Молчи

Солнце скрылось за горизонтом, оставив после себя прозрачный шлейф вечерней прохлады, в которой словно застыл весь воздух уютного, ухоженного двора, почти сказочного в своей тишине. Жёлтый свет от уличных фонарей ложился на аккуратные кусты самшита, пышные шапки гортензии, на какие-то ещё цветы, названия которых я никогда не запоминала. Мама произносила их вслух — с гордостью, иногда с грустью или просто между делом, как будто они были частью её самой. Я не вникала, было достаточно того, что красиво, того, что это её увлечение. Тонкий пар тянется вверх, растворяясь под крышей террасы, из чашки исходит мягкий, почти сладкий аромат мяты. Я прижимаю ладони к керамике, кутаюсь плотнее в плед и откидываюсь на диванчик, чувствуя, как спина погружается в мягкие подушки. Вечер укрывает, но не прячет, к сожалению, это не то состояние, когда можно расслабиться полностью. Разговор с мамой должен был состояться. Он висел в воздухе с самого утра, ощущался во взглядах, паузах, в слишком деликатных вопросах, которые она задавала «вокруг». Вчера мне удалось от него увернуться, сегодня — уже нет. Завтра отъезд, дорога, возвращение в столицу, снова замкнутый круг учёбы и молчания, а у неё осталась только эта ночь. — Белла, милая… — голос звучит ласково, но не поверхностно, говорит не как мама, а как женщина, которая всё видит и просто ждёт. — Ты не считаешь, что пришло время поделиться со мной? Расскажи о нём… хоть немного. Я замираю, напрягаюсь изнутри, будто мышцы сжимаются под кожей. Вопрос поставлен прямо, без намёков и обходных формулировок: либо сдамся — либо снова совру. — Что ты имеешь в виду? Парень, в смысле? Я же говорила, что планирую сначала… Я не успеваю закончить — она улыбается, с той самой материнской хитринкой, от которой становится неуютно — ведь скрыться некуда. Тянет руку вперёд и, прежде чем я отодвинусь или соображу что-то сказать, аккуратно уводит в сторону ворот моей домашней рубашки. И всё, что сказать на яркий засос на шее? «Нет, мамочка, ты все не так поняла!». Если можно ненавидеть этого ублюдка сильнее — то именно сейчас. Она даже не догадывается, как глубоко всё завязано. Не знает, что всё это не имеет ничего общего с романтикой, с ухаживаниями, с выбором. Это не про отношения — это про преследование, чужие руки, следы от которых остаются грязным пятном и даже если ты думаешь, что уже стерла их. Не виню её за этот жест, по правде говоря, последний раз делилась с ней романтическими подробностями ещё в подростковом возрасте. Когда всё казалось важным, даже если не было ничего, когда гормоны били в голову, и стоило какому-то мальчику посмотреть чуть дольше или улыбнуться — всё, катастрофа. Это точно любовь, даже если он не знал твоего имени. И сейчас она интересуется не из желания контролировать или осудить — просто хочет понять. Ей важно знать, что со мной происходит, кто занимает мои мысли, кто этот человек, оставивший на коже след, о котором я сама ни разу не обмолвилась. Она видит то, что я так старалась спрятать, и, наверное, глупо было надеяться, что это останется незамеченным. Лихорадочно перебираю в голове варианты, подбираю слова, чтобы не прозвучать странно, не выдать лишнего, не показаться… не такой, какой она привыкла меня видеть. — У нас… — губы шевелятся сами, а внутри раздается крик: «Нет у нас никакого нас, не было и не будет!». — Сложные отношения. Я не хочу об этом пока говорить, ладно? Она не удивляется, молча делает глоток чая. Я знаю этот взгляд и почти уверена, что выкрутиться не получится. Она выслушает, поймёт, не осудит — но вытянет, а я привыкла защищать свои границы, даже если внутри всё просит выговориться. — В чём сложность? — спрашивает она спокойно, — не можешь определиться? Я едва удерживаюсь от того, чтобы закатить глаза — это не тот случай, Боже, совсем не тот. Она думает, что я стою на перепутье, что между двумя достойными мужчинами не могу выбрать того самого. — Мам, правда, ты меня смущаешь. Это звучит даже по-детски. Будь всё по-настоящему, будь это любовь и взаимность — я бы и правда немного смутилась, но рассказала бы не скрывая свои отношения. Показала фото, будь это Марк, обязательно привезла его знакомиться с ними. Но это не он и всё не так. — Детка, я просто хочу знать, что у тебя всё в порядке. — Она говорит это нежно, так, что мне становится грустно. — Последнее время ты сама не своя. Ты не говоришь, но я чувствую. Вот здесь. Её ладонь ложится на грудь, туда, где сердце и именно это сейчас бьёт сильнее всего. Хочется прижаться к ней, уткнуться лбом в плечо и, как в детстве, замереть, чтобы просто посидеть рядом. Выговорить всё, что