Молчи

Падаю прямо в платье на кровать, лицом в подушку, с таким размахом, будто мир закончился — но не в трагичном, а в самом прекрасном смысле этого слова. Всё остальное исчезло: город, шум улиц, предстоящие экзамены, остался только он. Марк Марк Марк Имя прокручивается в голове, как заевшая пластинка, и от этого даже приятно, кажется, это подарок. Компенсация за всё, что пришлось вынести. За бессонные ночи, чужие руки, которых не хотелось, за то, от чего отказывалась, боясь поверить, что светлое возможно. Улыбка на лице ярче, чем уличные фонари, что освещают потолок сквозь полупрозрачные шторы. Переворачиваюсь на спину, и мягкая ткань платья ложится по телу, как вторая кожа. Грудь поднимается от глубокого, счастливого выдоха. Улыбаюсь, как дура, счастливая дура, и это, наверное, лучшее состояние из всех, в которых я бывала за последние месяцы. Он забрал меня на машине, подарил ароматные цветы — не потому что «так надо», а потому что хотел сделать приятно. Накормил вкусным ужином в миловидном ресторане, слушал, не перебивая. Его смех был заразительным и лёгким, и я чувствовала, как стены между нами рушатся. Отвёз домой и поцеловал так, что ноги стали ватными, будто земля наклонилась, и единственная точка опоры его руки. Тянусь пальцами к губам и они всё ещё горят, остаточный жар, почти фантомное ощущение его дыхания. Глаза закрываются сами собой, и я будто таю — как лёд под солнцем, как сахар на языке. Если бы не была психологом, не пыталась анализировать себя каждую минуту и просто назвала это любовью. Но я есть психолог, и состояние сейчас — почти учебное пособие по действию нейромедиаторов. Дофамин — чёртов наркотик. Вызывает чувство удовольствия, эйфории, восторга. Один поцелуй и мозг наполняется им, как бокал шампанским: шипит, пенится, кружит голову. Окситоцин — это милый пёсик среди гормонов, отвечает за доверие и привязанность. Его действие особенно сильное, если есть эмоциональная связь. Он создаёт ощущение «мы», вызывает желание заботиться, остаться рядом, обнимать. Серотонин — коварный регулятор настроения. При влюблённости его уровень может снижаться, и отсюда — одержимость объектом симпатии, навязчивые мысли, лёгкая тревожность. Именно он отвечает за то, что мозг не даёт покоя: «а что он сейчас делает?», «а вспоминает ли обо мне?». Эндорфины — естественные обезболивающие. Именно они сейчас дарят мне это послевкусие блаженства, будто я только что вынырнула из горячей пенной ванны. А фенилэтиламин — король всех. Он за бабочек в животе, за дрожь в пальцах, за это странное ощущение полёта в груди. За желание смотреть в глаза, не отрываясь. Но если выкинуть на минуту все эти душные схемы и перестать мысленно раскладывать себя по пунктам — это влюблённость. Та, что захватывает с первого взгляда или со второго, но уже без возврата назад. Та, что случается с каждым, хотя бы раз в жизни, и чаще всего впервые в подростковом возрасте, когда весь организм дрожит от неопытности, а потом… Потом в зависимости от того, что у тебя внутри, какие люди рядом, сколько боли ты пережил и сколько надежды сохранил. Я прекрасно видела сообщение от того самого анонима ещё за ужином — экран вспыхнул ровно в тот момент, когда Марк рассказывал про детство, про то, как свалился в мамину клумбу с любимыми цветами на велосипеде. Я мельком скользнула взглядом по тексту на экране и отложила его в сторону. Не позволила этому моменту испортить вечер. Теперь, лежа в темноте, лениво поворачиваюсь на бок и тянусь к телефону на тумбочке. Пальцы касаются холодного стекла, и экран загорается мягким светом. Вновь тот же номер, точнее, его отсутствие. Скрытый номер: «Я говорил — ошибка равно последствия.» Ну да, конечно. Ошибка. Последствия. Точно, как же я могла забыть. Делаю скриншот и тут же отправляю его девочкам в общий чат, пусть посмотрят и скажут своё мнение. Доверие к ним безусловное, и если кто-то сможет взглянуть на ситуацию под другим углом — это они. Я вижу два сценария: первый игнор, и он однозначно лучший из возможных. Молчание убивает интерес сильнее любого бана. Без реакции — нет игры, а если нет игры, исчезает и желание её продолжать. Второй — задать вопрос, спросить напрямую, что за последствия, или, что ближе к моему истинному настроению, послать автора. Так что да, пошёл бы он к чёрту.

