Молчи

- Вот видишь, всё будет в порядке. Я уверен — они быстро решат эту проблему, — говорит Марк с лёгкой улыбкой, но в голосе всё равно ощущается та настороженность. Его рука уверенно сжимает мою, пока мы медленно идём по узкой, вымощенной брусчаткой улочке в сторону небольшой кофейни, расположенной аккурат рядом с полицейским участком. Холодный утренний воздух приятно щекочет кожу, но внутри никакого облегчения. Вчерашняя ночь выдалась беспокойной, и даже присутствие Марка не помогло полностью унять то нервное жужжание мыслей, которое, казалось, не собиралось стихать. Слишком много событий навалилось сразу: финальная часть учёбы, подготовка к экзаменам, практика, отношения, которые только начинают формироваться, требуя внимания и включённости, и вот ещё он — сталкер, наблюдающий из темноты, как оказалось, непосредственно. Белла: «Стоял за углом и ждал, пока он выйдет из моего подъезда? Тебе самому не смешно?» Скрытый номер: «Мне есть чем заняться, кукла. Для это существуют камеры.» Белла: «У меня в квартире?» Скрытый номер: «Если хочешь — они могут появиться и там.» Ночью я долго смотрела на экран, словно надеясь, что слова исчезнут сами собой, что я просто не так поняла подтекст. Но нет, он не просто наблюдает, он имеет удаленный доступ. Вероятно, взломанные городские камеры. Как и откуда понятия не имею. Подключение к общей системе, возможность отслеживать в режиме реального времени каждый шаг… мысль вызывает отвращение. Полицейский участок в утренние часы напоминал рой пчёл: из кабинетов выходят и входят офицеры в форме, в коридорах слышны отрывочные переговоры по рации, где-то монотонно гудит автомат с кофе. Атмосфера деловая, напряжённая и достаточно насыщенная — каждый занят своим участком работы. Мы с Марком сидели в приёмной, ожидая, когда вызовут на оформление заявления. Когда нас пригласили пройти в отдельный кабинет, я выложила всё: с хронологией и сопутствующими деталями, первая ночь, сообщения, намёки, повреждённая машина и признание. Офицеры слушали внимательно, кивали и записывали. Один из них поднял брови, увидев последние сообщения про доступ к камерам. — Это уже серьёзно, — сказал он. — Мы бы хотели провести техническую проверку вашего телефона. Возможно, он уже заражён программой удалённого слежения. Я сразу согласилась, но с оговоркой — сделать это немного позже. Я не была готова отдать им устройство прямо сейчас, слишком много информации, личных фотографий, материалов по учёбе и практическим записям. Нужно было хотя бы подготовиться — ненужное очистить, сохранить необходимое и только после этого сдать устройство. Мы договорились, что я вернусь вечером. Дома, в ящике с зарядками и переходниками, завалялся старый телефон — пусть и на пару цифр ниже, чем мой нынешний, но вполне рабочий, его с головой хватит на несколько дней, чтобы не сидеть как на иголках. Чистый, сброшенный до заводских настроек, он станет временной альтернативой, пока основной отдадут на проверку — не хочу даже думать, что там могут найти. — Хочется в это верить, — тихо проговариваю я, глядя в окно кофейни, где за стеклом неспешно движется город. — Марк, всё это начинает действовать не только на нервы — теперь уже и несёт прямой физический ущерб. Я не хочу брать на себя ответственность за порчу твоей машины… — делаю короткую паузу, неуверенно подбирая слова. — Мне жаль, что это произошло. Если бы не… — Белла, — перебивает он, не давая договорить, — даже не думай. Никогда не извиняйся за это. И тем более не вини себя. Это не ты. Это он. Больной на голову ублюдок, которому однажды точно сломают жизнь, — он откидывается на спинку диванчика, притягивая меня ближе, и я позволяю себе устроиться под его рукой, уткнувшись щекой в его грудь. Терпкий аромат кофе, тёплая ткань его куртки, тяжесть его ладони на моём плече — всё это даёт немного передохнуть. Кладу ладонь ему на колено, немного сжимая, пока он рядом я чувствую себя чуть спокойнее, чуть более защищённой. Неприятный осадок, безусловно, остаётся, но у меня есть опора, чёткий план, и главное — человек, который не сбежал, когда стало страшно. Всё будет хорошо.