внутри. Признаться. Попросить помощи и спрятаться в её руках, зная что ничего со мной не случится. — Всё в порядке, просто… — слова словно застревают, превращаются в горький ком, который поднимается из глубины груди. Так грустно, больно, но я лишь устало улыбаюсь. — Последний курс, на носу экзамены, и я так волнуюсь. Вдруг не справлюсь, завалю какой-то предмет… Это действительно правда — тревога перед экзаменами есть. Мне нужно быть сосредоточенной, держать в голове знания, повторять материалы, не допускать ошибок. Но вместо этого я снова и снова возвращаюсь мыслями туда, куда не хочу, туда, где он. Этот ублюдок мешает думать, жить по плану, превращает всё в сплошной, непредсказуемый хаос — выматывающий до тошноты. Его поступки, мерзкое поведение, чёрный взгляд, слова — всё вырывает меня из реальности, сбивает с курса, от которого я клялась не сворачивать. Он постоянно требует внимания и участия в его играх, всё моё естество будто должно быть повернуто к нему, ждать и реагировать. Чертовски эгоистичный или, быть может, банальный нарцисс. В любом случае — ублюдок. — Всё получится, я в этом уверена. Думай позитивно, — говорит спокойным тоном, и в её голосе нет ни тени сомнений. — У тебя никогда не было проблем с учёбой. Говорю уже как педагог, а не как мама. Волнение — это нормально. Я лишь молча киваю. Да, ситуативная тревожность — это нормально и даже полезно. Но моя тревога давно перешла границы адекватной, она не появляется от задач или сложных тем, она уже просто живёт внутри. Как чёртов фон. — Буду стараться, — отвечаю, и взгляд скользит к чашке, где на дне плавают мятные листы. Натуральный аромат совсем не такой, как у той мяты, что расфасована в пакетики и выдыхается ещё до заварки. На несколько долгих минут между нами воцаряется тишина, слышен только лёгкий шелест листвы, движение ветра между кустами, стрекот сверчков где-то у края участка — мир будто замедляется. Мне до боли хочется, чтобы всё было как раньше, как в детстве. Хочется лечь с мамой рядом под какой-нибудь фильм, свернуться калачиком, чтобы она укрыла меня пледом и держала за руку. Чтобы папа сидел рядом, гладил нас обеих по голове, улыбался и время от времени отпускал свои ироничные комментарии касательно сюжета. Чтобы я рассказывала, как прошёл день, делилась сплетнями об одноклассниках, строила из себя взрослую, а на самом деле просто была ребёнком. Мы могли бы повторить всё это и сейчас — просто лечь рядом, включить кино, сделать горячее какао или уже что-то покрепче и спрятаться от мира. Всё возможно, но уже не так — не смогу быть с ними такой же искренней. Потому что изменилась, выросла, да и потому что происходит то, что сложно объяснить родителям словами не вызвав бури. Но позволить себе слабость — не стыдно, я сбрасываю плед с плеч, ощущая, как по коже проходит холодок, поднимаюсь и перехожу к маме. Опускаясь на диван — и обнимаю, так крепко, как только могу, как только позволяет тело, стараясь прижаться сильнее, не причиняя боли, максимально близко, словно этим прикосновением могу остановить всё, что разрывает изнутри. — Ну-ну, Бэль… — шепчет она тихо, чуть покачиваясь в такт нашему объятию. Её ладони ложатся на спину, накрывают плечи, прижимают к себе с той же силой, касается губами макушки, задерживаясь в поцелуе, и всё внутри у меня сжимается. Я всхлипываю, не в силах сдержать порыв. Всё, что держалось внутри, начинает просачиваться наружу тихими горячими слезами, что выжигают щёки, пропитывают ткань её кардигана, оставляя влажные пятна на груди. — Я скучала, мам, так сильно скучала. Люблю тебя, — выдыхаю в её плечо словно исповедь. Мне не хватало этого, не осознанно, но мучительно сильно. Не хватало её тепла, рук, простого присутствия. Я не знала, что могу разрыдаться вот так — как маленькая. — И я очень скучала по тебе и так же тебя люблю, даже сильнее чем ты думаешь. И папа тебя любит. Мы всегда ждём тебя дома. Приезжай почаще. Мы рядом, — её голос звучит как колыбель, обещание, которому веришь без сомнений. Её ладони продолжают гладить спину, медленно, будто нащупывая и стирая каждую тревожную мысль внутри. «Мы рядом». Я знаю, что ей сейчас больно за меня, что её сердце уже всё поняло ещё вчера, может быть — даже раньше. Она чувствовала, что дело не только в учёбе, не только в экзаменах или усталости. Но не стала лезть в душу, идти против в попытках заставить говорить. Она просто держит, даёт то, что нужно: поддержку, тепло и утешение и я жадно впитываю это как губка. Цепляюсь за неё, не желая отпускать. В эти выходные я поступила правильно, сбежать сюда было спасением. И, может быть, впервые за долгое время я чувствую покой.

