Молчи

— Нет! — Голос громче, чем рассчитывала, и на миг кажется, что я могу что-то изменить. Но мгновение и он захлопывает дерзость, накрывая мой рот собственными. Мужчина втягивает губы в себя, по очереди, медленно, с почти нежной мнимостью, которая отзывается отвращением. Я не должна так реагировать, это неправильно. Это ужасно. И всё же — тело подводит. Тело — предатель. Пальцы продолжают движение, будто уговаривая, соблазняя, добиваясь, и внутри меня что-то скручивается в тугой узел. Я ненавижу себя за это, ненавижу его ещё сильнее. Его слова — ложь, каждое из них, извращённое, мерзкое «я не буду тебя трогать» — ничто. Он трогает.

***

Подготовка к экзаменам шла в полном темпе, плотная, насыщенная, без излишнего напряжения, но требующая постоянной вовлеченности. Совместная работа с Мишель оказалась неожиданно продуктивной — вначале мне казалось, что мы будем только мешать друг другу, отвлекаться на разговоры, шутки и домашние дела, но всё вышло иначе. Мы быстро вошли в ритм, подстроились под общий график, и если одна из нас застревала на каком-то вопросе, вторая уже была рядом с объяснением, сравнением, уточнением, и нужным словом, чтобы расставить всё по местам. Это сделало процесс не только эффективным, но и каким-то уютным — мы делились знаниями, временем, пространством. Появилось даже лёгкое сожаление, что прежде не использовали эту возможность, ведь за годы учёбы можно было не один раз облегчить себе путь, просто собравшись и пройдя его вместе. Быт, как ни странно, устроился сам собой, без конфликтов и притирок. Всего за полторы недели мы выстроили чёткую систему, где каждая знала, за что отвечает, что где лежит, кто и когда моет посуду, готовит завтрак или запускает стиральную машину. Было удивительно спокойно, и даже приятно — как будто это и было нормой всё это время. Сейчас уже казалось, что так должно было быть давно. — Бэль, я уже устала, — Мишель со вздохом откидывается на спинку дивана и с громким, капризным звуком бросает на стол тетрадь, полную цветных закладок и исписанных полей. От неожиданности я вздрагиваю, а она тут же поднимает глаза и добавляет с виноватой улыбкой: — Прости. Серьёзно, может хватит сидеть над этими лекциями, как две лабораторные крысы? У меня уже всё в голове плывёт. Давай вечером просто отдохнем, без этих бумажек и учебников. — Что предлагаешь? — откладываю в сторону пособие и вытягиваю руки вверх, чувствую, как хрустит спина и тянутся плечи. Поработали мы сегодня действительно основательно, и передышка, пожалуй, нужна. Мишель, не меняя ленивого положения, откидывает голову назад, огненные волосы струятся по спинке дивана, и её взгляд скользит в сторону кухни, точнее, в сторону холодильника. — Ммм… У меня два варианта: либо мы топаем в супермаркет и покупаем холодного игристого, либо идем в тот милый ресторанчик за углом, выпиваем там, ужинаем и возвращаемся счастливыми. Мой мозг, кажется, больше не переваривает ни одно определение и просто требует опьянения, — она театрально закатывает глаза и потягивается всем телом. — Очень деструктивный подход к восстановлению, — с лёгкой усмешкой тяну я, поднимаясь с пола. — Полностью одобряю. Тело, затёкшее от сидения, отзывается благодарной тягучей болью. Хочется пройтись, сменить обстановку, вдохнуть вечерний воздух и просто отвлечься. — Давай в Il Sole, — предлагаю, вспоминая уютный итальянский ресторанчик с мягким освещением, тёплой атмосферой и пьянящим вкусом апероля, который до сих пор ощущался на языке. Он находился буквально в двух шагах отсюда, не требовал особой подготовки — только желание. — Рада, что он тебе понравился, — Мишель сразу оживляется, глаза загораются знакомым азартом. Она поднимается на ноги и уже направляется к шкафу за курткой, по пути поправляя волосы. — Тогда сегодня мы отдыхаем, а завтра снова будем хорошими девочками. Начало июня было знойным, и воздух, насыщенный пылью, асфальтом и чем-то городским, напоминал раскалённую мглу, натянутую над улицами. Даже вечером, когда солнце медленно опускалось за горизонт, жара не спешила отступать, цепляясь за бетонные стены и стеклянные витрины, заставляя всё вокруг плыть в едва уловимом мареве. Сидеть без потока холодного воздуха от кондиционера было бы пыткой, и я благодарила всё живое за то, что ресторан, куда мы направились, не пренебрегал этим. Белое лёгкое платье на тонких бретелях, будто созданное для таких дней, оказалось спасением — не слишком открытое, но достаточно короткое, чтобы не сойти с ума от жары. Всё же даже оно не спасало полностью: каждый шаг ощущался как движение сквозь душный пар. Моментами хотелось бросить всё, вернуться домой и провести вечер в одном лишь купальнике с мокрыми волосами и льдом в руках, лишь бы не ощущать, как кожа липнет к ткани. Я могла вынести многое — шум, суету, усталость, но жара свыше восьмидесяти шести по Фаренгейту была моим личным врагом. Мишель же, в полном контрасте ко мне, чувствовала себя великолепно. Летняя жара для неё была благословением, возможностью загорать, купаться в солнце и ходить по улицам в длинных струящихся нарядах, как будто сошла со страниц рекламного каталога. Сегодня на ней была изумрудная блуза, полупрозрачная и тонкая, подчёркивающая линию ключиц, и длинная юбка, плавно скользящая над асфальтом. Всё в ней — от движений до осанки — выглядело безупречно. И если бы я была мужчиной, сомнений не возникло бы: я бы глаз не могла оторвать. Не потому что она была не только сексуальной — живой, яркой и свободной. Такой, каких хочется слушать и трогать. К нашему столу, к моему облегчению и к лёгкому разочарованию Мишель, проводившей взглядом уютную террасу, нас усадили внутри — в тишину и прохладу зала, где кондиционер