***

Раздражение — эмоция, которую Саймон начинал испытывать всё чаще, и если раньше это состояние вспыхивало лишь по конкретному поводу, резким всплеском гнева или непринятием чужой глупости, то теперь оно плавно просачивалось днём и особенно сильно заявляло о себе по ночам. Собственные мысли начинали действовать на нервы и каждое прокручивание в голове одной и той же сцены, одной и той же линии развития событий стирало хвалёное спокойствие мужчины в щепки. Что, в свою очередь, только сильнее раздражало. Замкнутый круг. И стоило только городу погрузиться в темноту, как всё вспыхивало вновь, с новой силой. Он упорно отказывался признать причину. Да нет же. Девка не могла вызывать в нём эмоций — просто абсурд. Она вызывала желание, исключительно плотское и грязное желание. Желание взять, испачкать, сломать иллюзию розового мира и утопить в серой реальности. Только в этом. В этом была её власть над ним. Он видел, как взаимодействие между ней и этим... между другим начало постепенно выстраиваться. Как-то слишком мягко, с этим их бесконечным псевдо-романтическим трепом, в котором, на удивление, не было даже намёка на грубость. Он видел прикосновения, видел, как она кивала, как смеялась, как прижималась, видел, как целовала. Ровно в этот момент внутри всё оборвалось. Этого не должно было происходить. Тот чистый образ, который он для себя выстроил, — невинный и неприкасаемый, — рушился в реальном времени, и рушил всё то, что он в голове уже давно разложил по полочкам. Марк. Марк Гленн. Пацан с ровной улыбкой и провинциальной внешностью. Появился из ниоткуда, случайный щенок, и резко оказался в центре внимания. Он не должен был входить в расклад, да что уж там — его вообще не должно было быть в этом уравнении. Но теперь он есть и портит чистую мишень своими корявыми пальцами, стреляя и попадая только в молоко. Саймону категорически не нравится, он не из тех, кто готов смотреть, как кто-то марает то, на что сам положил взгляд. Но смотрит, смешно же, правда. Фантом уже выдал досье — стоило только понять, что встречи стали регулярными. Самый обычный законопослушный парень. Без криминального бэкграунда, драк и нарушений. Вырос в хорошем районе, в полной семьёй, работает в стабильной компании, зарабатывает честно. Такой, какими и становятся «правильные мужчины» по версии обществ — дом, собака, отложения на счету и поездки к родителям на выходных всей семьей. Такие, после того как женятся, покупают себе универсал после седана, чтобы было комфортно. Ну что за сладость? И сейчас он развлекает его куклу, его мягкую и послушную девочку. Полная противоположность ему во всех возможных аспектах. Милая встретила милого. Хотелось бы сплюнуть на пол, но вместо этого Саймон достаёт пустой магазин и раздраженно отбрасывает его на металлический стол с грохотом. Перезарядка дело нехитрое, особенно когда руки помнят всё до автоматизма. Только вот запасных магазинов с собой не брал — сегодня только один, ручная работа и пачка рассыпных патронов M856 трассирующих. Летят красиво, как в кино, особенно в ночи и метко попадают в цель. Чёртова эстетика. Но в настоящем бою, где цель не ослепить, а убить, ничто не заменит M855A1. Высокоточные, с идеальным балансом между бронепробитием и поражающим эффектом. Один выстрел и даже на дистанции каска не спасёт. В лучшем случае ты оглушён и валяешься, обливаясь кровью, в худшем же труп с дырой в черепе, через которую уходит жизнь. Он привычно уверенно уверенными движениями вставляет патроны в магазин используя механический быстрозарядник. На лице появляется перекошенная ухмылка когда в памяти всплывают образы стертых до крови пальцев курсантов. В те времена пружины в натовских магазинах казались проклятием. Настолько жесткие, требующие силы и терпения, и это воспоминание, пожалуй, единственное, что его сейчас по-настоящему развлекает. Внутри уже несколько дней как кипит. Он хочет его убить, просто убить, без красивых сцен и долгих разговоров о причинно-следственных связях. Пришить пацана на месте за то, что посмел прикоснуться к тому, что ему не принадлежит и никогда не будет. Нельзя прикасаться, целовать, а трахать уж тем более. Нельзя даже смотреть. Всё, к чему это идёт, вызывает во нём зуд, как от плохо зажившей раны. Он сделал предупреждение. Не всерьёз, конечно, а скорее как крошечную шалость — в его понимании. Маленькая диверсия, и он даже улыбнулся, когда один из наркоманов, найденных Стивеном, сделал всё как надо, жаль, конечно, что этот мудак не додумался нассать в бак для полной картины. Вот это был бы действительно широкий жест. Раздражает то, что Марк не впал в панику и истерику, повёл себя правильно, прямо как «настоящий мужчина». Но даже так эффект достигнут, потому что она написала. Изабелла написала первой, пусть и резко, в надежде прямо уличить его, а он и не стал опираться, но ведь смысл его послания она поняла. Она участвует в их маленькой игре: он провоцирует — она отвечает, да не просто отвечает, а вступает в диалог, задаёт вопросы, хочет знать больше чем ей нужно знать в моменте. «Отвечай», — написала она настолько дерзко, что ему даже