***

— Мишель, ну не навсегда же я к тебе переезжаю! — голос звучит из спальни, где я стою у раскрытого чемодана, пытаясь впихнуть в него как можно больше вещей, не продумывая порядок и не заботясь о складках. Всё подряд, всё, что может понадобиться. Они встретили меня в воскресенье. Обе — Эмми и Мишель — на перроне, с таким лицом, что ни один виноватый взгляд не помог бы избежать выговора. Меня отчитали сразу, взбучка была лютой, и, пожалуй, вполне заслуженной — я исчезла из поля зрения, не брала трубку, игнорировала сообщения, оставив им только тревогу и догадки. Эмми уже собиралась идти в полицию, оформлять заявление о похищении, у неё не осталось ни шуток, ни терпения. Паника нарастала лавиной, пока я не набрала с маминого телефона в воскресенье днём и не объяснила, что жива, цела и еду домой и только тогда общий хаос на другом конце немного утих. Ночь воскресения провела у Мишель и сейчас, после занятий, мы втроём занимаемся моими вещами: я пакую одежду, Мишель складывает косметику и гигиену, Эмми роется в шкафу и подаёт мне сложенные стопки. В кухне, откуда доносится запах кофе, сидит её парень — Итан, он здесь как часть общего плана: мужчина, взрослый, адекватный, умеющий держать ситуацию под контролем. В отличие от другого, того, кто пугает и угрожает. После того, что я рассказала — особенно после слов о пистолете — идея оставаться в квартире одной была исключена. Даже появляться здесь стало чем-то вроде запрета. Мишель сразу заявила, что больше не хочет сюда возвращаться, и сейчас, громко кричала из ванной, подтверждая это. — Я не хочу сюда больше ездить, знаешь ли! — Я тоже не хочу, — отвечаю, заталкивая толстовку в угол чемодана и придавливая сверху джинсами. — Но договор аренды с миссис Клемингтон до августа. Некоторые вещи можно спокойно оставить здесь, потом при необходимости заехать. На самом деле я и сама не хочу возвращаться. Эта квартира, когда-то казавшаяся мне точкой свободы, теперь вызывает только напряжение, здесь больше нет ощущения дома. Ни грамма. — Не будешь расторгать? — спрашивает Эмми, подавая ещё одну стопку. Аккуратные, чисто сложенные вещи, пахнущие стиркой и порошком, с каким-то домашним ароматом. — А смысл? — пожимаю плечами, принимаю одежду и складываю в чемодан. — Отец оплатил до конца. Они переподписывают договор каждые полгода. Я не уверена, что в ближайшее время смогу вернуться сюда даже за забытым нижним бельём. Всё внутри протестует против одного лишь упоминания об этом месте. И всё же я делаю вид, что контролирую процесс, а на деле — держусь только на девочек рядом. — И вообще, вот же конченный человек, — голос Мишель звучит резко, с явной злостью, без попыток сдержаться. Она заходит в спальню, направляется к дорожной сумке и с нажимом укладывает в неё косметичку. — Как так вообще можно? Я максимально сомневаюсь в его ощущении мира и нормы. Просто неадекватный. Я молча киваю, отпускаю молнию на чемодане, проверяю плотность укладки, мысленно пробегаюсь по списку. Всё, что нужно, упаковано — возвращаться ближайшее время не придётся. — Нет даже смысла искать в нём что-то нормальное, — произношу тихо, не столько для них, сколько для себя. — Просто ублюдок, решивший, что ему можно всё. В комнате повисает пауза, наполненная напряжением, никто не спорит — все и так всё понимаем. Мы уже вышли за рамки лёгкой тревоги и осторожных формулировок, здесь нет попыток оправдать его действия или выстроить логическое объяснение. Всё гораздо проще — он неконтролируемая и непредсказуемая угроза. — Конечно, звучит это не очень хорошо, — говорит Эмми, садясь на край кровати. Она поправляет длинные волосы, опуская взгляд на пол, и в её голосе звучит беспокойство. — Но вы уверены, что он не заявится к Мишель? Этот вопрос звучит не в пустоту, мы все думали об этом. Мысли о нём — как тень за спиной, не дающая покоя и пугающая до чёртиков. Мишель живёт не в закрытом жилом комплексе, где есть охрана, пропуска и камеры, у неё обычная квартира в спальном районе, ничем не примечательный, ничем не защищённый. Просто другой район, другие стены и всё. И теперь нас будет двое. Формально это должно успокаивать, но по факту становится страшнее, потому что теперь он может причинить вред не только мне. — Так, Эмми, — Мишель резко выпрямляется, взгляд становится твёрже, а голос приобретает ту самую ноту, в которой слышится стержень. — Прекрати разгонять панику. Нас теперь двое. Одна отвлекает, вторая бьёт сзади по голове чем-то тяжёлым. Она старается звучать уверенно и у неё получается, только я не уверена, что она по-настоящему понимает масштаб угрозы. Возможно, ей просто никогда не приходилось сталкиваться с оружием, с холодом в глазах, с чужой силой, которая не останавливается ни перед чем. А может, понимает, но не хочет озвучивать, не хочет придумывать сценарии, в которых мы проигрываем. — Как в боевике. Вырубаем, забираем ствол и связываем, дожидаясь полицию? — стараюсь улыбнуться, перевести разговор в полушутку, дать хоть немного воздуха. Хочется верить, что всё это действительно можно разыграть по сценарию, где есть финальная сцена и титры. — Да у вас целый план, — смеётся Эмми, поворачиваясь ко мне. — Осталось только снять с него маску, как в Скуби-Ду. С фразой: «Так это был ты!» — А представь, — прыскает Мишель, — снимаем маску, а там Джейкоб. Тот самый, с третьего ряда. — А потом выясняется, что это были не мышцы и рост, а туфли на платформе и костюм с подкладкой. Вот это поворот, — закатываю глаза, и на мгновение появляется лёгкость. Мимолётная, но всё же. Я вспоминаю, как эти «туфли» и «костюм» держали меня слишком крепко. — «Эй, парень, а кто ты без своего костюма?» — цитирует Эмми. Фраза из «Мстителей», фильм, который я смотрела с Марком, когда