодно: манипуляция, или, скажем, завуалированная угроза. Что стоит за этими словами? Я не знаю. Воображение, конечно же, рисует не прогулки под дождём, а образы другого рода: насилие, преследование, запугивание. Всё зависит от того, с кем я имею дело. С подростком, решившим поиграть? С психопатом? С тем, кто меня знает лично и просто решил разыграть? Нет, я не думаю, что всё это бред. Не могу позволить подставлять себя под удар только потому, что страшно признать, что угроза может быть реальна. Если это не прекратится, я пойду в полицию. Не буду молчать. День тянется словно черепаха, подруги, уловив перемену в настроении, задают вопросы, но я каждый раз отмахиваюсь коротким «потом». И вот, когда наступает это «потом», мы уже сидим в уютной кофейне в районе Гринфилд Грин, прячась от назойливого дождя. Строгий интерьер, минимум деталей, чёрно-белая палитра, мягкий свет, бетонные стены и мебель цвета светлого дерева с пушистыми подушками на стульях. Такой себе лофт, но при всей визуальной сдержанности здесь подают одни из лучших десертов в округе. — И малиновую паннакоту, пожалуйста, — Эмми последняя делает заказ, обратившись к официанту, и как только тот разворачивается, мгновенно переключает внимание на меня. — Погода плохая или ты не спасла всех сирот на этой неделе? — Не смешно и звучит крайне дерьмово, — отрезаю, не желая натягивать улыбку ради комфорта других. — Ну, прости, — Эмми тут же смягчается. Киваю, и, доставая телефон из сумочки, бросаю взгляд на обеих. — Помните, в клубе я показывала вам странное сообщение? Что-то вроде «мне нравится, когда ты правильная»? Мишель молча кивает — сегодня она почти непривычно тихая. Рыжая бестия, которой обычно всё надо и везде её полно, выглядит собранной и немного отстранённой. Возможно, атмосферное давление действует и на неё. Разблокирую экран, захожу в переписку с этим пресловутым «Скрытым номером» и выкладываю телефон на стол экраном вверх протягивая его девочкам. — Сейчас я хочу услышать от вас честный ответ, — специально делаю акцент, почти подчёркиваю голосом слово честный, — это кто-то из вас решил проверить, насколько крепкие у меня нервы? Мишель тянется вперёд, её рука ловко подбирает мой телефон. Эмми скребёт стул по полу, двигается ближе, подсаживается сбоку, глядя на экран. Их лица максимально внимательные и серьёзные, между нами образовывается тишина, в которой слышен шум кофемашины и негромкий плейлист на фоне. — Ну я тебе сразу скажу, если ты действительно думаешь на нас — это крайне глупо, — спокойно, но твёрдо говорит Мишель, не отрывая взгляда от экрана, а брови её сводятся на переносице. В голосе нет обиды, но есть раздражённое недоумение, словно её обвинили в чём-то абсурдном. — Бэль, ну серьёзно, даже унизительно звучит, — поддерживает Эмми, отбрасывая с лица прядь волос, которая непослушно вновь падает вниз, — мы давно уже не подростки в средней школе, чтобы устраивать такие шутки. Тем более с таким посылом. — А кто это вообще такой? — спустя паузу произносит Мишель, Эмми, прочитавшая короткую переписку, возвращает телефон обратно ко мне. Я машинально беру его, но не оставляю на виду, а бросаю в сумку, будто сама его близость уже вызывает напряжение. — Я не знаю, пыталась понять, — выдыхаю, уставшая от этого бесконечных размышлений, — но нет никаких подозрений. Вроде бы ничего страшного по сути, но мне неприятно. — Ну выглядит так, словно кто-то и правда сталкерит, — осторожно говорит Эмми. — А что за ошибки? О чём вообще идёт речь? — Смотрите, — спокойно начинаю объяснять, собираясь с мыслями, — первое сообщение я получила в клубе, второе — когда вернулась домой, типа «хорошая девочка». Боже, фу. И вот эти, которые я вам показала, пришли вчера, спустя, наверное, минут десять после того, как я вам написала, что мы с Марком поцеловались. Десять, мать его, минут. Поэтому у меня и была мысль, что это, может, кто-то из вас… Только вы знали. — Так, погоди, — Мишель вскидывает голову, и рыжие волосы едва касаются плеч. — Ты думаешь, кто-то следит за