понравилось. Саймон усмехается в полумраке. Да, детка. Он ответит. Он всегда отвечает, когда спрашивают так. Марк, мать его, Гленн. Приторно-ласковый, прилизанный ублюдок, который трётся рядом с ней уже достаточно долго, чтобы начать раздражать на уровне физиологии. И если он, сука, не поймёт очевидного намёка, если не уловит предупредительного выстрела в воздух — долгой и счастливой жизни у него не будет. Дело даже не в том, что Саймон хочет причинить ему боль. Нет. Он не играет с мужчинами, уж точно не так. Игры — только для неё, только с ней. Райли без особого напряжения представляет, как тот окажется в каком-нибудь отдалённом лесу, лицом в грязь, с простреленными коленями. Не убит — пока нет, нет смысла в быстрой смерти. Пусть почувствует, ощутит бессилие, а потом сдохнет в луже собственной мочи и крови. Но лучше если всё произойдёт проще: если Изабелла сама увидит, как её милый мальчик сдувается. Потому что страшно, потому что не может вывозить то, что происходит рядом с ней. Либо потому, что она не имеет для него никакой важности, если ему поступит более интересное предложение. Такой себе жестокий урок для неё. В тире гулко отдаёт отдача, мишени двигаются с характерным, механическим звуком, скользя по направляющим. Приклад уверенно впивается в плечо, емка ложится в руки как продолжение тела. Он стреляет одиночными: первая мишень — голова. Вторая в районе трахеи. Третья — ещё одна чёрная точка, пробитая почти по центру. Всё летит туда, куда должно. Боевого опыта у него достаточно, чтобы рука не дрожала даже в адреналиновом запале, а уж сейчас, когда он сосредоточен и злится — тем более — он не промахивается. Гильзы звенят, отлетая вправо, ложатся на пол, как золотые ракушки на берегу. Запах пороха щекочет ноздри, настолько родной, как запах кожаной кобуры, как металлический скрип затвора, как вкус крови на губах. Наушники приглушают звук выстрелов, но не глушат мысли. Мысли проникают внутрь, расползаются заполняя его пространство. Сегодня с утра куколка действительно пошла в полицию и оформила заявление, связала дела указывая на их логическую цепочку. Даже сдала телефон и завела новый номер. Молодец. Он бы даже похлопал. Не плакалась, не кидала в него пустыми угрозами и предупреждениями в духе «если не отстанешь то я...», а взяла и сделала. И если бы её преследовал кто-то другой — какой-нибудь затюканный псих с двумя аккаунтами и дешёвым VPN, это бы сработало. Действительно бы сработало, но не в этом случае, не против него. Против него это смешно и по детски наивно. Однако Саймон уважает сам факт борьбы — она не сдаётся, а значит, интерес не угасает. Значит ещё интереснее посмотреть, что будет, когда он подойдёт ближе, когда Изабелла наконец его увидит как человека, что стоит прямо перед ней. Что же будет тогда? Замрёт? Оцепенеет, как зверёк, пойманный на дороге в свете фар дальнобойщика, глаза — круглые, влажные, а дыхание рваное и судорожное? Или будет бить, царапаться, плевать в лицо, пытаться сбежать, сшибая всё на своём пути? А может, прошепчет: «пожалуйста, не надо», зная, что это не остановит, но всё равно скажет? Это будет красиво. Дальние мишени в фазе активного движения. Мужчина поднимает ствол, чуть повыше, отрабатывая поправку на дистанцию, в действительности нужно учитывать физику баллистики: ветер, траекторию полета пули, скорость объекта. Всё должно сходиться, чтобы пуля не просвистела мимо уха, чиркнув по каске, или не улетела в бетонную стену за спиной, а вошла точно в плоть. Двадцать девятый патрон, тридцатый — и магазин пуст. Саймону не нужно нажимать на спусковой крючок, проверять пальцем или считать в голове: мышечная память, натренированная годами знает, когда перезарядка. Умение ощущать вес магазина, различать степень наполненности, понимать на уровне инстинкта, сколько у тебя осталось до следующей критической точки — как рефлекс выживания, формирующийся в бою. Ошибка в один патрон может стоить тебе жизни, там, где неуместна докидка, а ранняя перезарядка — смерть, ты не имеешь права думать. Ты делаешь. Боевые условия приучают к этому лучше любых тренировок, неважно, в чьей ты форме — солдат в официальном камуфляже с нашивками и присягой, наёмник с деньгами вместо флага, или ебанутый террорист с лозунгами вместо мозгов. Законы одни — не просчитайся. На столе рядом с открытой пачкой патронов лежит телефон, тот самый, который девушка принесла утром в полицию. Жалко даже немного. Вся её наивная вера в систему, государственные институты и закон, который защищает, — разбивается о реальность в пыль. У него этот аппарат оказался в распоряжении спустя всего несколько часов