он пытался познакомить меня с киновселенной. — Ублюдок. Нарцисс. Психопат. И просто дерьмовый человек, — произношу я ответ. Это его суть, лицо под маской разобранное до основания. Если бы мне нужно было описать его психологический портрет, я бы, возможно, использовала другие слова. Более профессиональные и лаконичные, но смысл остался бы тем же. Он разрушает и делает это осознанно. Итан без лишних слов загрузил чемоданы в багажник машины Мишель не вмешиваясь в обсуждения, он знал своё место в этой схеме — рядом с Эмми, на позиции поддержки, защитника, мужчины, на которого действительно можно положиться. Дальше они едут вдвоём, отдыхать или развлекаться, не знаю. Возможно, в кино или просто в любимое кафе, у них свои планы, своя параллельная реальность, где можно смеяться, спорить о вкусах в музыке и строить планы на выходные. Сладкая парочка, как ни крути. Мы же с Мишель остались вдвоём. Машина движется по вечерним улицам, и в салоне повисает тишина, нарушаемая лишь ровным шумом шин и тихой музыкой на фоне. Каждый из нас в собственных мыслях, я не спрашиваю, о чём думает она — возможно, перебирает список дел, размышляет, что придётся подвинуть в графике ради меня, или просто слушает музыку вполуха, лишь бы отвлечься от фона. А я сижу, смотря в окну, молча, с ощущением вины и тяжёлой тревожности, которая не отпускает с утра. Мне стыдно. Не потому, что я переезжаю или использую чью-то помощь, а потому, что не дала ей выбора. Или, скорее, она сама не оставила мне ни одного. Просто поставила перед фактом: теперь ты живёшь у меня. Минимум до получения диплома, а дальше — посмотрим. Если будет комфортно, можно будет продолжить — снять что-то побольше, поближе к центру, делить аренду пополам. Звучит разумно и даже удобно. Особенно с учётом цен, которые в Лондоне пугают даже родителей, пусть пока они и оплачивают все мои счета, но рано или поздно это закончится. День, когда я сама буду оплачивать свою жизнь, ближе, чем кажется, и тогда придётся чувствовать всё на себе — до последней цифры на платёжке. Но дело вовсе не в деньгах или совместной жизни. Меня гложет другое, то, что может произойти, если он снова появится. Он — этот человек, которого я действительно боюсь — он вооружен и опасен. Которого не могу вычеркнуть из мыслей, как бы ни старалась. Который самоуверенно и хладнокровно врывается туда, где ему не место, считая, что имеет право — на мою жизнь, реакции и тело. Я перебираю в голове варианты: если он разозлится, что меня нет дома, решит, что я сбежала от него, и в отместку пойдёт к Мишель. Если у него с собой будет оружие, если он решит, что может наказать меня, а заодно и ту, кто рядом. Что если он не ограничится угрозами, а доведёт начатое до конца? Мне хочется верить, что я перегибаю, слишком драматизирую. Что человек не пойдёт на такие действия при свидетеле. Что у него всё же есть границы. Но ведь он уже перешёл через них, уже подставил невиновного, заплатил полицейскому, достал оружие. И всё это — ради того, чтобы я почувствовала себя беззащитной. Чувствую, именно так себя и ощущаю — беззащитной. И что-то внутри подсказывает: пистолет точно не игрушка. Не блеф, он не тот, кто будет совать под нос пустышку. — Мишель… — голос звучит тише, чем хотелось бы. Я собираюсь с мыслями, не знаю, с чего начать, как правильно сформулировать. — А если всё же так и случится? Если он проникнет и к тебе в квартиру? Она молчит несколько секунд, а мне кажется, будто минута. Смотрит на дорогу, сосредоточенно ведёт машину, словно не услышала или намеренно не спешит отвечать. От этого становится только тревожнее, ведь молчание в таких вопросах — самое страшное. — Белла, послушай, — наконец говорит она, и я поворачиваюсь к ней, ловлю взгляд, на секунду встречаюсь с её зелёными глазами, прежде чем она снова уходит вниманием в трафик. — Мы не можем этого исключать. Я об этом думала, но если он и правда придёт, я верю, что кто-то из нас успеет вызвать полицию до того, как что-то случится. Может, нам даже удастся его обезвредить. Слова звучат логично и почти утешающе. Но я не могу принять их как правду, потому что внутри всё кричит: она не понимает или делает вид, что не понимает. — Он просто здоровенный, — выдыхаю, и голос звучит жёстче. — Как две меня. У него оружие. Ты понимаешь, что это реальная угроза жизни? Я хмурюсь, злюсь на саму ситуацию, на то, что мы вынуждены обсуждать это, как план действий. На то, что в нашей реальности нужно заранее готовиться к вторжению, к насилию, к смерти. Почему она не чувствует эту угрозу так, как чувствую её я? Почему ей не страшно? В её лице нет легкомыслия или отстранённости, но есть что-то другое — решимость, сдержанная уверенность. Возможно, она боится, но не позволяет этому выйти наружу. Возможно, страх есть, но он не парализует её, как меня. И всё же мне этого мало. Я не хочу быть героиней, я не хочу думать, как обезвредить нападавшего. Я просто хочу, чтобы никто не приходил, не угрожал. Чтобы никто не вторгался. — Ты, кажется, немного не понимаешь, — голос Мишель звучит странно спокойно, сдержанно, и я сразу чувствую, как в ней включается внутренний специалист. Уверенность в интонации, чёткий подбор слов, без лишних эмоций. — Давай я тебе объясню. Критичность у тебя сейчас понижена, это нормально при сильной тревожности, ты видишь картину через искажение, поэтому всё кажется страшнее, чем есть на самом деле. Послушай внимательно. Она делает короткую паузу, глядя на меня с тем вниманием, которое сложно игнорировать. Я замираю, не перебиваю, позволяю ей продолжить. — Всё, что он делает — это игра. Он пишет странные сообщения, провоцирует, показывает себя. Он изолирует тебя, отделяет от Марка, но если задуматься — ведь он мог причинить