работал без остановки. Я почти физически ощутила, как кожа, покрытая испариной, начинает остывать, и готова была выдохнуть с благодарностью. На улице есть пиццу и пить коктейли — всё равно что добровольно прыгнуть в кипящую ванну. — Большую Карбонару и два апероля, будьте добры, — мой голос прозвучал немного тише чем хотелось, но официант уловил его и с короткой профессиональной улыбкой кивнул, отметив, что напитки принесут в ближайшие минуты, а еда будет готова через двадцать. Я достала телефон, привычным движением проведя пальцем по экрану, не столько чтобы проверить сообщения, сколько чтобы убедиться — там пусто. Чёртова привычка. Укоренившаяся с тех пор, как… Нет, я до сих пор не произношу это имя. Не потому что боюсь — скорее потому что не хочу придавать ему излишнего веса. Стоит назвать, и всё станет ближе, приобретет личный характер. Как будто в этом акте будет что-то признательное, а я не собираюсь признавать за ним ни власти, ни значения. Имя у зла уже есть, увы, утешения от этого нет. — Он больше не писал? — спрашивает Мишель, переводя взгляд на экран моего телефона, который я кладу лицом вверх на стол. Конечно, я показала ей ту переписку. Реакция была острой, эмоциональной — она удивилась, не поняла, почему я решила написать первой, но выслушала и не осудила. Хотя я-то сама осуждаю себя за этот шаг снова и снова. Написать было ошибкой. Большой, глупой, бессмысленной. И тем обиднее, что в моменте казалось — иначе нельзя. — К счастью, — тихо произношу я, переводя взгляд на посетителей, рассредоточенных по залу, на их оживлённые разговоры, лёгкий смех, позвякивание бокалов и размеренные жесты. — Лучше бы он больше никогда мне не писал. Вообще. Ни слова, ни намёка, ничего. — Конечно, — Мишель усмехается, откидываясь на спинку стула. — Полторы недели — и ты исчезаешь с его радаров. Вот это будет финал. Прямо как ведро ледяной воды на голову — всё как он заслужил. Я едва заметно улыбаюсь. Её реакция придаёт уверенности, а фраза будто накладывает на мои мысли дополнительный слой спокойствия. — Буду скучать, — признаюсь, ловя себя на том, что ощущаю лёгкое предчувствие чего-то необратимого. — По тебе, по Эмми, по нашим вечерам, этим разговорам. Но как только вернусь — устроим что-то особенное. Девчачий вечер, обязательно. С вином и полным отключением от всего на свете. Мне и правда не хотелось уезжать из Лондона. Всё, что я планировала на ближайшее лето, вращалось вокруг покоя, восстановления и неспешного вхождения в рабочую реальность — без форсажа и давления. Искать подходящую работу, пробовать себя, привыкать к другому ритму. Но теперь вместо этого — отъезд, почти бегство. Возвращение в родительский дом, которого не было в планах. Не потому, что я не люблю родителей — просто это не должно было быть частью финала. — Пижамная вечеринка у меня, коктейли, а если будет мало — что-нибудь покрепче, — подмигивает Мишель, отрывая взгляд от бокала. — Только без баров, не хочу, чтобы нас выносили в такси с размазанным макияжем и забытыми сумками. — Мы будем скучать тоже, — продолжает она уже тише. — Но два месяца пролетят. В любом случае, мы все заслужили передышку. Четыре года! Четыре чертовых года — ежедневных пробуждений в 7:30, этих вечных спешек, лекций в кабинетах с затхлым воздухом, кислых лиц и постоянного напряжения. Теперь можно будет проспать до полудня без чувства вины, а ещё лучше — просыпаться где-нибудь у океана и не вспоминать, как зовут последнего препода. Например, на Мальдивах. — Мальдивы? — усмехаюсь. — Конечно, звучит соблазнительно. Только вот, кажется, мы с тобой ещё не заработали на такой отдых. Да что там — мы с тобой вообще ещё даже не начали работать. Смех уходит, уступая место реальности. Я ловлю это ощущение — приближающееся беспокойство. Статус «выпускница» звучал приятно, пока не стало очевидным, что следующим будет «безработная». И почему-то именно этот переход тревожит больше, чем любой экзамен, всё становится слишком настоящим. — Чем ближе статус «не студент», тем тревожнее, — признаюсь, проводя взглядом по залу. На мгновение цепляюсь глазами за женщину в соломенной шляпе у соседнего столика. Почему она её не сняла? Это часть образа или что-то более личное? Удивительные мелочи, за которые хватается взгляд, когда хочется отвлечься. — Детка, — тянет Мишель в ответ с привычной иронией, — не уверена, что, работая по специальности, мы с тобой станем зарабатывать много. Поэтому я и не планирую быть кормилицей. Мой мужчина должен. Мужчина — обеспечивающий, надёжный, щедрый. А я? А я — красивая, талантливая, по настроению могу работать, по желанию — отдыхать. Я слушаю не перебивая. Знаю её позицию давно и прекрасно понимаю, даже если мои взгляды на это несколько иные. Она — реалистка, и, как ни странно, даже в такой лёгкости у неё есть своя продуманная логика. — Будущий мужчина, — поправляю с мягкой улыбкой, не чтобы подколоть, а просто чтобы расставить акценты. — Ну конечно, — смеётся она, — пока что только в планах. Но он где-то рядом. Почти слышу, как его банковская карта закрывает мои счета. — Не хочу показаться грубой, Бэлла, правда. Но ты ведь понимаешь, что, работая в социальной службе, без стабильной финансовой поддержки со стороны родителей, о настоящей свободе можно только мечтать? — Продолжает Мишель с подчеркнутым спокойствием, делая акцент на каждом слове. — Это не частная практика, где по мере наработки репутации, отзывов и дорогой рекламы ты сможешь позволить себе независимость, уровень и комфорт. Здесь всё куда скромнее — и это факт. Её зелёные глаза внимательно изучают мою реакцию. Я уже раскрываю рот, чтобы ответить — спокойно, без спора, просто чтобы расставить акценты, — как в этот самый момент