после того, как она вручила его офицеру с серьёзным лицом и уверенными обещаниями «разобраться». Разобраться, блядь. Смешно. Она думала, что система за неё, что её слова что-то значат, что в участке ей помогут, и в идеале так и должно было бы случиться. Но Саймон знает лучше, знает, как это работает. Деньги. Контакты. Тонкий, прозрачный намёк нужному человеку, и гаджет, подлежащий экспертизе, уже у него на столе. Всё, вопрос решён. Пара тысяч и никакой «чести». Пара тысяч, и «честь» превращается в иллюзию. Он сам в правосудие, совесть и уж тем более честь перестал верить после до того, как выбрался из гроба. Полиция примет у неё заявления? Конечно, с улыбкой, с кивками и деланным участием, а что дальше? Дальше ровным счётом ничего. Документы уйдут в стол, потеряются в базе, забудутся среди дел поважнее, а можно ими даже подтереться при желании — Саймон оставил им свободный выбор. И этот выбор будет сделан правильно, точно, так, как всегда делают те, кто знает, что шевелиться не надо, если если за это заплатили и забыть. Патроны выстреляны, все до одного. Мишени уничтожены до последнего силуэта, каждый из них — с десятками аккуратных отверстий в области головы и груди. Гильзы усыпали пол у его ног, разлетелись широким веером, издавая лёгкий металлический звон, когда касались бетона. Мужчина опускает оружие, тянет руку к лицу и с удовлетворением прикрывает глаза, делая глубокий вдох кислорода, пропитанного свежим порохом. Его личная медитация и способ прийти в себя. Раздражение ушло, словно испарилось, стрельба вытравили из него весь хлам напру с мусором. Теперь легче, голова ясная, движения отточены, и внутри наступила та самая тишина, в которой рождаются решения — детский театр теней закончился. Хватит. Кукла сама этого захотела — игнорировала, перечила, позволяла чужому мужику прикасаться. Не понравились предупреждения? Отлично, теперь будет по-другому, по-взрослому. Пора напомнить ей, кто здесь диктует правила, да так, чтобы она поняла — не слова важны, а возможности. После — душ. Горячий сначала, потом холодный. Пот смывается вместе с усталостью, с напряжением. Вода стекает по коже, сбивая остатки агрессии, вымывая из тела злость и осадок. Голову накрывает спокойствие, план чёткий. Сегодня — нет, не будет грубого визита, не будет ломки и паники. Он даст ей поспать, позволит досмотреть сладкий сон, под одеялом, в своей милой пижаме. Сейчас 1:35, и она, скорее всего, свернулась в клубок на своей кровати, обняв подушку, может быть перед сном думала о нём, может — о Марке. Неважно, она всё равно пока ещё его не боится так, как должна. Пока. Он бы мог прийти, мог бы вломиться в её дом, прильнуть к щеке, сказать что-то на ухо и сорвать с неё всё. Было бы красиво, но пока рано. Пусть учится, пусть заканчивает университет, получает свой грёбаный диплом. Он не добрый, не заботливый — ему плевать на её цели. Но он уважает усилие, уважает целеустремлённость. Ему нравится видеть, как она старается. Это делает её вкуснее, интереснее, ведь она не пустая, не дешёвая. Не та, что считает успехом количество подписчиков и подарков от женатых мужиков. Не та, что вешает на себя ярлык «модель» и «фрилансер», и называет минет — коллаборацией. Он их видел сотнями — глянцевые, одинаковые, пустые внутри. У таких всегда в профиле ссылка на «менеджера», а чуть ниже — вторая, на платную подписку OnlyFans с интимным контентом. Дальше — расценки, что нельзя, что можно, что нельзя, но можно, если ты готов хорошо заплатить. Всё чётко, прайс на человеческую плоть. Классика. И откровенно говоря, Саймон отлично понимал, что будет потом — после всего что он собирается с ней сделать, после того, как она окончательно потеряет для него вкус. Не сразу, конечно — вряд ли её хватит всего на пару недель, ведь такая кукла требует изучения, вскрытия послойно, как медленно очищаемый фрукт с нежной, хрупкой кожурой. Но рано или поздно это случится, наступит тот самый момент, когда её глаза станут для него пустыми, потухшими, в них не останется прежней жизни, этого смешного, почти подросткового трепета, страха и протеста. Когда тело перестанет возбуждать и отзовётся внутри не тягой, а скукой. Когда даже её слёзы станут предсказуемыми. Он знал — абсолютно ясно, как человек, привыкший просчитывать всё на несколько шагов вперёд — что личность, помещённая в условия постоянного давления, страха, подчинения, обречённости, просто выгорает. Ломается, не сразу, постепенно и до самого основания. Он видел это не один раз. Видел в плену, на допросах. Видел в тех, кто не выдерживал. Он знал, что после него — если не убьёт, а это тоже вероятно — её