ему реальный вред. У него есть на это и средства, и возможности. Сумма, которую он отдал за ту взятку, говорит сама за себя. Он платит, двигается через влияние. У него нет недостатка в ресурсах и всё же он не пошёл дальше. Он не бьёт, не преследует физически, не нападает. Он демонстрирует власть, проверяет твои границы. Но не переходит за них. В каком-то смысле она права, он пока не сделал ничего, что можно было бы зафиксировать в протоколе. Ни переломов, ни гематом, только страх, истощение и бессонные ночи с постоянным напряжением. Но разве этого недостаточно? В ту ночь он мог. Не в том смысле, чтобы убить, но сделать нечто гораздо страшнее — добить меня психологически. Он видел меня обнажённой, я не могла бы ни закричать, ни убежать, ни попросить о помощи. Он контролировал момент, и если бы захотел — мог бы сделать всё, но не сделал, остановился. Прекратил. Почему? — Почему он остановился, Мишель? — спрашиваю почти шёпотом. Этот вопрос будто вырывается сам, против воли и мне неприятно слышать его от себя. — Почему? Мишель смотрит в сторону, задумываясь, а затем отвечает, почти не меняя интонации: — Есть несколько вариантов. Тут многое зависит от того, с какой стороны смотреть. Иногда такие люди не переходят определённую черту не потому, что не могут, а потому что не хотят. Возможно, он никогда по-настоящему не причинял физического вреда… такого рода, для него это может быть та самая грань, за которой уже нет обратной дороги. Она говорит это спокойно, даже с лёгкой отстранённостью, но я чувствую, как эти слова проходят сквозь меня, цепляясь за каждую внутреннюю трещину. — Может быть, — продолжает она, — он живёт ради этой реакции. Любит видеть страх, чувствовать контроль. Власть — вот что даёт ему кайф. Чужая беспомощность, зависимость, подчинение. Но сам акт насилия ему не так важен, это конец игры. А ему нравится процесс, не результат. Я сжимаю руки, чувствую, как ногти впиваются в ладони, закрываю глаза, позволяю себе на секунду отключиться, просто чтобы продолжить говорить. — А возможно… — слова идут медленно, будто выдавливаются. — Возможно, он просто тянет. Проверяет, насколько можно продвинуться, заходит всё дальше и дальше, шаг за шагом. Может быть, он не остановился, а просто отложил. Дотянуть до нужного момента, где никто уже не в силах это остановить. Ни он, ни я. Мишель молчит. И в этой тишине мне становится ещё страшнее, потому что наши мысли совпали. Потому что в этот момент она не может опровергнуть мои слова, оба варианта правдоподобны — и ни один из них не даёт ощущения безопасности. — Я не хочу тебе врать, Бэль, но… — голос Мишель становится тише, и в этой заминке я сразу считываю, что её молчание — не от неуверенности. Она полностью согласна с моим предположением. — Не говори, пожалуйста, — перебиваю её, не дожидаясь продолжения. — Я тебя поняла. Не нужно. Не хочу слышать этих слов. Не хочу, чтобы кто-то произнёс то, что и так звучит в голове слишком отчётливо. Потому что как только это принимает форму, становится настоящим — оно тут же приобретает вес и силу. А мне страшно, я и так балансирую между реальностью и фантазиями о том, что это скоро закончится. Признание — последний шаг в сторону паники. — В любом случае мы сделаем всё, чтобы этого не произошло, — говорит она уже увереннее, и её голос звучит как опора, на которую хочется облокотиться. Она не обещает невозможного, не рисует пустые иллюзии, может быть, она и не знает, что делать, если всё станет действительно плохо, но готова быть рядом — а иногда это значит больше, чем любой чёткий план. Мы и правда сделали всё, что могли. Почти всё. Полиция — слабая защита, формальность, способ временно почувствовать себя услышанной, но не в безопасности. После первого разочарования туда не хочется обращаться снова, их отчёты, бумажки, протоколы, взгляд сквозь тебя, будто всё это недоразумение — ничего из этого не даёт реального ощущения, что тебя будут защищать. Он, если захочет, найдёт способ обойти. Мишель паркует машину у дома, но ни одна из нас не спешит выходить. Внутри остаётся ощущение незавершённого разговора, что-то повисло в воздухе, недосказанное, требующее окончания. Я не выдерживаю молчания первой. — До конца осталось всего три недели, — произношу, глядя в лобовое стекло. — Совсем немного. Когда получим дипломы, я, скорее всего, уеду на пару месяцев в Бирмингем. Побуду у родителей. Мама говорила, что они планируют с папой отпуск, хотели куда-то в Центральную Европу. Попрошу взять меня с собой. Знаю, это вмешательство в их планы, но… мне страшно оставаться одной. Даже в родном доме. Я усмехаюсь, но в этой усмешке нет ни капли лёгкости — всего лишь способ прикрыть чувства. Ведь на самом деле мне страшно быть где бы то ни было — но там, с ними спокойнее. Хочется верить, что смена обстановки, расстояние, стены, другие люди — смогут отгородить меня от него. От его навязчивости и фонового присутствия. — За два месяца он должен отстать, — добавляю я после паузы, — ну не станет же он преследовать меня за сто миль. Правда? Мишель, до этого молча смотревшая перед собой, медленно кивает. — Если у него есть деньги — значит, есть и работа. А работа требует времени и присутствия. Я тоже не думаю, что он поедет так далеко, особенно если не будет знать наверняка, где ты. — Вот и я об этом, — поддакиваю, пытаясь зацепиться за её логику. — Может, успокоится или найдёт кого-то другого. Оступится, вляпается так, что уже не откупится. Окажется не с той жертвой и попадёт под удар. И тогда всё закончится тем, что его посадят. Мишель медленно поворачивается ко мне, смотрит внимательно и, не отводя взгляда, кивает ещё раз. — Я на это тоже надеюсь, — говорит она. И этого хватает, чтобы выйти из машины.