к нашему столику подходит молодой официант с подносом и расставляет напитки. Я не спешу отвлекаться, не вырываюсь из этого диалога, но в глубине души ощущаю раздражение — не на неё, на реальность, которая слишком часто вмешивается в мечты. — Благодарим, — с привычной лёгкостью произносит Мишель, кивнув парню, и, не теряя нити, продолжает: — Идея — это прекрасно. Твоя искренность, желание помогать, твоя сострадательность — это благородно. Но я правда надеюсь, что за те пару месяцев, что ты проведёшь у родителей, ты переосмыслишь свои ориентиры. Под другим углом взглянешь. Может быть, менее идеалистично. — Мишель, — тихо, почти ласково произношу я, потому что этот разговор уже не первый, и он не о спорах — он о принципах. Она давно считает, что миром правят деньги, и, признаюсь, она в этом не одинока. Да, деньги решают многое. Почти всё, но не всё, и уж точно не главное. — Я не питаю иллюзий насчёт профессии. Я понимаю, что ты хочешь сказать. Просто… пожалуйста, давай оставим эту тему. — Хорошо, — вздыхает она и поднимает руки в примирительном жесте. — Это твой выбор, я просто наблюдаю. Мать Тереза, чёрт бы тебя побрал. Мы обе усмехаемся, поднимаем бокалы и легко чокаемся — за что, даже не уточняя. И в этот момент я понимаю, насколько это всё на самом деле не важно, мы обе правы, только у каждой — своя правда. Свой путь и спорить тут бесполезно. С пиццей было давно покончено, напитки сменялись один за другим, и пока игристое сменилось текилой, разговоры утратили фильтры, став проще, громче и неожиданно откровеннее. Мы не планировали устраивать пьянку, но оно как-то вышло само собой. И пусть завтра нас будет трясти от похмелья и раскаяния — сегодня мы позволяли себе всё. — Бэлль… — взгляд Мишель стал чуть расфокусированным, но всё ещё цепким, — на твоём месте, честно, я бы уже давно спала с ножом под подушкой. И как только этот Саймон подошёл бы ко мне хотя бы на метр — я бы его пырнула. — Прямо так и пырнула, — фыркаю в ответ. — Он вот такой, — я развожу руки в стороны, изображая нечто абсурдно большое, и понимаю, что перегибаю, но намек ясен, — амбал. Огромный и крепкий. Не знаю, где он обитает, но, судя по телу, в спортзале он явно не гость. — В качалке, говоришь? — Мишель пьяненько улыбается, и я уже закатываю глаза. Вот уж разговор, который точно пойдёт в копилку «что мы не будем вспоминать завтра». — Ну, может быть, — пожимаю плечами, — видно, что сильный, ну… занимается, наверное. Откуда мне знать, Мишель? Он не приходил ко мне на чай поболтать, если ты понимаешь, о чём я. — А если бы пришёл? — поддразнивает она, прищуриваясь. — Вот скажи, если бы вот просто постучал в дверь, сказал «привет», с тортиком и цветами? — Боже, хватит, — смеюсь я, хотя в глубине ощущаю ледяной холод. — Он не про тортики. Он входит в дом без разрешения, а не звонит в дверь. — Ну подожди, не возмущайся, — Мишель, даже несмотря на пьяную расфокусировку, всё ещё держит тему, не отпуская. — Я ведь понимаю: это не шутки, это серьёзно, это опасно, страшно, и вообще всё, как в плохом кино. Но, чёрт возьми, хоть на долю секунды, просто одну единственную — взгляни на это под другим углом. Сильный, большой, пугающе уверенный в себе мужик буквально преследует тебя, устраняет конкурентов, отбивает у другого… ну согласись, если бы это был сценарий, а не твоя жизнь, кто-нибудь обязательно бы восхищался этим. — Ты, похоже, уже пьяна, — перебиваю я, не сдерживаясь, — давай без романтизации этого дерьма. Он не герой-любовник, а психически нестабильный субъект с оружием. Он врывается в квартиру, манипулирует, шантажирует и, вероятнее всего, имеет за плечами не одну насильственную ситуацию. Что здесь может быть привлекательного? — Как ты думаешь, он красивый? — её голос звучит неожиданно серьёзно, и я, закатывая глаза в сотый раз за вечер, понимаю, что и этот вопрос был бы мне близок, окажись я на её месте. — Честно? Да, я думала об этом, о том, что он скрывает под этой маской. Балаклава — не просто элемент устрашения, он что-то прячет. Возможно, боится, что я действительно пойду в полицию и опишу его лицо до мельчайших деталей. Или, наоборот, дело в том, что его внешность настолько непривлекательна или отталкивающая, что даже обладая средствами, даже имея власть — он не способен удержать рядом с собой женщину иначе как через страх. Моральный урод — это несомненно. А внешность… я не знаю. Волосы — кажется, тёмные. Глаза — я видела их в тусклом освещении, глубокие, будто абсолютно чёрные. Я не уверена. — Всё может быть, — вздыхает Мишель и на мгновение замолкает, словно взвешивает, стоит ли продолжать, и наконец говорит: — Если честно… я часто об этом думала. Не о нём как о мужчине, а о причинах. Почему именно ты, почему он выбрал именно тебя. Почему играет, находит способы всё больше влезть в твою жизнь. — И что же ты надумала? — спрашиваю спокойно, откидывая волосы за плечо. Вопрос без вызова и скепсиса — мне действительно интересно. — Он говорил, что ему нравится, когда ты ведёшь себя «правильно». Называет тебя «куклой», требует послушания, наказывает, если ты делаешь что-то не так. Он увидел в тебе нечто, что срезонировало с его представлением об идеальной форме подчинения. И не перебивай, — Мишель мгновенно поднимает палец, словно чувствует, что я уже готова вмешаться, — просто дослушай. Потому что ты тоже должна посмотреть на себя. Скажи, ты сама видишь то, что он в тебе заметил? Потому что я — да. — Нет, не вижу. И не собираюсь притворяться, будто это что-то очевидное. Я — самая обычная. Ни гламура, ни статуса, ни какой-то выдающейся внешности. Просто студентка, и всё. — Отвечаю сдержанно, но строго, — а ты что там такого увидела? Мишель улыбается, и эта улыбка