***

Утро субботы неторопливо перетекает в обед, все домашние дела давно позади: постель заправлена, вещи развешаны, кухня блестит. Уют в квартире отражает внутреннее состояние, единственное, что немного щекочет нервы, так это материалы по практике, над которыми я сижу уже битый час приводя всё в идеальный порядок. Вечером у нас снова встреча: прогулка, а затем каток. Я улыбаюсь, представляя Марка на льду — с его длинными ногами и неловкой попыткой удержать равновесие. Уже понимаю, как буду смеяться, а он будет пытаться сохранить достоинство, ухмыляясь. А после — может, кино, он говорил, вышел новый фильм от Marvel. Я далека от этой вселенной, и все эти Мстители, Таносы и мультивселенные звучат для меня как набор слов, но Марк светился, когда рассказывал, а значит, это уже повод посмотреть. Работа движется ровно и методично, строчка за строчкой, пока не появляется звук уведомления, и я машинально тянусь к телефону, уже с привычной надеждой — Марк? Девочки? Но нет. Скрытый номер: «Фигурное катание завтра, не сегодня.» Сижу несколько секунд, уставившись в экран, медленно открываю рот — и тут же закрываю. Что? Откуда он... Это вообще приказ это или утверждение? Констатация факта? Хорошо. Логика. Это кто-то из одногруппников. Они знают, что я занималась фигурным катанием, у нас были практические, игровые занятия: «расскажи о себе», «откройся перед группой», бесконечные попытки наладить групповую динамику. Каждый знал об этом, да. Игнорировать. Это то, что я могу и должна сделать, не отвечать, не втягиваться и не вступать в игру, которую мне навязывают. Любая реакция как топливо, костёр, в который подкидывают дрова. Молчание — холод и если я хочу, чтобы этот аноним замёрз от равнодушия, я обязана быть ледяной. Телефон откладываю в сторону, дальше, чем обычно, почти за границей досягаемости руки. Я знаю, как работает подобная динамика: реакция питает интерес, отсутствие же истощает, а значит, всё правильно. Единственный минус — моё собственное состояние. Раздражение и ощущение нарушенных границ, холодок, от которого по спине бегут мурашки. Особенно неприятно то, что я всё сделала: сменила пароли в четверг после обеда, ни с кем не обсуждала планы вслух, не делала сторис, не писала сообщений, всё только через звонки. И всё равно он знает. После обеда сама набираю Марка и его голос успокаивает, с ним даже на расстоянии я становлюсь увереннее и спокойнее. Мы договариваемся, что он заедет за мной. Наше субботнее приключение будет в Сити Плазе, ближе к центру, но не слишком далеко от Эгамы. За двадцать минут до того, как он должен приехать, я стою перед зеркалом и навожу лёгкий макияж, чтобы освежить лицо и пытаюсь отвлечься мыслями на Марка. Телефон звонит, ровно в ту секунду, когда я провожу кистью по щеке. Подумать о нём, и вот он, как по волшебству, я тянусь, нажимаю на зелёную иконку вызова. — Белла, слушай… кажется, планы сегодня отменяются. Ну, на ближайшие часа два точно, — голос его звучит неуверенно, будто он сам не до конца верит в то, что говорит. — Эм-м… — я откладываю кисть, чуть хмурюсь, — что-то случилось? — Мой сосед… — он замолкает на секунду, и я вспоминаю. Старик, про которого он рассказывал, вечно недовольный жизнью, сварливый и подозрительный, враждебно настроенный ко всему и всем. — Мне кажется, он всё-таки перешёл грань, — продолжает Марк, и в его голосе сквозит раздражение. — В каком смысле? — спрашиваю, хмуря брови ещё сильнее. Что он мог сделать? Угрожал? Кинул что-то в машину? Но Марк медлит с ответом, и в этом молчании уже чувствуется, что ситуация не просто странная, она как минимум неприятная, если не откровенно тревожная. — Все четыре колеса порезаны, — тяжело выдыхает Марк, и в этих словах нет ни злости, ни паники — только усталость. — Все до одного. Сейчас буду вызывать полицию, оформлять заявление, пусть поднимают камеры, и если это мистер Рошель, — голос его на секунду становится жёстче, — а я почти уверен, что это он, старик наконец-то получит по заслугам. Мистер Рошель. Марк рассказывал о нём не раз — сосед напротив, старый, ворчливый, с вечно нахмуренным лицом и хроническим недовольством жизнью. Было уже не один случай, когда тот прямо угрожал, что покалечит машину. Его раздражал звук выхлопа, резина, цвет кузова и даже свет фар. Он мог внезапно появиться у входа в подъезд, сцепив руки за спиной, и тошнотворным