***

На часах 00:32, Мишель давно спит — по крайней мере, из спальни не доносится ни звука. В квартире полная тишина, такая, что слышно, как тикают часы на кухне. Диван в гостиной оказался вполне удобной альтернативой кровати, мы договорились, что так будет лучше для нас обеих — чтобы сохранить личное пространство, не мешать друг другу, чтобы я могла вставать раньше, как и привыкла, не тревожа её с утра. Удивительно, как быстро пролетели дни, пятница наступила внезапно, всё смешалось: понедельник, вторник, среда, будто просто исчезли в каком-то временном туннеле. Жизнь шла, но не ощущалась. Каждый день — спокойный и предсказуемый, с рутиной, кофе по утрам и ужинами под просмотр сериалов с Мишель. Словно на несколько дней я оказалась внутри пузыря, где не нужно думать ни о чём. Ощущение защищённости постепенно стало напоминать обволакивающее опьянение, но чем дольше длилось молчание с его стороны, тем острее я чувствовала, как зреет страх внутри. Он ведь не исчез, просто выжидает. Я уже почти научилась просчитывать его шаги. Тишина — не случайность, нет, это часть тактики. Он всегда исчезает перед тем, как выкинуть что-то действительно страшное. Трижды он уже приходил: первый раз — когда принёс телефон, второй — разбудил меня ночью, чтобы «поговорить». Тогда его задело моё поведение, а когда увидел следы от поцелуев на шее — выкинул Марка из моей жизни. А третий… третий уже стал переломным. Когда вошёл в дом с оружием, когда трогал меня, раздел. Когда показал, насколько далеко он готов зайти, если захочет. Перед глазами всплывает сцена, которую я не могу стереть. Его горячие и слишком тяжёлые руки на моём теле, прикосновения, от которых до сих пор мерзко. И то отвращение, что меня распирает, перемешивается с виной, как будто я сделала что-то не так. Как будто я не имела права просто застыть, не сопротивляться, не кричать. И всё это накрывает с новой силой, особенно когда вспоминаю, как он вжимался между моих ног, эти движения… В этот момент я резко сворачиваюсь на диване, поджимая колени к груди, какая же мерзость. Что он сделает в следующий раз? На что ещё способен человек, для которого нет рамок? Я не питаю иллюзий насчёт того, что в нём есть стоп. Он точно есть, но работает исключительно на собственное усмотрение. Я не верю, что могу повлиять на него, не хочу надеяться на это — но всё равно где-то в глубине души живёт наивная мысль, что, возможно, он сам не пойдёт дальше. Не потому что сдержит себя, а потому что не хочет. Пусть в нём есть хотя бы капля чего-то человеческого. Не ради меня. Ради него самого. Экран телефона светит прямо в лицо, режет глаза, но я не откладываю его. Слишком много мыслей и образов. Инстаграм мелькает лентой — лица, еда, поездки, чужие жизни, всё как обычно, как у всех. И в этот момент я вспоминаю его фразу, что-то про моё воспитание. Про то, что нельзя говорить ему «отвали». А сам-то? Кто ты такой, чтобы считать, что с тобой обязаны говорить уважительно, когда сам нарушаешь чужие границы, уничтожаешь психику, влезаешь в душу с грязными руками? Злость накатывает резко. На него, себя, на всё, потому что он добился того, чего хотел — я думаю о нём. Не в романтическом смысле с тоской и привязанностью, а с опаской, внутренним напряжением и постоянной тревогой. Этот ублюдок занял место в моём сознании. Если бы я сравнила себя до него и сейчас — то разница была бы пугающей. Большая часть мыслей теперь — про него, то, что он сделал, что ещё может сделать. Я анализирую каждое его сообщение, ловлю себя на попытках вычислить логику, найти связь между его поступками и возможными мотивами. Я пытаюсь понять человека, которого боюсь. Потому что бояться без понимания — хуже всего. Прикусываю губу, открывая переписку и смотрю на её начало и на то, во что она превратилась. Как назвать его? Псих? Манипулятор? Просто больной человек? Или не «просто», а с той самой опасной примесью, когда уже нельзя различить, где кончается болезнь, а где начинается зло? Иногда мне очень хочется знать его имя, чтобы проклятия знали, куда идти. Чтобы ненависть была адресной и я могла выговорить вслух не «он», а имя, вложить в него яд, всю горечь и злость. Иногда желание узнать — почти одержимое. Но тут же приходит другая мысль, такая резкая, что хочется ударить саму себя. Нет, ни в коем случае нельзя задавать этот вопрос. Не давать ни малейшего интереса, даже в этом. Не спрашивать, не тянуться. Нет. Глаза бегают по экрану, по знакомым строчкам, оставленным им с той самодовольной уверенностью, которая уже не вызывает удивления — только ярость. «Где твои манеры, кукла?» «Язык острый, могу исправить». Он пишет так, будто имеет право диктовать, учить, подавлять, будто воспитание — это то, что он способен вбить в меня. — Да пошёл бы ты в задницу, урод, — слова вырываются сами по себе. Мерзкий, надменный, недочеловек, который называет свои методы «исправлением». Он не исправляет — он ломает. Я запрещаю себе отвечать, в конце концов это было уже давно. Внутри уже звучит голос: нет, Изабелла, остановись, не давай ему повода, не открывай дверь, которую пытаешься закрыть неделями. Но пальцы уже на клавиатуре:

«Ты вообще бываешь нормальным? Вежливым? Где твоё воспитание?»

Отправлено. Боже, ну зачем? Зачем первая? Зачем в это лезть? Я могу объяснять себе сколько угодно, что это реакция, раздражение, попытка выплеснуть накопившуюся ярость. Но где-то глубже знаю правду: я уже внутри этой игры. Он затянул меня, сел в мою голову, и теперь я думаю о нём даже тогда, когда ненавижу. Особенно тогда, когда боюсь. Потому что с каждой новой встречей он становится опаснее. Его действия — постепенная и чёткая эскалация, он поднимает ставки, и я чувствую это. Но в голове возникает безумная мысль: а что если я смогу перехватить инициативу? Подыграть по его правила и втихую, незаметно, чуть изменить расстановку фигур. Может быть, это даст время, возможность дотянуть до диплома, собрать вещи и уехать в Бирмингем, раствориться в другом городе. Мишель ведь говорила: если у него есть деньги, значит есть работа. А если есть работа — значит, есть обязательства, он не может всё бросить и уехать следом. Он не бог. У него не может быть бесконечный отпуск только для того, чтобы следить за мной. Если я исчезну — он, скорее всего, отступит. Телефон вибрирует. Я делаю несколько глубоких вдохов, стараясь не смотреть сразу, не хвататься за экран как зависимая. Это может быть что угодно — реклама, спам, просто всплывающее напоминание. Но сердце уже бьётся быстрее, я знаю, чьё это сообщение.

«Пишешь первая? Прогресс, кукла.»

«Хочешь вежливости? Пожалуйста — могу называть тебя леди, даже поцеловать руку перед тем, как скрутить её за спину.»

«Я же британец.»

Иронизирует, переводит в шутку то, что и есть угроза. Не злится, он доволен что написала первая. Однако суть: вежливость в его понимании — это только пыль под ногами, ничто. Ты же мудак, хотел сказать, а не британец. Именно это слово крутится в голове, не отпуская, не давая сосредоточиться ни на чём, кроме того, насколько же абсурдным оказался сам факт, что я решила ему написать. Сто раз жалею. Нет — тысячу. Это было глупо. Самый очевидный сценарий, самый предсказуемый исход, и всё равно я шагнула туда, где заранее знала — будет грязно. Мои слова для него — это момент, когда я подалась. И хоть я знаю, как всё это устроено, всё равно стало обидно. На что я надеялась? Что он извинится? Что притворится нормальным? Что покажет хоть тень совести? Смешно. Даже думать об этом — глупо.

«Ты же в курсе, что это ненормально, и от вежливости здесь только слово?»

«Ты дикарь!»

Отправлено и почти сразу — вибрация в ответ. Конечно. Пятница, понятно что он спать не будет — будет писать в ответ, возможно, он сейчас где-то в клубе, в шумной компании, с бокалом в руке. Или развлекается уже по другому, вряд ли такой человек тихо-мирно лежит в постели считая овец перед сном.

«Точно не джентльмен.»

«Я могу быть нежным, кукла. Но только если ты заслуживаешь это. А пока ты ведёшь себя как негодница, которую давно пора поставить на место. Учти это.»