ждёт не жизнь, а остаток от неё. Бесконечные сеансы психотерапии, таблетки от бессонницы, тревожности, депрессии, эмоциональное выгорание, агорафобия, попытка уцепиться за реальность через мелкие бытовые ритуалы, застывший взгляд на стены своей квартиры, из которой она будет бояться выходить. Он знал, что сломает её, и знал, что оплатит это. Широко и щедро, с изяществом и размахом. Не потому что она попросит — плевать, она может даже не взять — а потому что он так решит. Хочет, потому что так правильно — за хорошо проделанную работу, за все ночи, за каждый день, прожитый под ним, для него. За месяц, два или больше, сколько бы ни длилось их «время» он заплатит. Пусть спалит эти деньги, пусть отдаст на благотворительность или закатает в цемент. После того, как она станет для него пустой — ему будет всё равно. Но, несмотря на всё это, несмотря на полное внутреннее согласие с тем, каков будет финал, — он не торопился. Не потому что сомневался или жалел. Не потому что в нём взыграл альтруизм. Чушь. Жалость — это не про него. Он не считает её жертвой, она — объект, инструмент. И вместе с тем — не цель в классическом смысле этого слова, не мишень или «пункт назначения». Она пока ещё — процесс, а это тонкая грань. Единственное, что удерживало его сейчас от движения вперёд, единственный якорь, — остатки, крошки, отблески человеческого. Нет, не доброта. Он не добрый, никогда не был. Но в нём осталась одна мерзко благородная вещь — он хотел, чтобы после него она хотя бы имела шанс, хоть какой-то. Хоть крошечный. И не потому что она этого заслуживает, а потому что… может. Сильная, упёртая, с амбициями и желанием. Не из тех, кто сдаётся быстро. И поэтому она всё ещё в своей арендованной квартире, живёт своей расписанной жизнью, бегает на занятия, пишет отчёты по практике, носит свое уютное пальто, пьёт кофе и читает перед сном, пока он наблюдает. Это не про доброту, это про принцип. Если она не получит диплом, не получит замкнутый цикл — не получит точку опоры, значит, после него она сломается окончательно. И там будет дно, где суицид — вполне вероятный исход. Она не справится, если не будет за что держаться. А так — диплом, окончание университета, важная дата, символический рубеж, то к чему она так стремилась, перспективы, которые открываются после. Все возможности, которые открываются после этого дадут ей вернуться к истокам, зацепиться и попробовать заново. Он даст ей его пройти. И потом, когда всё будет готово, когда она чуть расслабится, отпразднует с одногруппниками, поверит, что впереди — новая жизнь… Он выключит свет, закроет дверь. И никто, никто не узнает, куда она делась. Таймер уже запущен. Тик-так. Двигатель чёрной Audi — городской, незаметный на первый взгляд, но в действительности премиальный зверь на колесах — заводится мягко и почти бесшумно, словно затаив дыхание. Это не те автомобили, что бросаются в глаза, кричат о своём статусе или гремят выхлопом. Это те, чья сила ощущается в каждой детали, в точности управляемости, в том, как под капотом сдержанно рычит мощный мотор, готовый рвануть с места, стоит чуть сильнее придавить педаль. Машина, идеально подходящая для его целей: быстрая, маневренная, с круговой, намеренно затемнённой тонировкой, через которую не пробьётся ни один взгляд — ни случайный, ни пристальный. Автомобиль, в котором удобно исчезать и теряться в потоке. Идеальный вариант для города. Гаражные ворота открываются с едва слышным гулом, отступая в сторону, пропуская своего хозяина. Чуть дальше, у ворот, охрана лишь кивает, не спрашивая ничего — здесь давно привыкли к его приездам. Дом закрыт, охраняем, и именно это устраивает Саймона. Территория этого района тоже. Вирджиния Уоттер с её лесистой, запутанной планировкой, извилистыми дорогами, ведущими к точно таким же уединённым особнякам и домам, была почти идеальной для того, чтобы исчезнуть из мира, не теряя контроля. Каждый раз, проезжая мимо привычных поворотов, по безлюдной дороге, он ощущает внутри спокойствие — здесь ты не видишь никого, и тебя никто не видит. Никаких камер на каждом углу, никакой лишней суеты. Район Эгама находится совсем рядом — всего пятнадцать минут спокойной езды по безлюдным улицам, и он глушит мотор под её домом. Мужчина поднимает голову, и как по сценарию — в окнах темно. Четвёртый этаж, квартира 406, все окна выходят на эту сторону. Ни одного огонька, кроме общего мягкого освещения в пролётах между этажами. Она сейчас дома и уже давно спит. Именно это он и хотел. Ключ он сделал давно и сейчас ему не понадобится взлом, силы — всё куда тоньше. Правильный момент, пока она была в университете, нужные