голосом говорить, что в следующий раз «эта чёртова тачка не заведётся вовсе». Но до дела раньше не доходило, и теперь, очевидно, угрозы всё-таки перешли в действия. — Ты уверен, что он бы мог это сделать? — спрашиваю, выходя из ванной и присаживаясь на диван. — Не думаю, что кто-то ещё, кроме него, — отвечает Марк. — Но камеры всё покажут. Он делает короткую паузу, и я чувствую, как в разговоре что-то меняется — тон становится чуть мягче: — Слушай… а как ты относишься к более позднему сеансу? — Конечно, я только за, — тут же отвечаю. — Но если ты расстроен… — Белла, — перебивает он, — это всего лишь машина. Её можно отремонтировать, всё покроет страховка. Мне просто нужно разобраться с полицией, зафиксировать ущерб — и всё. Я, конечно, зол… но это не повод отменять встречу, которую я ждал весь день. Улыбка сама собой расползается по лицу. От его спокойствия, зрелости, приоритетов, расставленных с такой точностью: «всего лишь машина», «встреча, которую я ждал». Это приятно. Это вызывает тепло. — Uber работает круглосуточно, я закончу здесь и заеду за тобой. — Конечно. Позвони только заранее, хорошо? — Обязательно, — отвечает он. Пара фраз и разговор завершён. Кладу телефон в сторону, позволяя себе опереться о спинку дивана. Мнимое спокойствие исчезает и появляется неприятный осадок. Мистер Рошель… или всё-таки не он? Тот, кто писал мне. Преследователь, который сказал «фигурное катание — завтра». Разум настаивает на логичном: старик. Вредный, с манией контроля, возможно и маразм на фоне возраста. Его бред, угрозы и вечное «мне всё мешает» вполне могли перерасти в нечто более агрессивное. Но… есть нюанс. Тот самый голос, который в моей голове говорит: а если нет? Если это не раздражённый старик? Вариант, от которого поднимается неприятная волна внутри: а если виновник напишет, похвалится, что-то в духе: я предупреждал. Ты сделала ошибку, а я решил вмешался. Тогда это будет уже не просто сообщения, а весомый повод рассказать всё Марку и обратиться в полицию. Потому что в этом случае человек не просто следит, он действует. Раз и два. В голове быстро созревает идея провокации. Написать что-то такое, что заставит его раскрыться. Я знаю, как они мыслят те, кто считает, что имеют право. Ты моя. Это сделал я. Ради тебя. Чтобы ты с ним не встречалась. Собственники не умеют молчать, когда чувствуют власть, им хочется признания, чтобы ты поняла, что это они, только они, и никто другой. Экран телефона вспыхивает и открываю нужную переписку. Пальцы с длинными ногтями простукивают по экрану, но фраза зреет не сразу, перебираю формулировки пытаясь выбрать ту самую правильную. Белла: «Если ты думаешь, что это может отменить встречу — подумай еще раз.» Смотрю в экран и жду, что он ответит. Молчание тянется долго, и… ничего. Я уже начинаю сомневаться, зачем вообще написала? Это ведь втягивание, ровно то, чего он хотел. Он, наверное, сейчас самодовольно улыбается, а может, наоборот испугался? Промолчал, потому что понял: порезанные шины, это уже не анонимные сообщения, за это можно сесть. Я с отвращением отбрасываю телефон в сторону. Встаю с насиженного места, тело просит тепла — как будто чай действительно способен вытеснить тревогу. Достаю френч-пресс, насыпаю заварку, заливаю кипятком, и в этот момент слышу звук уведомления. Бросаю все дела и несусь к телефону. Ну же, скажи, скажи «Я надеялся, что да.» Скрытый номер: «Ошибка — трах на заднем сидении на парковке.» Да. Да, да, и ещё сотню раз да. Это он. Это сделал он. Только он. И сейчас он признался, пусть и не прямыми словами, пусть в извращённой форме, но мы оба понимаем, о чём идёт речь. Этот больной ублюдок, с изломанным восприятием, уверен, что проколотые шины Марка это своего рода подвиг. Что он спас меня от «траха на заднем сидении». Меня выворачивает от одной мысли, от того, как легко он пишет это. Мерзко. Отвратительно. Белла: «А что не ошибка? Портить чужой автомобиль?» Отправляю быстрее, чем успеваю подумать. Руки чуть дрожат, пульс отдаёт в кончиках пальцев. Я знаю, что не должна втягиваться, обещала себе никаких ответов, но сейчас, когда он контактный и на крючке, желание дожать, узнать, кто он такой на самом деле, сильнее чем здравый смысл. Скрытый номер: «Хочешь знать?» Нет, не хочу. Не хочу я знать, как он мыслит, что он считает правильным, как он выстраивает свою больную логику. Но… я уже в здесь.