Глаза закатываются сами, будто пытаются спрятаться в черепе от самого факта, что это настоящий человек, а не вымышленный маньяк в интернете. Он не бывает вежливым, просто даже не хочет быть нормальным. И я — идиотка — сама полезла с вопросами, как будто рассчитывала выцепить в нём хоть каплю банальной человеческой реакции. Вместо этого он гладко, без усилий, превратил всё в грязь, в ядовитую, липкую пошлость, и подал это так, будто мне ещё должно польстить, ублюдок. Пальцы дрожат на экране, но сообщение отправлено.

«Учти что? Что ты болен? Хочешь — дам контакт хорошего психиатра?»

Внутри нет облегчения, чувства, что я победила, задела, ткнула в его слабость. Он слишком умело выворачивает всё в свою сторону. Любой выпад — повод продолжать. Прикусываю язык, будто это способ удержать себя от очередной глупости, от слов, которые только усугубляют. Я уже устала делать себе замечания — сколько раз пыталась вести себя иначе, осторожнее. Не позволять себе грубость, даже если внутри кипит. Но с ним это не работает.

«Заботишься о моем ментальном здоровье? Это почти благородно, Белла.»

Его сообщение — как всегда, ядовито-ироничное, с оттенком притворной вежливости. Что ему ответить? Саркастично? Грубо? Или попробовать, хотя бы один раз без истерики — просто спокойно. Да, мне действительно было бы лучше, если бы его состояние попало под наблюдение. Если бы квалифицированный психиатр выслушал, поставил диагноз, назначил психофарму, которая приглушают «ненормальность», стирает агрессию и сбивает накал. Возможно, даже изоляция была бы к лучшему — временная, а лучше нет, безопасная для всех, пока он не станет… нормальным? Или хотя бы не опасным. Я набираю сообщение без особых ожиданий. Просто вопрос, возможно, самый прямой за всё это время.

«Чего ты от меня хочешь?»

«Только правду, без всех этих отводов темы и дурацких игр. Я уже устала от этого.»

Почти сразу приходит ответ. И, конечно же, это не то, что я надеялась прочитать.

«Подумай, ты же умная девочка.»

Снисходительность — его любимое оружие. Не режет, не ломает, но бьёт по самолюбию, да ещё как. Заставляет чувствовать себя незначительной, глупой и ведомой. Однако недооценивание часто играет на руку тем, кого не принимают всерьёз. Он играет в кошки-мышки, считая, что мышь всегда бежит по заданной траектории. А если она изменит ход? Прыгнет не туда? Я думаю и правда не могу сразу выделить главное. Что он хочет на самом деле? Что движет им, кроме очевидного желания манипулировать, контролировать, приближаться в хаотичном ритме? Хочу, чтобы он сам назвал вещи своими именами. Если для него это просто желание — пусть скажет. Если нет — я хотя бы пойму, где нахожусь.

«Секс?»

Просто да или нет, не вертись хотя бы в этом вопросе. Пожалуйста.

«Поверхностно.»

Значит, не секс. Точнее, скорее всего, не только он. Я замираю с телефоном в руках, смотрю на экран, который тускло освещает полумрак, и чувствую, как где-то под рёбрами что-то стягивается. Если секс — это лишь поверхность, то под ней может быть всё, что угодно. Всё, что не признается вслух. Он прав, и в здесь нечего отрицать. Если бы вопрос действительно сводился только к сексу — всё выглядело бы иначе, совершенно иначе. Его поведение, манера общения, действия — всё строилось бы вокруг одного, простого, прямолинейного желания. Он бы не тратил время на намёки, разговоры и выжидание. Наверное, но опять же таки — я не могу быть уверена. Он бы не отступал тогда, когда оказался в моей квартире впервые, он мог взять, если бы хотел. Мог сделать это быстро, без разрешения, как делают те, для кого «хочу» выше любых правил. Но он не сделал. Пальцы касаются экрана, и я печатаю дальше:

«Тебе нравится играть? Эмоции, чувства, которые возникают от преследования?»

Ответ, к счастью, не заставляет себя ждать.

«Снова поверхностно, если считаешь меня человеком эмоций.»

Я блокирую телефон, оставляя его в ладони, глядя в темноту. Эта фраза почти безукоризненно точная, он не человек эмоций. Он не вспыхивает, не теряет контроль, даже когда злится — говорит хладнокровно и спокойно. Даже когда опошляет — это сделано не из явного возбуждения. Он не уходит в откровенные мерзости, не скатывается в типичную грубость. Не показывает лишних чувств, но это ведь не значит что их нет. Ревность? Да, я помню, как он смотрел на «чужие» следы на моей шее. Как напряглась его челюсть под плотной тканью маски, я видела это. Видела, как в чёрных глазах мелькнуло нечто жестокое. Но он не сорвался, нет, просто вычеркнул Марка. Даже не для того чтобы избавиться от конкуренции, а чтобы показать мне, насколько я не имею значения для него. Это не ревность, ни черта не ревность, больше — холодное собственничество. Я — его объект. И всё, что я делаю — происходит в пределах его внимания, контроля и дозволенности? Когда я выхожу за пределы — он вмешивается. Я снова печатаю, только уже без вопроса.

«Тебе нравится играть.»

Я цепляюсь за то, что осталось. Его формулировка — «эмоции», он ведь ответил только на них, а не на саму суть.

«С такой куклой — грешно не поиграть.»

В этот момент я чувствую, как холод спускается вниз, потому что он не скрывает эту мерзость. С трудом сдерживаю себя от того, чтобы не выплеснуть всё, что клокочет внутри. Колкие реплики, ядовитые фразы, злость, которая просится наружу — всё это уже стоит на краю языка, готовое сорваться, но я удерживаю. И всё же я продолжаю:

«Что ты хочешь получить от этого?»

«Ты не готова получить ответ.»

Говорит так, как будто действительно верит, что знает мои границы лучше меня. И, возможно, прав, потому что в тот момент, когда я читаю его слова, внутри всё сжимается. Если то, что он хочет, действительно выходит за пределы понимания — мне не нужно это слышать. Но если он собирается убить меня — я бы предпочла узнать это прямо сейчас.