тобой? — Мишель, — закатывает глаза Эмми, говорит как будто устала от очевидности. — А как ты думаешь? Сопоставь время и формулировку. Там чёрным по белому: «я пока наблюдаю». Звучит очень стремно, и это даже не преувеличение. — Ты сегодня какая-то грубая, тебе не кажется? — Мишель прищуривается, поднимая одну бровь в выражении «а ну-ка держи себя в руках». — Не кажется, у меня ПМС, прошу прощения, — Эмми тут же вскидывает обе руки в примиряющем жесте, но затем добавляет, понижая голос: — Однако, это пахнет каким-то пиздецом. — Я думала, может, кто-то взломал Фейсбук и наш чат в мессенджере, — выдыхаю, сцепив пальцы, и смотрю то на одну, то на другую, — но, блин, мы же не переписывались там про клуб. Про поцелуй да, но как тогда объяснить первые два сообщения? — А кому ты говорила, что мы туда идём? — уточняет Эмми. — Никому. Вообще, — развожу руками. — Родителям нет, с остальными не обсуждала. Только вы. — Ну мы ж обсуждали это на парах, — медленно и, кажется, даже немного неохотно произносит Мишель, и её взгляд становится ещё более задумчивым. — Может, кто-то из одногруппников услышал? Мысли в голове моментально начинают собираться в цепочку. Да, чёрт возьми, вполне возможно. Не в момент, так на перерыве, кто-то краем уха мог подслушать. — Кто-то услышал, возможно, рассказал ещё кому-то из группы. А потом… — Мишель делает паузу, чуть откинувшись в спинку стула, — возможно, ты кому-то из наших нравишься. Или этот кто-то решил поиграть в маленького сталкера. Судя по тексту, это точно не ребёнок, и не кто-то несмышлёный. Умный, взрослый, осознанный человек. — Очень тонко, — добавляет Эмми, — достаточно, чтобы зацепить и привлечь внимание. Ни одной открытой угрозы, но всё достаточно лично, чтобы ты точно включилась. — А потом, — продолжаю я, проговаривая уже вслух то, что у всех на языке, — этот кто-то, узнав или услышав наши планы, мог проследить. Возможно, всё-таки взломал мессенджер — ну это же реально, если загуглить, то можно даже банально заказать в интернете взлом аккаунта, как я понимаю… И вот, имея эту информацию, пишет такие сообщения. — Скорее всего так и есть, — подхватывает блондинка, перебирая салфетку в пальцах, — ну подумай: мы не особенно фильтруем наши разговоры. И на парах, и на переменах, и когда уходим в кафе. Кто угодно мог это услышать. Любой, кто просто решил, что ты интересная личность. — Только вот знаешь, — произношу я, не поднимая взгляда, рассматривая текстуру дерева на столе и пытаясь выстроить логическую цепочку, — если этот человек наблюдает, почему раньше не писал? — Может, он заметил тебя только на последнем курсе? Заметил именно сейчас, — предлагает Эмми, приподнимая плечи. В её голосе есть сомнение, но гипотеза хотя бы логична. — Я тоже, — успевает начать Мишель, но её фраза прерывается, когда к нашему столику подходит официант. Он аккуратно расставляет чашки с напитками и десерты, лёгким наклоном головы благодарит за ожидание и удаляется. Мы отвечаем хором, почти механически, и как только он исчезает из зоны видимости, рыжая продолжает: — Я уверена, что это парень. Вот просто на уровне ощущений. — Мысль о том, что это просто какая-то девочка решила «проверить мою устойчивость» и поиграть в эксперимент, мы отбрасываем? — спрашиваю я, чуть приподнимая бровь, берусь за ложечку и погружаю её в тирамису. — Ну-у, — Эмми задумчиво постукивает ногтем по керамике чашки, явно тоже перебирая возможные версии, — может быть. Но знаешь, я в это слабо верю. Здесь чувствуется именно мужской почерк. Какая-то контролирующая позиция, как будто он знает, что сильнее. Даже в формулировках властно звучит. — Погоди, — произношу я, чуть наклоняясь вперёд, — мы же все здесь почти специалисты. Почти с дипломом, багажом теории и практики, умеем социализироваться, адаптироваться, подстраиваться под собеседника. Если кто-то очень захочет — он может и женский стиль выдать, и мужской. Всё зависит от цели. — Вот именно, — подхватывает Мишель, — вопрос не в том, может ли, а в том, зачем? Зачем играть такую игру? Чтобы