раздражает, я не понимаю, откуда она берётся — из жалости, иронии или очередного прозрения. — Изабелла, я это тебе уже говорила, — начинает она, спокойно и почти ласково. — Ты вся такая… правильная, Мать Тереза в двадцать первом веке. Сдержанная, тихая, со своими распорядками и гуманными целями — хочешь помогать детям, ходишь в приюты, обсуждаешь терапию. И давай уж начистоту: до недавнего времени я была уверена, что ты всё ещё девственница. Не знаю, где и когда он на тебя запал, но у меня есть ощущение, что мы с ним увидели одно и то же. Ты выглядишь как идеальная жертва. — Мы сидим в баре, пьяные в середине недели, хотя через пару дней экзамены. Я не святей всех святых, и уж точно не строю из себя ангела. Помогать приютам — это не повод думать, будто я человек без страстей и ошибок. — Отвечаю резко, с оттенком сарказма. — И нет, Мишель, я не девственница. Прости, что разочаровала. Дальше? — Не кусайся. — Она всё так же спокойно. — Я говорю о том, что лежит на поверхности. Он не знает тебя глубоко, Белла. Он увидел внешнее — образ. Сложившийся, внушающий определённые ассоциации. Он не пытается вникнуть, не интересуется твоим внутренним миром — ему достаточно картинки. И с этой картинкой он работает. Ты для него не ты, а нечто удобное, покладистое, «правильное», то, чем удобно управлять. И если бы он потратил время на то, чтобы узнать тебя по-настоящему, возможно, всё это давно бы сошло на нет. Но сейчас у него нет причин переосмыслять — он играет с тем, что сам себе выдумал. Она подаётся чуть ближе, а голос становится почти шепчущим, плотным от смысла: — Он отдал тридцать тысяч инспектору. У него есть оружие, связи, ресурсы, и, главное время. Он не безумец с улицы. Полагаю, может позволить себе любую девушку, красивую, эффектную — и наверняка так и делает. И возможно, ему приелась эта глянцевая реальность. А ты, Белла, кажешься иначе устроенной, выбиваешься из привычного ряда его окружения, и это его цепляет. Я молчу, переваривая сказанное, конечно я думала об этом, но звучит настолько бредово, мы в кино или где такие отбитые берутся? Вопрос вылетает сам собой: — И что мешает ему сделать всё по-человечески? — Это скучно, Белла, — отвечает она, не моргнув. — Не-ин-те-ре-сно, понимаешь. Уложить тебя в постель ласками, свиданиями, разговорами — не думаю. С Марком ты была мила и открыта, а ему похоже не хочется того же, не тот, кто терпит отказ, не тот, кто умеет ждать. Его не интересуют обычные отношения. — А преследование, ощущение безнаказанности, нарушение личных границ — это адреналин он не хуже любого афродизиака, - натянуто продолжаю я уводя взгляд в сторону, краем зрения замечая как кивает Мишель соглашаясь с моими словами. Пьяный разум упрощает восприятие, стирает острые грани, и всё, что должно было бы пронзать — смазывается, теряет глубину. Но даже сквозь этот алкогольный туман не уходит одна простая мысль: быть чьим-то развлечением — тем более для озабоченного, самодовольного ублюдка — не просто унизительно, это противоестественно. — Он… — глотаю вязкий ком, с трудом выдавливая из себя, — он говорил, что «куклы должны развлекать», и что я тоже буду. Значит ли это, что в его понимании развлечение — это мучить? Превращать в объект? Играть в эту извращённую игру, где один получает удовольствие, а другой — лишь страдание? Разве это нормально? — Возможно, он и правда болен, — спокойно отвечает Мишель, не осуждая, но и не смягчая реальность, — возможно, его понимание нормы настолько искажено, что для него подобное — часть системы. То, что вписывается в рамки допустимого, а может быть — даже возбуждающего. Я откидываюсь на спинку кресла и прикрываю глаза, позволяя себе хотя бы на секунду ощутить бессилие. В груди пульсирует злость, усталость и безысходность, а в голове глухо гудит: я просто хочу, чтобы это всё закончилось. — Вот же… ублюдок. — голос звучит почти равнодушно, — я просто хочу, чтобы он исчез из моей жизни. Что мне делать? Как избавиться от него? Открываю глаза, провожу взглядом по залу и встречаюсь глазами с официантом. Киваю, не давая себе времени передумать. Он подходит, и я, не сбиваясь, заказываю ещё несколько шотов текилы и одновременно прошу счёт — на сегодня хватит, если пойти дальше, завтра мы просто не встанем вовремя, а экзамены всё ещё никто не отменял, мы банально не успеем закрыть пропуски. Алкоголь — плохой помощник, но сейчас он выглядит как единственное доступное средство заглушить хоть что-то. Я чувствую, как моя решимость стягивается в единый узел: если его фантазия строится на образе «правильной» — как разрушить это? — Если бы я знала, милая, — тихо говорит Мишель, и на её лице появляется выражение искренней жалости. Грусть от того, что она не может дать мне ответ. Некоторое время мы просто молчим, каждая проваливаясь в собственные мысли, которые, кажется, не имеют дна. И в этой тишине я снова задаю себе вопрос, который возвращается всё чаще. А если бы он узнал? Если бы узнал, что я уже была жертвой. Что кто-то до него уже отобрал у меня чувство безопасности, личные границы и покой. Что меня уже ломали. Что я уже прошла через чужое вторжение, от которого не остаётся ничего, кроме внутренней пустоты, залитой стыдом. Счёл бы он меня испорченной? Потерянной? Или наоборот — стало бы только интереснее? Стал бы добивать то, что уже надломлено? Звук входящего уведомления разрезает вязкую атмосферу и сразу перетягивает внимание на себя. Мы с Мишель синхронно поворачиваем головы в сторону телефона, и я, нахмурившись, протягиваю руку к экрану, уже заранее зная, кто именно стоит за этим сообщением. Ошибки быть не может — только один человек способен испортить настроение так быстро, точно, с изощрённой лёгкостью.