люди и инструменты и теперь вход — вопрос пары секунд. Он спокойно поднимается на нужный этаж, сворачивает налево, не спеша — шаг уверенный, ровный, будто бы возвращается туда, где давно имеет право быть. Ключ с лёгким щелчком проворачивается в замке, дверь поддаётся, открывается бесшумно и тут же закрывается за его широкой спиной. Внутри — тишина, мягкая, густая, как бархат. И он замирает на пороге, в полумраке, позволяя глазам привыкнуть к обстановке. Внутри квартиры темно, но достаточно света проливается с улицы — рассеянный, спокойный свет фонарей, который проникает сквозь шторы, освещая контуры мебели, очерчивая пространство. И в этой темноте он чувствует, как внутри поднимается то самое хищное, томящее чувство: она здесь, в этой же квартире, на расстоянии вытянутой руки. Спит, ничего не подозревая, беззащитна, как и должна быть. Стоит только сделать несколько шагов вперёд, открыть нужную дверь, и она перед ним — вся. Принадлежащая целиком. Он не спешит, наслаждается этим внутренним ощущением контроля, власти, ожидания. Воздух тёплый, насыщенный, и вместе с тишиной его встречает аромат — её запах, мягкий, сладковатый, немного пудровый, с нотами ванили и лёгкого жасмина. Он медленно втягивает его носом, прикрывая глаза, позволяя себе замереть. Ему нравится. Этот запах принадлежит ей — только ей. Но в голове уже проносится мысль, почти лениво: сладковато, ей бы подошло что-то свежее, более живое, цветочное. Бледные пионы, которые она так любит, они были куда ближе к её настоящему образу. И всё же этот аромат — как и она — вызывает у него ощущение чего-то интимного. Личного. Того, что не предназначено ни для кого другого. Взгляд, скользящий по комнате, фиксирует каждую мелочь, каждую деталь, как оптический прицел — точно и мгновенно. Всё на своих местах: книги выровнены, одежда убрана, но нет той вылизанной педантичности, которая так часто выдает тревожных людей с манией контроля. Здесь порядок живой, обжитый, тёплый. На диване — выключенный, но не убранный ноутбук, серо-синий плед, сползший чуть в сторону, и чашка, в которой осталась мутноватая жидкость с осадком у дна. Саймон берёт её в руку, медленно подносит к лицу, вдыхает. Мята. Значит — она либо плохо спит, либо тревожится, либо просто выработала в себе привычку смягчать засыпание травами, возможно, это её ритуал безопасности. Мелочь, а он уже отметил её в голове — мятный чай перед сном в его доме будет всегда. Если, конечно, она будет в состоянии его пить. Он не идёт на кухню, не заглядывает в ванную, это не его цель или точка интереса. Всё, что ему нужно, находится дальше — в спальне. И он двигается туда с той самой выученной, почти кошачьей тишиной, что прививают на курсе скрытого проникновения. Никаких скрипов, ни единого резкого звука — только мягкие, почти невесомые шаги. Он будто растворяется, крадётся так, словно сам воздух бережно несёт его вперёд. Именно так раньше он проходил через охраняемые дома, минуя датчики, мимо охраны, бесшумно приближаясь к цели. И именно так сейчас он входит в её пространство — на правах того, кто может себе позволить всё. В спальне мягкий полумрак. Светлые шторы открыты и уличный свет пробивается через окно подсвечивая очертания. Комната пахнет её телом, не духами, не стиральным порошком — телом. Женским теплом, кожей, сном, свежестью, невинностью. Он не сразу понимает, что именно его раздражает. В воздухе витает аромат — нечто чужеродное, приторное, не её. И лишь спустя мгновение взгляд цепляется за источник запаха — ваза, тяжёлая, стеклянная, стоящая на прикроватной тумбе. Внутри — красные розы, стандартный, безликий жест. Классика, которую мужчины дарят, когда хотят казаться романтичными, галантными, когда не знают, что именно дарить — и выбирают клише. Красные, как кровь, с тугими лепестками, у которых давно уже нет ни смысла, ни интимности, ни индивидуальности. Ему не нужно спрашивать, от кого эти цветы, он и так знает. От ебучего Марка, от того самого «хорошего парня», что водит её по кафе, гладит по спине, целует в щеку и оставляет такие вот букетики, как отметки своего присутствия. Марк оставил эти цветы в спальне Изабеллы, как метку, как символ того, что он здесь будет. Что она, вероятно, улыбнулась, когда их получила, что, возможно, коснулась лепестков перед сном, опустила лицо к розам, вдохнула аромат. Саймон не просто раздражён — он охвачен яростью, тщательно скрываемой под каменным лицом. Эти цветы в её комнате для него выглядят как осквернение, вторжение на территорию, которую он уже давно считает своей, хотя ещё ни разу не прикоснулся к ней. Это не просто розы, а