доказать себе что-то? Пошатнуть твою стабильность? Проверить, как ты отреагируешь? — Или чтобы втянуть в контакт, — спокойно добавляет Эмми, — потому что молчание не всегда эффективно, а вот лёгкий страх — всегда поднимает интерес. Особенно у того, кто наблюдает. Мишель внимательно, глубоко всматривается в моё лицо как будто выискивает ответ, прежде чем озвучить свою догадку. Эмми молчит, но взгляд у неё направлен в одну точку, в чашку, из которой она уже не пьёт, а просто держит в руках, не замечая, как жидкость медленно остывает. Мыслей много, а вот слов пока нет. И действительно есть над чем задуматься. Если допустить версию, что это кто-то из одногруппников, то остаются два варианта: или это дурацкая, неуместная и затянутая шутка, или… действительно фиксация. Не банальный интерес, а специфическое, навязчивое внимание, которое обрастает ритуалами и действиями: сначала наблюдение, потом, возможно, вмешательство. В таком случае чувство угрозы слегка утихает — если видеть в этом игру или влечение, а не настоящую враждебность. Но только слегка, перед глазами сразу встаёт образ Томаса, и от одного его имени в груди неприятно спазмирует. Чёртов ублюдок. Он тоже, казалось, не представлял угрозы, такой весь из себя вежливый и улыбчивый. На момент изнасилования ему было столько же, сколько сейчас мне — двадцать один. Два года назад он выпустился, и уже успел закрепиться в профессии, насколько мне известно, сейчас работает в какой-то клинике хирургом. Что иронично до тошноты. Руки, которыми он тогда удерживал, теперь, вероятно, спасают жизни, и если когда-нибудь случится так, что мне придётся ложиться на операционный стол — я проверю миллионы раз, прежде чем позволю кому-то с фамилией похожую на Митчелл подойти ко мне на расстояние пушечного выстрела. — А мотив? — наконец выдыхает Мишель, оторвавшись от раздумий, — если это парень, всё логично. Есть интерес, импульс, есть возможность манипулировать. Может быть даже фикс — те самые выстроенные в голове фантазии, которые он же и питается. Но если это девушка? В чём её мотив? Зачем это всё? Чтобы что? Запугать? И главное — почему именно тебя? — А ведь и правда, — соглашается Эмми после глотка кофе, — у нас же конкуренции как таковой нет. Ты ни у кого парня не уводила, не крутишься в центре внимания, не строишь из себя мисс популярность. Но если чисто из личной антипатии? Или… просто чтобы вымотать нервы, знаешь? Перед сессией, экзаменами — надавить, чтобы ты нервничала и была в стрессе, чтобы была слабее? — Кто бы это ни был, — тихо, но твёрдо произношу я, доставая телефон из сумочки и вновь включая экран, — я поменяю все пароли. Везде, где только можно: мессенджеры, почта, даже университетская платформа. И… И, наверное, лучшим решением будет сейчас просто наблюдать: смотреть, кто как себя ведёт, кто наблюдает, склоняюсь к мысли, что это не случайный человек с улицы. А если начнёт писать слишком часто — просто сменю сим-карту. — Не хочу об этом даже думать, но если там будут угрозы — сразу обращайся в полицию, и пусть занимаются этим горе-сталкером, — серьёзно произносит Мишель, отламывая с хрустом кусочек брауни. — Бля, — смеётся Эмми, откинувшись на спинку стула, — а представьте, если это Джордж. Ну, вы же знаете, он такой… странноватый. Тихий, всё время носится со своей термокружкой, вечно в одинаковых серых свитерах. Вдруг у него весна в голове стрельнула, гормоны заплясали, пошло обострение, и он сидит в общаге, думает: «Почему бы мне не развлечься? Устрою какой-нибудь одногруппнице хэппи хаус.» — И такой «а кого же»… Изабелла Лонг — точно! — смеюсь я, прикрывая рот рукой, чтобы не рассмеяться слишком громко. Сама мысль настолько абсурдна, что вызывает искренний смех. Настоящий бред, но именно этот бред немного снимает напряжение. — А что? — с абсолютно серьёзным лицом подхватывает Мишель, — тихая, спокойная, с этой меланхоличной улыбкой — классическая мишень для фиксации. Кто-то вроде Джорджа легко мог бы залипнуть. — Да у нас в целом все такие, — говорю я, всё