Белла: «Отвечай» Острый тон звучит почти как вызов, уже в момент отправки понимаю, что нужно было мягче, нейтральнее, так я могу его спугнуть или, наоборот, спровоцировать на ещё большую агрессию. Скрытый номер: «Кукла.» Кривлюсь от этого сообщения. Значит «кукла», вот так он меня называет? Мерзость. Скрытый номер: «Не ошибка — всё, что происходит в моей машине. Остальное меня не волнует.» Скулы сводит от напряжения пока перед глазами вспыхивают грязные образы, в которых он — с движущейся рукой на члене, и больным воображением, что рисует, как он использует меня. Он получает от этого кайф, и, чёрт возьми, он пишет это, представляя, а не пошёл бы он… Белла: «Настолько не волнуют, что занимаешься детским вредительством и портишь чужую собственность?» Скрытый номер: «Могу устроить взрослые.» Сообщение с двойным смыслом, с грязным, едким подтекстом, в котором почти не осталось двусмысленности, ставит жирную точку в моих сомнениях: да, это он. Он признался — не прямо, не словами «это сделал я», но признался достаточно чётко, чтобы я больше не строила догадок. Последовательность событий, самоуверенность, с которой он бросает фразы, ощущение полного контроля — всё это выдаёт в нём именно того, кто стоял за проколотыми шинами. Именно в этот момент я понимаю, что пора прекращать это. Больше ни единого сообщения, ни одной попытки вывести его на откровенность, потому что любое моё слово — это топливо для его мании. Сегодня же, когда увижусь с Марком, расскажу ему всё с самого начала. О том, как три недели назад началось это тревожное общение с человеком, который писал со скрытого номера и, казалось, просто развлекался тем, а теперь всё это обрело иное направление. Это уже не просто мания, а действие — результат того, что сейчас Марк, взрослый, разумный мужчина, стоит перед полицией и заполняет заявление, чтобы зафиксировать факт вандализма. Потому что какой-то неадекват, с искажённой логикой и больной фантазией, решил, что его ревность или фиксация повод вмешиваться в чужую жизнь. Следующий час я хожу по квартире, словно в клетке: ни сесть, ни прилечь, ни сосредоточиться. Пробую набрать Эмми — её голос бы сейчас оказался спасительным, но она с родителями и Итаном в родном городе, вечер в семейном кругу, и мы договариваемся перенести разговор на завтра. Зато Мишель, к моему удивлению, оказывается свободна. — Да это он, Мишель. Ну а как, по-твоему, ещё можно связать всё это? — говорю я чуть громче, когда наконец-то сажусь на диван с телефоном в руках. — Сначала пишет, что «фигурное у тебя завтра, не сегодня», а через пару часов у Марка порезанные шины, а потом он говорит: «ошибка — трах на заднем сидении». — Согласна. Это сделано специально. Тогда завтра в полицию? Я фыркаю в трубку, даже не пытаясь скрыть иронии. — И что я им скажу? Что у меня есть предположения? Что аноним пишет мне гадости, и я думаю, что это он? У меня нет ни номера, ни имени, ни скрина с признанием. Всё, что они скажут, — «спасибо, примем во внимание», и положат заявление в стопку прочих. А он продолжит. — Предлагаешь ждать, пока он сделает что-то действительно серьёзное? — в голосе Мишель слышится не раздражение, а именно беспокойство. — Он узнал, где живёт Марк. Узнал его машину. Поехал туда с ножом, не просто погрозить или поцарапать, а целенаправленно испортить имущество. Тебе это не кажется, мягко говоря, стрёмным? Она права. Он сделал нечто большее, чем просто написал очередной грязный намёк или послал мне завуалированную угрозу. — Начну с того, что расскажу всё Марку. Он должен знать. — мой голос становится тверже. — А потом уже будем решать вместе, как правильно