«Не много текилы?»

Я перечитываю, и в голосе слышится усталое раздражение: — Он спрашивает, не много ли мы выпили, Мишель… Ну вот откуда он вообще это знает? — тускло с соскальзывая в интонации разочарование. Злость отступила — нет в ней больше энергии, осталось только усталое, истощённое раздражение.

«Я надеялась, что порча сработает и ты больше не напишешь. Очень жаль.»

— Бэль, — протягивает Мишель, приподнимая бровь, — напиши ему, чтоб шёл к чёрту и хотя бы сегодня не портил вечер. Вдруг вселенная услышит и с ним что-то случится? — она откидывается на спинку, поправляя блузку, и в её голосе читается то же самое напряжение.

«Мне нравится платье, кукла. Как думаешь, что означает белый цвет?»

— Пишет, что ему нравится платье, — без выражения произношу я, не отрывая взгляда от экрана, — не думаю, что он где-то рядом. Но то, что видит — это очевидно, — мой взгляд встречается с настороженным взглядом Мишель, которая тут же начинает внимательно осматривать зал, высматривая хоть малейшую зацепку. Любую деталь. — Прекрати, он смотрит, да. Вероятнее всего, через камеры заведения. Он не идиот — прекрасно понимает, что появление на людях даст мне право кричать, а ему не нужна огласка. — Я говорю это с уверенностью, знаю его, не целиком, не по-настоящему, но достаточно хорошо, чтобы различать его методы. Экран телефона всё ещё светится перед глазами, и я начинаю печатать ответ.

«Саймон, не воспринимай это как акт капитуляции или выдуманный тобой образ некоей невинности.»

«Скажу проще: просто отъебись от меня. Вся та херня, которую ты себе нафантазировал, не имеет ко мне никакого отношения.»