ещё посмеиваясь, но уже возвращаясь к реальности и вновь утыкаясь в телефон, — мягкие, вежливые, с тонкой душевной организацией и развитым критическим мышлением. Социум вроде бы добрый, но на деле довольно жесткий. Мои пальцы скользят по экрану. Захожу в приложения по очереди и меняю пароли, и все на заменяются на более сложные, вычурные, со знаками, с заглавными. Чёрт, главное не забыть! Однако... если человек действительно захочет — снова закажет взлом. Это интернет, здесь всё возможно. Уже дома позволяю себе полноценно выдохнуть, мне действительно был нужен этот разговор. Проговорить вслух то, что до этого дня было комком чего-то сумбурного, чтобы страхи утратили свою власть, обесценить, чтобы сомнения перестали казаться такими внушительными. Если всё это своеобразная игра, странный подкат, выстроенный на знании основ человеческой тревожности, если это фиксация кого-то из одногруппников, тогда я точно знаю, как на это реагировать. Либо словами, либо полным молчанием. Даже если это попытка поиграть в грязные игры, испытать, отвлечь, расшатать — теперь это уже не так страшно. Полулежу на диване в гостиной, укутанная в мягкий, пушистый плед, держу бокал полусладкого чтобы окончательно снять напряжение. Наверное, единственное, что сейчас согревает сильнее чем плед и вино — это Марк. Не буквально, конечно, мы переписываемся почти весь вечер, и ощущение безопасности с каждым сообщением становится всё плотнее. Белла: «Умеешь кататься на коньках?» Идея пригласить его на каток кажется отличной — суббота свободна, и если Марк не занят, то я почти уверена, что он не откажется. Марк: «Умею падать и ударяться о бортики, а ты?» Моментально представляю картину: высокий, уверенный в себе парень, неуклюже растянувшийся на льду с абсолютно трагическим выражением лица. Гротеск и прелесть одновременно. Он не боится быть смешным или казаться нелепым, его мимика всегда выразительная, он показывает, а не прячет внутри. Один из главных признаков здоровой психики и ещё один жирный плюс в его сторону. Белла: «Я умею кататься, научу и тебя. Как относишься к тому, чтобы в субботу сходить на каток?» Это первый раз, когда инициатива исходит уже от меня, не от него, и, неожиданно, мне это нравится. Мне нравится не ждать, а делать шаг вперёд, приятно ощущать в себе уверенность. На пятницу мы уже запланировано свидание, а суббота — почему бы и нет? Это может стать доброй традицией. Если… если он продолжит быть таким же. Марк: «Только за. Но учти — если я случайно сломаю себе ногу, свидания придётся устраивать дома.» Белла: «Не сломаешь, не переживай) Рури не простит тебе такую ошибку» Мы обмениваемся ещё парой коротких фраз и всё: вино допито, вечер почти подошёл к концу, но ощущение лёгкости остается. Это очень похоже на влюблённость, чёрт бы её побрал, такая простая и коварная штука — врывается тихо, не спрашивая разрешения, но оттесняет все плохое. Жизнь словно налаживается. Слегка пританцовывая, босиком ступаю по прохладному полу в ванную. Обычный вечерний уход за кожей превращается в маленький ритуал: тёплая вода, мягкое очищение, любимый крем с ароматом жасмина. Если утром я была похожа на выжатую половую тряпку, то сейчас — цвету словно майская роза. Жду, когда впитается крем и мысленно перебираю гардероб — завтра хочется выглядеть так, чтобы он посмотрел и понял: я старалась. Хотелось порадовать его взгляд, быть красивой для него, и я не вижу в этом ничего постыдного. Влюблённость всегда преображает человека: в речи становится больше мягкости, в походке легкости, а взгляд буквально сияет. Девочки были правы — мне не хватало этого чувства, человека рядом, который не тащит вниз, а поднимает на пьедестал. Встретить Марка той ночью случайность или совпадение. Или… Я закатываю глаза от собственной сентиментальности, от этой дурацкой мысли про судьбу. Нет никакой судьбы. Закономерности. Действия, принятые решения и последствия. Жизнь плетётся не ниткой, а узором, и ты сам берёшь в руки иглу. Но если всё же это судьба, — я, пожалуй, не против.