чужая метка, чужой запах в её спальне, след, оставленный там, где его быть не должно. Он подходит к вазе и молча смотрит, мысли проносятся одна за другой. Если она так любит цветы, если этот простой, ничтожный, заурядный жест может вызывать у неё приятные эмоции — он тоже даст ей «внимание». Он будет дарить цветы, но по-своему, так, как это делает он. Без наигранной нежности, без сопливых записок на открытках. Будет ли она всё ещё любить цветы после этого? Останется ли в ней трепет к букетам? Он не знает и ему даже интересно. Потому что то, что она любит сейчас — станет напоминанием. Его напоминанием. И если Марк дарит розы, чтобы понравиться, Саймон подарит их, чтобы запомнила, знала и боялась. Эти — последние цветы в её жизни, оставленные кем-то другим, он их выбросит, и в её доме больше не будет запаха чужих жестов. Только его. И он замирает у края кровати, позволяя себе просто смотреть уже на нее. Потом опускается на корточки, вблизи, медленно, точно, не отрывая взгляда. Вот она. Спит на боку, словно ребёнок, чья психика чувствует себя в безопасности. Длинные волосы расплылись по подушке темными лентами, тонкая шея открыта. Одно плечо небрежно соскользнувшее из-под одеяла, открывает светлую кожу, которая на контрасте с темным постельным бельем выглядит бледной, почти белой. Безмятежное лицо, легко приоткрытые губы, дыхание ровное, грудь едва заметно приподнимается под одеялом. Он почти не моргает, просто смотрит, так близко он ещё её не видел. Первый раз — тогда, мельком, прикосновение, взгляд. Но сейчас… сейчас всё по-другому, сейчас она здесь, перед ним, в самой уязвимой форме, в своей собственной тишине. И в этом взгляде, в этом молчаливом созерцании, больше интимности, чем в любом сексе с шлюхой. Потому что здесь нет грязи, нет фальши. Нет силикона и тонны косметики, только она — настоящая. Та, которую он выбрал. Оскал появляется на его лице сам собой, как удовлетворённое, тяжёлое проявление власти. Потому что сейчас он — единственный, кто имеет право видеть её такой. Ни Марк, ни кто-либо ещё. Только он. Тихо, почти благоговейно, он протягивает руку — без спешки и резких движений, как будто прикосновение к ней требует не только точности, но и внутреннего разрешения. Пальцы опускаются на щеку, едва касаясь кожи. Мягкость под подушечками вызывает глухой отклик где-то глубоко внутри. Он не пытается разбудить её. Отнюдь. Он просто хочет ощутить. Почувствовать её тепло, её живую, неосознанную, не прикрытую масками суть. Это уже не просто игра с образом в голове, не визуальная фиксация и не след от фантазии — это она, настоящая, доступная, близкая, почти принадлежащая. Пальцы скользят медленно по скуле, нежно, как будто касаются драгоценности, чья ценность измеряется не деньгами, а личной одержимостью. По щеке, вдоль подбородка. Это не жест влюблённого мужчины, нет, ни капли. Это — фиксация. Зрение, осязание, каждый рецептор на кончиках пальцев впитывает в себя реальность той, чьё изображение он столько раз рассматривал, увеличивал, изучал. Сейчас он здесь, рядом, на другом уровне. Внутри её пространства. Внутри её мира, пусть она пока об этом и не знает. Касание переходит на шею, точно под ухо, вдоль линии, где кожа особенно чувствительна. Он ощущает пульс — медленный, как у всех, кто спит без страха. И это заводит его ещё сильнее, потому что он знает, насколько уязвима она сейчас. Вот здесь проходит её слабость, яремная вена. Вдох — и можно сжать. Ладонь — и можно удерживать. Захотеть — и можно подчинить. Это не просто кожа, это точка контроля, место, за которое можно схватить, наклонить, удержать, не отпускать. Отсюда начинается вся власть. И он знает, как с ней обращаться. Метить. Отмечать. Оставлять следы, красные и фиолетовые, чтобы она в зеркало утром видела не просто себя, а то, что принадлежит. Знать, что она его. И если посмеет перечить, посмеет проявить непокорность — шея тоже станет напоминанием. Её можно сжать, достаточно, чтобы дыхание прервалось, чтобы в глазах отразился страх. Наказание должно быть своевременным, а он не выносит истерик, ежедневного нытья, бессмысленных попыток утвердиться рядом с ним. Она или примет правила — или он объяснит, как они работают. До последней запятой. На практике покажет ей наглядно, на её теле. Он продолжает смотреть на неё не отрываясь, с той сосредоточенностью, с которой обычно прицеливается в цель на дальнем расстоянии — холодно, расчетливо, будто оценивает расстояние до следующего вдоха. И всё же, внутри уже нет той прежней сухости, не осталось пустоты, что сопровождала такие взгляды раньше. Теперь это жажда. Самая настоящая, липкая, физически