Автозамена подчищает ошибки, потому что печатать в пьяном состоянии — задача, сравнимая с удержанием равновесия на ходулях посреди шторма. Пальцы промахиваются по буквам, но мне плевать, отправляю, не перечитывая, и откладываю телефон в сторону с тем презрением, которое он и его сообщения вызывают. Ответ, если он придёт, меня не интересует, возможно, это хмель, а возможно и бесстрашная отрешённость. Мишель смотрит на меня вопросительно, но я лишь отмахиваюсь — мол, неважно. — Я написала: «Саймон, отъебись». Думаю, в такой формулировке даже он поймёт, — говорю, протягиваясь к шоту текилы и поднося его к губам. Мишель одобрительно кивает, и повторяет мое действие, в её глазах горят искры. Ей явно по душе такой поворот. Вечер продолжается — шумно, хаотично, размыто, и заканчивается глубоко за полночь, в полном соответствии с самым клишированным сценарием: с тяжестью в голове, коленями на кафеле, тошнотой до дрожи и обещаниями, произнесёнными в унитаз — никогда больше не пить. Горечь во рту, горящее лицо, вялое тело и абсолютное бессилие. Когда я, наконец, добираюсь до кровати, с трудом переворачиваясь на бок, в голове вертится только одно — завтра будет хуже. Значительно хуже. Возможно, стоило заранее подумать об походе в аптеку, но даже эта мысль исчезает, как только я закрываю глаза. Он написал тогда, ещё до того, как мы напились в хлам. Я видела уведомление, но сознательно проигнорировала — на какое-то время он исчез из фокуса. Сейчас же, когда в голове вертолёты и я чувствую себя как солдат на войне после контузии, мне вдруг приходит в голову безумная мысль: а что если он всё ещё не спит? Что если я могу воспользоваться этой возможностью и, наконец, вылить всё накопленное — всю ярость, отвращение, обиду — в одну чёткую, болезненную тираду? И пусть читает. Я открываю сообщение. Буквы перед глазами плывут, но я вчитываюсь, заставляя себя, словно через мутное стекло:

«У белого есть и другие значения, например — доверие.»

«Такая злая, дразнишь меня? Тебе нравится, когда с тобой грубо?»

Что? Текст мутен и липок, словно болотная жижа, и меня едва не передёргивает. Он продолжает в том же духе, словно всё, что я говорю, лишь подстёгивает его. Он как будто живёт в своей извращённой, искажённой реальности, где нет границ, нет согласия и нормальности. Фу.

«Иди нахуй»

Гадкая улыбка озаряет лицо пока я набираю короткое сообщение — не утруждая себя выбором слов — и, не дожидаясь ответа, блокирую экран откладывая телефон в сторону. Переворачиваюсь на другой бок, выбирая ту позу, в которой хотя бы на мгновение можно забыть, что мир всё ещё вращается. Засыпаю почти мгновенно, проваливаясь в мутные, пьяные сновидения. Головная боль разламывает череп изнутри, будто кто-то сжимает виски в тисках, закручивая резьбу все туже, заставляя все тело работать в режиме аварийного восстановления. Порошок чего-то от похмелья засыпан прямо в рот, где и перемешался с глотком из бутылки. Никаких соблюдений инструкции по применению — просто желание, чтобы скорее отпустило, чтобы хотя бы на несколько минут перестало гудеть в голове и крошить сознание. По соседству за партой Эмми хмыкает, не скрывая усмешки, наблюдая за тем, как мы с Мишель выглядим не как студентки последнего курса, а как две пострадавшие от стихийного бедствия. Мишель сидит, опершись локтем о стол, пальцами нащупывая точки боли на висках и тщетно пытаясь на них надавить, в надежде изменить состояние. Это глупо. Абсолютно безответственно. Утро — будто чёрная комедия в замедленной съёмке: поспешные сборы, душ на бегу, вылетевшие из головы тетради, ключи. Ни о каком нормальном макияже и речи быть не могло — ни сил, ни желания превращать себя в приличного человека. Мысли слиплись, даже запах свежего кофе в аудитории казался издевательски тошнотворным. Прояснение наступает только к третьей паре. Сознание возвращается в тело медленно и нехотя, внутреннее равновесие хрупкое, но его хватает, чтобы открыть телефон и перечитать переписку с прошлой ночи. Чувство стыда накатывает моментально. Было две ошибки — одна в количестве алкоголя, вторая в сообщениях. Я разозлилась, выместила накопившуюся фрустрацию на нём, на том, кто точно не забудет ни одной обидной реплики. У него хорошая память, и, судя по опыту, патологическое желание мстить. Сообщение, пришедшее ещё утром, давит.

«Урок не усвоила, Изабелла. Повторим?»

Кажется, он даже не злится, просто решил, что моя дерзость требует корректировки. А я… Я обещала себе не допускать больше ошибок, не нарываться, не провоцировать. Протянуть оставшиеся недели, прячась в доме Мишель, и, конечно, не напиваться. Всё это я обещала. И всё это я нарушила. Пальцы дрожат, когда печатаю в ответ, стараясь не привлекать внимания к себе. Эмми и Мишель рядом, не хочу чтобы они знали, что прямо сейчас я общаюсь с ним. Текст звучит жалко, отдает унижением, но если это способ избежать повторения — пусть. Пусть даже если я себя презираю за это. Плевать на гордость, когда на кону безопасность.

«Не стоит. Я всё поняла, пожалуйста, не нужно»

Ответ приходит быстро, будто сидел и ждал, зная, что я прогнусь.

«Ты должна вернуться к себе.»