«Ты собираешься меня убить?»

И тишина, молчание хуже, чем любой ответ, потому что если бы он хотел развеять страх — сделал бы это и написал сразу. Я уставилась в экран, как в бездну, несколько минут — будто вечность. Жду и с каждой секундой всё больше убеждаюсь: молчание возможно и есть ответ или просто отказ от объяснений, знает ведь — мне и так страшно и использует это. Когда наконец появляется уведомление, я читаю его дважды.

«Ошиблась вопросом, меня не интересует смерть.»

«Куклы должны развлекать — ты будешь.»

Страх отступает на шаг, и на его месте появляется нечто другое — тяжелое ощущение тошноты. Я качаю головой, будто могу стряхнуть с себя его слова. Он снова ставит меня на место, по его мнению — предназначенное.

«Не буду.»

«Я не кукла. Иди в магазин игрушек и купи себе любую. Или в бордель — уверена, выбор тебе понравится.»

Когда человек воспринимает тебя не как личность, не как носителя воли, мыслей, границ, а как вещь — пугает не сам факт, а его спокойствие. Его уверенность в том, что это нормально. Будто он и вправду не видит разницы между человеком и предметом, словно внутри него сломано нечто фундаментальное, не подлежащее восстановлению. И, казалось бы, не нужно быть специалистом в области психологии, чтобы понять: в его голове «кукла» — не просто оскорбление. Это роль. Концепт. Устойчивый образ. Та, что ведома. В его реальности кукла — это марионетка. Её заводят, задают темп, управляют телом, мыслями, желаниями. Её можно переодевать, выстраивать в нужной позе, подавать, как хочется, использовать, не спрашивая. И всё это он называет игрой. Но это не игра. Когда приходит его ответ, я не испытываю удивления, только разочарование. Он просто подтверждает то, что и так ясно.

«Это не предложение, чтобы отказываться.»

Он даже не думает, что у меня есть право сказать «нет», не рассматривает такой вариант. Он пишет это буднично, будто рассуждает о погоде и в этом, пожалуй, самая мерзкая деталь. Даже не сам факт его убеждённости, а то, насколько спокойно он её выражает. Я устала от него. От этой ситуации, в которой не могу ничего толком сделать, в его сознании я уже безвольная, он навешивает ярлыки без стеснения и упорно не замечает, что они лживы. Прикрываю глаза, позволяя себе хотя бы пару секунд тишины, вдохнуть и выдохнуть. Очень сложно вести хоть попытку диалога с таким человеком. Пальцы двигаются быстрее, чем работает разум. Он хочет видеть во мне игрушку? Пусть покажет, кто он сам — я хочу знать, как его зовут. Может быть, чтобы однажды в церкви поставить за него свечу, не за здравие, а упокой. Или чтобы, если существует что-то выше — что-то, способное вершить справедливость, — оно услышало мои желания и сбило его к чёрту грузовиком.

«Назови своё имя.»

Давай же, хотя бы в этом будь нормальным.

«Интерес — это хорошо.»

«Саймон.»

Я не могу убедиться, правда это или нет — имя, как он сам, может быть лишь частью одной сплошной игры. Назвал бы себя Джоном, Оливером или Ричардом — ровным счётом ничего бы не изменилось. Однако. я получила ответ на свой вопрос, что ж, Саймон, если это действительно твоё имя — пусть оно и станет тем, через что однажды обернётся всё. Проверим, как работают проклятия, сглазы, заговоры. Смешно, нелепо даже, и будь ситуация иной, я бы, наверное, не сдержалась — рассмеялась бы вслух, над собой, над ним, над всей этой сюрреалистичной перепиской.

«Напишешь завтра, как твоё самочувствие. Надеюсь, порчи работают и ты не проснёшься.»

Мечтаю, чтобы отстал. Возможно, усомнится в моих интеллектуальных способностях, или и вовсе решил, что со мной бессмысленно продолжать контактировать. Чтобы исчез из поля моего зрения, из жизни, из мыслей и перестал быть даже намёком на реальность. Телефон снова вибрирует, и в этот раз я даже тянусь к экрану с любопытством, с каким-то странным ожиданием.

«Смешная ты, Белла.»

«Лучше подумай, чем будешь платить — имя озвучено не просто так.»

И только в этот момент я понимаю, что до прочтения этих слов… улыбалась. Это мгновенное, почти рефлекторное проявление — и я ненавижу себя за него. За то, что позволила этому человеку стать хоть на секунду источником любой положительной эмоции. Внутри всё напрягается, хочется врезать самой себе за иллюзорную безопасную дистанцию, которую я успела выстроить в паре коротких фраз. Платить? Его имя для меня не стоит даже одного пенни, не стоит ни уважения, ни внимания, ни даже упоминания. Оно не вызывает трепета — только пустоту. Пустоту и раздражение. Я не чувствую к нему ничего, что могло бы оправдать ту уверенность, с которой он бросает фразы, будто сам факт их произнесения уже имеет вес. Только вот он имеет в виду не деньги, речь о другом. Озвучил имя и теперь я в долгу? Мерзость. Откладываю телефон в сторону и зеваю, любая попытка обдумывать происходящее начинает раздражать изнутри. Мозг скользит по кругу, выстраивает цепочки, ищет скрытые смыслы — и всё это не имеет смысла. Это не диалог и если позволить себе продолжать — потеряю равновесие. Изматывать себя мыслями не имеет никакого смысла. Нет ни сил, ни желания насиловать свою нервную систему пустыми попытками разгадать чужую извращённую логику. Всё, что важно сейчас — это то, что я здесь и не одна и этого уже достаточно. Не настолько же он бесстрашный или лишённый инстинкта самосохранения, чтобы переступить черту, за которой начинается уже не психологическая игра, а настоящая угроза с реальными последствиями. Есть черта, которую не стоит пересекать. И он это знает. Он умеет просчитывать, чувствовать границы, пусть искривлённо, в собственной системе координат, но он понимает, а если нет — последствия догонят, всегда догоняют. И я надеюсь, что он осознаёт это не меньше, чем я.