поступить. — Как знаешь, но вам, ребята, я бы посоветовала идти в полицию. Как по мне — всё уже перешло границу. Я молча киваю, хотя она этого не видит. Через пять минут я уже разговариваю с Марком. Он закончил с оформлением страхового случая, вызвал такси и скоро будет. Ещё через двадцать минут я сижу рядом с ним в машине. Он спокойный, уравновешенный, почти непробиваемый, и на фоне собственной внутренней истерики мне особенно приятно видеть, что он не зациклен на внешнем, материальном. Колёса не трагедия. Машина всего лишь вещь. Главное, что никто не пострадал, и в этом он, чёрт возьми, очень прав. Но я-то знаю, знаю, что это не старик Рошель, это не его паранойя. Это другой человек. Даже лёд не помогает расслабиться. Стою, пытаясь поймать привычное ощущение лёгкости, но мышцы скованы, а движения тяжёлые. Телефон, перед тем как убрать в сумку на тонком ремешке, проверяю в последний раз — 22:10. Поздний сеанс, да, но людей на льду хватает: молодые парочки, чьи пальцы переплетаются, подростки, громко смеющиеся и падающие друг на друга, несколько хоккеистов, чётко отрабатывающих резкий старт и манёвры. Где-то ближе к центру двигается пара фигуристов, их скольжение почти как танец. И если ещё в обед я с энтузиазмом представляла, как выведу Марка на лёд, а потом с лёгкостью покажу ему пару базовых элементов, как изящно прокатываюсь по кругу, даже, может быть, с чуть театральным акцентом — просто чтобы произвести впечатление, то теперь всё это осталось в фантазиях. Настроение испорчено, и всё, на что меня хватает — держать его за руку, чтобы не упал, объяснять, как правильно стоять, отталкиваться, двигаться и, что самое важное — как падать и не разбить при этом лицо или сломать кости. Он падает, смеётся, поднимается, снова падает. И несмотря на всё радуется как ребёнок. Он искренне наслаждается моментом, и я завидую этой лёгкости. Прогулка заканчивается без синяков и обид, он даже обещает, что в следующие выходные точно покажет мне красоту, когда уже встанет на лёд увереннее. А пока мы сидим в зале ожидания перед киносеансом, я чувствую, что пришло время рассказать всё. — Марк… — начинаю я неуверенно, его взгляд тут же сосредотачивается на лице, темные глаза внимательно фиксируют мои. — Колёса повредил не твой сосед, — произношу твёрдо, не оставляя этой мысли шанса отступить. — Почему ты так считаешь? — его голос остаётся спокойным, но в нём уже нет ни тени беззаботности. Я выдыхаю и, стараясь говорить ясно и без путаницы, начинаю: — В тот вечер, когда мы познакомились, ещё до того как ты подошёл, я получила сообщение со скрытого номера. Потом ещё одно, уже дома. Сообщения продолжаются. Их немного, но все с личным подтекстом. Мне пишут, что я делаю ошибки, что за ними следуют последствия. И почти все они касаются тебя. Моих решений, связанных с тобой. Он хмурится, молчит, но я вижу, как в нём пробуждается настороженность. — Можешь показать? Я достаю телефон из сумочки и открываю переписку, показываю всё по порядку. Поясняю, какие события сопровождали каждое из этих сообщений. Марк держит телефон в руке, прокручивает переписку, вчитывается в каждую фразу. Его взгляд становится всё жёстче и я вижу, как челюсть напрягается, когда он доходит до «траха на заднем сидении». — Он хочет, чтобы я поняла, что каждый мой шаг под наблюдением, и совершая что-то, по его мнению, неправильное — следует вмешательство. И сегодня была первая демонстрация. План был чёткий и не терпящий отлагательств: завтра с утра полиция. Мы идём вместе, и не просто заявить о случившемся, а связать воедино два события — поступающие сообщения и повреждение