«Меня не остановит девочка, у которой ты сейчас прячешься. Она не поможет — знаешь ведь.»

И я действительно знаю. Сглатываю ком, и медленно поднимаю взгляд на Мишель. Она что-то внимательно читает, сосредоточена, поглощена учебным материалом, абсолютно не подозревая, что прямо сейчас кто-то заочно втягивает её в опасную игру. Меня прошибает озноб — не от страха за себя, а от паники за неё. Он не просто пишет, он манипулирует, не остается места сомнению — подчинение или последствия. Он не станет? Не посмеет? А если всё же? Со мной он ограничивался угрозами, физическим запугиванием, приходил в дом, дотрагивался, сжимал, но пока не переходил ту черту, за которой начинается необратимое. Хотя что значит «не переходил»? Он уже угрожал пистолетом. Уже пересек все допустимые границы. Разве это не было предупреждением? Разве Марк, которому он перерезал колёса, не получил ту самую версию последствий, к которой он теперь склоняет и меня? С Мишель всё иначе. Она не участник этой болезни. Она вне его больного воображения, вне образа «куклы», вне его правил и ролевой игры, которую он сам же придумал. Но разве безразличие к ней может стать для него препятствием? Его останавливало что-то раньше, но остановит ли это снова? Или, наоборот, именно чужая невиновность будет для него дополнительным фактором — доказать, что может всё, если захочет?

«Вернуться для чего?»

«Потому что я хочу тебя видеть.»

Утверждение, за которым стоит всё, что мне уже знакомо: вторжение в личное пространство, страх, прикосновения, которых не хочешь. Я помню, как это ощущается — быть в квартире с ним, один на один, чувствовать себя безоружной и беспомощной. И я знаю, что не позволю себе сделать этот шаг добровольно. Но не меньше я знаю и другое — если он придёт сюда, если рискнет появиться в этой квартире, где я не одна, где есть Мишель, где есть защита хотя бы в виде чужих глаз и присутствия — это может обернуться для неё опасностью. Вспышкой ярости, непредсказуемым действием, желанием доказать свою правоту через силу. И если он причинит ей боль… я не смогу с этим жить. Я не прощу себе. И он, кажется, тоже это понимает. Внутри идёт тяжёлая борьба: рискнуть собой или рискнуть ею? Вернуться в ад ради иллюзии, что могу его контролировать, или остаться, прячась и надеясь, что он не решится на прямой удар?

«Нет, я не хочу тебя видеть.»

Пишу эти слова, и сердце стучит так, будто каждый удар приближает момент расплаты. Я должна предупредить Мишель. Обязательно. Пусть даже ничего не изменится, пусть максимум, на что он решится — поцарапает её машину или оставит на капоте неприятную «визитку» — страховка всё покроет. Но сама мысль о том, что он способен так мелко мстить, доказывает многое. Он не просто навязчивый, он бесконтрольный, и это делает его по-настоящему опасным.

«Я не спрашиваю о твоих желаниях, кукла. Ты возвращаешься или несёшь ответственность за последствия.»