ощутимая. Как у наркомана, впервые попробовавшего чистый порошок. Тело уже требует. Он ещё не позволил себе взять, не позволил вкусить, но с каждым прикосновением, каждым вдохом, каждым движением всё становится яснее — это не просто девочка, не просто объект, не просто игрушка. Это доза. Если раньше, просматривая её фотографии, он ловил себя на мысли, что она скорее миловидная, чем красивая, обычная, словно сто таких на улицах, то теперь, находясь рядом, он наконец понимает, что не так. Почему она зацепила. Её черты — мягкие, почти детские, ресницы длинные, пушистые обрамляют закрытые веки. Нос — аккуратный, чуть вздернутый. Губы — розовые, приоткрытые во сне. Она та, кого дети приняли бы как свою, чьё лицо ассоциировалось бы с уютом, безопасностью, защитой. Образ, который воспитывает доверие и тянет к себе. Но в его голове, в его восприятии — она совершенно другая. Она уязвимая. Безоружная. Беззащитная. Не в фигуральном смысле — буквально. Он точно знает: даже если дать ей в руки пистолет, она не выстрелит. Даже если сунуть нож — она не вонзит. Она может дрожать, кричать, умолять, вырываться — но быть опасной она не сможет. Это не её природа. Она хрупкая. И именно в этом — её ценность. Он придвигается ближе, опираясь одной рукой о кровать, чувствуя, как матрас чуть пружинит под его тяжестью. Медленно тянется рукой к её волосам и запускает пальцы в мягкие локоны. Скручивает прядь вокруг пальца, вдыхает запах. Свежее, чистое, что-то с нотами шампуня, сливающееся в тот аромат, который захочется забрать с собой. Он накрутит эти волосы на кулак, и она даже не сможет отшатнуться. Он знает это. Не потому что догадывается — потому что чувствует. Красивая, гораздо красивее, чем он мог представить. Не ярко, не вызывающе, а именно так, как возбуждает, как цепляет изнутри. Его член уже отзывается, твердеет под плотной тканью от того, что в голове проносится целый ряд картин — её тело, согнутое под ним, её хрупкие плечи под его ладонями, грудь, прижимающаяся к его груди, её тонкая талия, которую можно обхватить обеими руками, и бёдра, которые он будет удерживать, когда закинет её ноги себе на плечи. Он будет ебать её до тех пор, пока не останется ни одной мысли в её милой дурной голове. Пока не сотрёт из неё всё — страх, обиду, глупое чувство свободы. Пока она не поймёт, кому принадлежит. И голос. Он хочет услышать, как он сядет, как хрипло она будет выдыхать его имя или просто стонать. Или пищать, уткнувшись лицом в подушку, потому что просто не в состоянии молчать. И он всё это получит. Не сейчас, но скоро. Пальцы скользят по её коже почти с лаской, которой он никогда не позволит себе сознательно. Он не из тех, кто гладит, не из тех, кто заботится. Но сейчас, в этом интимном безмолвии ночи, в этом хрупком моменте полного контроля, что-то подсказывает ему укрыть её. Поддевает край одеяла и аккуратно натягивает его повыше, на плечо. Она чуть вздрагивает во сне, шевелится, и в следующий момент прячет лицо в подушке, тихо сопя, зарываясь в тепло — будто инстинктивно пытается скрыться, спрятаться от невидимой угрозы, которой и является он. И именно это, эта неосознанная попытка защиты, рождает в нём глухую ухмылку — такой безмолвный протест, такой трогательный жест бессилия. Прячется даже во сне. Он смотрит на неё ещё несколько секунд, глаза скользят по форме её тела под тканью, по очертаниям бедер, талии, по линии шеи, теряющейся в тени. Последний раз проводит рукой по её голове, зарываясь пальцами в мягкие шелковистые волосы. Ему нравится ощущение её жизни под кожей — ритм сердца, тепло дыхания, еле заметные движения, которые выдают суть: она здесь, настоящая. ЕГО. Почти. Ещё нет — но скоро. И тогда он заберёт всё, что ему причитается, целиком и полностью. — Спи спокойно, кукла, — почти неслышно, одними губами. Саймон медленно выпрямляется, ни единого звука, вся фигура — огромная тень, нависшая над ней. Из внутреннего кармана он достаёт её телефон — тот самый, изъятый как доказательство и сданный в полицию буквально этим вечером. Сейчас лежит в его ладони, и без спешки он кладёт устройство на его привычное место, на тумбу. Пусть проснётся утром и увидит. Пусть пальцы дрогнут, когда она осознает, что телефон, который она вчера сдала полиции, стоит на месте, как будто ничего и не было. Пусть она попытается придумать объяснение, но внутри будет точно знать: он был здесь. В её квартире. В её спальне. У её кровати. И сам отдал то, что она пыталась использовать против него. Принёс. Вернул. Оставил. Пища для размышлений — богатая. И он бы с удовольствием посмотрел на ее лицо с утра, с удовольствием.