автомобиля. Даже если в самих фразах ещё нет прямой угрозы и в юридическом смысле они могут быть интерпретированы как «неопасные», действия уже начались, и никто не знает, к чему это приведёт. Слишком много историй о людях, которые исчезли. Слишком много случаев, когда сталкинг начинался с пары сообщений, а заканчивался… смертью. Одержимость не лечится логикой, она не боится морали, не останавливается перед буквой законом. Одержимость как вирус: проникает внутрь и разрастается до безумия, и если кто-то уже не просто пишет, а находит меня, узнаёт, кто рядом со мной, выискивает адреса, отслеживает передвижения и, не колеблясь, едет с ножом, чтобы наказать… значит, это перешло черту. Стало физически опасным. Завтра новый номер, а старый полетит в мусорку. Номер только доверенным людям, подругам, родителям, Марку и еще нескольким от кого, увы, скрыть это невозможно. Никаких открытых дверей незнакомцам. Никаких прогулок в одиночку, особенно в тёмное время суток. Всё это может показаться паранойей, но стоит прочувствовать тот животный холод внутри, ту дрожь, появляющуюся от понимания, что за тобой следят… и ты моментально осознаёшь: ни одна мера не бывает лишней. В кино мы так и не пошли, желание смотреть фильм исчезло. Я видела, как Марк смотрел на меня, говорил: я рядом, я с тобой, мы справимся. Уверял, что камеры на парковке всё зафиксировали, и полиция займётся этим по всем правилам. В Великобритании, слава Богу, преследование уголовно наказуемое деяние, и если всё подтвердится — виновник ответит по всей строгости закона. Всю дорогу до моего дома он не выпускал мою руку, словно переживал, что я могу снова почувствовать себя не в безопасности. Настаивает подняться вместе со мной, убедиться, что дома всё в порядке и никого в доме нет, и уже на пороге, после того как мы оба убедились что все на своих местах, я просто зарываюсь лицом в его грудь, его ладонь ритмично скользит по моей спине, так успокаивающе, будто укачивает. Я не одна. — Всё будет хорошо, Бэль. Я всегда на связи, в любое время суток. Если что-то не так — сразу звони в полицию, а потом мне. Договорились? — голос Марка звучит спокойно, в его глазах я вижу решимость, и когда его губы мягко касаются моей макушки, я чувствую, как напряжение из плеч понемногу уходит. Поднимаю взгляд и задерживаюсь на его лице. Смесь решимости и уверенности делает его в этот момент невероятно привлекательным — не в физическом смысле, а глубже, в самой сути того, кем он сейчас для меня становится. Он не напуган, рядом, несмотря ни на что, и это вызывает внутри такое тёплое, почти болезненное чувство благодарности, нежности и то самое ощущение безопасности. Теперь у этой проблемы две головы и две пары рук, чтобы с ней справиться. Сама тянусь вверх, Марк легко подаётся вперёд и его губы накрывают мои. Поцелуй мягкий, без страсти, потому что сейчас она не нужна. Он отстраняется первым, но делает это не спеша, будто не хочет разрывать ту хрупкость между нами. — Сладких снов. Я наберу, когда приеду домой. Проходит не больше пяти минут, я даже не успела переодеться, как телефон вибрирует. Экран подсвечивается, и вместе с этим лёгким голубым светом ко мне возвращается напряжение. Скрытый номер: «Хорошая девочка.» Губы сжимаются в тонкую линию, руки едва заметно дрожат, пока пальцы быстро бегут по клавиатуре: Белла: «Потому что завтра пойду в полицию?» Сердце стучит в ушах, одна минута, вторая. Скрытый номер: «Потому что он не задержался.» Мир вокруг на мгновение замирает, он знал. Знал, сколько времени Марк пробыл в квартире. Знал, что он не остался. Он наблюдал, или… Или был ближе, чем я могла представить.