Ответственность? За что? За отказ? За дерзость? За то, что не оправдала его фантазии? Я не знаю, что он имеет в виду, но точно знаю: я не готова. Ни физически, ни морально, ни как женщина, ни как человек — ни к чему, что он может мне предложить или потребовать. Он не хочет слышать «нет», он вообще не слышит ничего, кроме собственного желания. Это приговор. Всё тело сжато, словно пытается удержать ту тревогу, что поднимается волной от желудка к горлу. После вчерашнего состояния — после спиртного, гнева, слабости, брошенных слов — сегодня я как будто оказалась на дне. Никакой злости не осталось, её вытеснила апатия, серотониновая яма затягивает с головой, в ней нет спасения, только чувство жалости к себе, тревога, и острая, горькая ненависть за собственную глупость. — Мишель… — тихо зову, почти шепотом, стараясь не привлекать лишнего внимания, — прочти, пожалуйста. Молча, без лишних вопросов, она берёт из моих рук телефон. Я наблюдаю за её лицом, за тем, как она сосредоточенно вчитывается в строчки, как её брови постепенно стягиваются к переносице, а губы сжимаются в узкую, напряжённую линию. Она дочитывает, возвращает мне телефон и склоняется ближе. — Он манипулирует тобой, пугает, не поддавайся. Он слаб, если ты не играешь по его правилам, — голос ровный и спокойный, но в нем чувствуется раздражение, гнев за меня. Она блокирует экран и мягко отодвигает телефон в сторону. — Не ведись. Он не посмеет. Это всё пустые угрозы. И я хочу ей верить. Очень. Я повторяю про себя её слова как мантру, но разум, испорченный опытом общения с ним, отказывается принимать эти доводы как истину. Там, где она видит запугивание, я вижу подготовку. Там, где она уверена в блефе, я вижу реальную опасность. Он уже приходил, уже давал понять, что может всё, что для него нет границ. И сколько бы я ни старалась убедить себя, что он не пойдёт дальше — внутри всё равно живёт ужас: а что если именно сегодня он решит перейти ту черту? День проходит как в тумане. Все звуки приглушены, слова преподавателей сливаются в бессмысленный шум, даже свет кажется другим — каким-то болезненно белым. Мишель, уверенная и собранная, старается развеять мои страхи, шутит, подкидывает идеи для отвлечения, но это всё — как попытка вытащить тонущего за волосы. Она говорит, что он не придёт, что у него нет мотива, что он не настолько безумен. Я киваю, соглашаюсь, улыбаюсь, потому что иначе — придётся признать, что боюсь по-настоящему. Ближе к вечеру страх становится физическим. Он обволакивает грудную клетку, мешает дышать, заставляет тело быть в постоянной готовности. Я даже на минуту поддаюсь этому ощущению и думаю: может, лучше вернуться к себе, чтобы хоть как-то его остановить. Не потому что хочу, а потому что не вынесу, если он причинит вред кому-то другому. — Господи, Бэль, успокойся уже, — ворчит Мишель, забираясь под одеяло и натягивая его до подбородка. Мы договорились лечь спать вместе — она настояла, потому что видела, в каком я состоянии, и не хотела оставлять одну. — Я боюсь, — выдыхаю почти неслышно, глядя в потолок. — Он неадекватный. У него есть оружие. Ты понимаешь, Мишель? Молчание, а затем тихий вздох. — Понимаю, — приглушенно, будто признаётся в том, что боялась вслух это принять. — Если бы ты оказалась на моем месте… если бы это случилось с тобой, как бы ты поступила? Я переворачиваюсь к ней, задавая вопрос, ловлю её взгляд в полумраке комнаты. Мне действительно важно это знать. Я исчерпала все силы, аргументы и весь внутренний ресурс, остаётся только чужой совет, мнение, которое сейчас может стать для меня единственным ориентиром. — Не знаю, — выдыхает Мишель и медленно разворачивается ко мне, её глаза полны сочувствия. Она протягивает руку и касается моего плеча, кончиками пальцев мягко поглаживая кожу, — жест едва ощутимый, но для меня в этот момент он словно спасение. После долгих часов тревоги и напряжения любое прикосновение кажется чересчур ярким, откликается в теле остро, до щемоты под грудиной. Стоит кому-то проявить участие, и все внутренние стены начинают крошиться, стоит немного надавить — и я просто разрыдаюсь, не в силах держать в себе накопленную тяжесть. — Но давай подумаем вместе, ладно? Просто спокойно, по пунктам, — продолжает она мягким, убаюкивающим голосом, и я, сделав усилие, сдерживая дрожащий вдох, лишь молча киваю. Шмыгаю носом и внимательно смотрю на неё, прислушиваясь, сейчас мне просто необходимо, чтобы кто-то выровнял мысли, вернул почву под ногами. — Он тебя запугал, — говорит она спокойно, констатируя очевидное. — И запугал не на шутку. Сегодня ты совсем другая, и я это вижу, не такая, как всегда, и я это понимаю, Бэль, ты имеешь на это право. Я вновь киваю, не пытаясь спорить. После той ночи, после всего, что произошло — моего внутреннего слома, его рук, стального взгляда и пистолета в руках, — я действительно не могу реагировать иначе. — Но послушай, — продолжает она, — мы с тобой в безопасности. Мы в квартире, которую ты хорошо знаешь. Дверь закрыта. Мы вдвоём. Даже если он вдруг появится, если каким-то образом проникнет сюда, что тогда? Нас двое, Изабелла, это уже не ты одна. Это борьба, крики, соседи, которые точно услышат. Это вызов полиции. Её голос низкий, ровный, почти гипнотизирующий, каждое слово ложится в сознание, как попытка выстроить внутри хоть какой-то порядок. Но всё внутри меня по-прежнему отказывается принимать эту логику. Я хочу верить, но страх всё ещё сжимает грудь стальными кольцами. — Он не сможет сделать всё так, как делал раньше, когда ты была одна. Он не убийца, он не псих с улицы, он человек, которому важно чувствовать контроль. Он не собирается рисковать всем ради того, чтобы сломать тебя. Он не настолько безумен. — Мишель, а если… — начинаю было, но она тут же перебивает, строго, но без капли злости: — Изабелла, остановись. — Её пальцы чуть крепче сжимают моё плечо, возвращая внимание сюда, в комнату, в реальность. — Хватит. Ничего не произойдёт. Я здесь, с с тобой. Попробуй просто закрыть глаза. Позволь себе поверить, что всё будет хорошо, потому что так и будет. Я смотрю на неё, на эту уверенность, почти осязаемую, и чувствую, как слёзы подступают вновь, но не прорываются — остаются внутри, тяжёлым комом. Я тянусь, убираю её руку со своего плеча, но не отпускаю, а переплетаю пальцы с её, сжимаю крепко, как будто пытаюсь впитать часть её уверенности и спокойствия. — Хорошо, — выдыхаю я, еле слышно. Заставляю себя глубоко вдохнуть, медленно, поэтапно, как учат на сессиях по саморегуляции. Нужно просто закрыть глаза. Не думать. Не строить сценарии. Мишель права: я запугана до такой степени, что уже не могу ясно мыслить. Он вогнал меня в это состояние, методично лишая контроля, обнуляя мою волю. Я стала отражением его воли, его слов, которые он засовывает мне в рот, а я глотаю, даже не сопротивляясь. Я не одна. Я в безопасности. И если не позволю себе уснуть — сойду с ума. Закрываю глаза и тихо, мысленно, почти молитвенно повторяю: всё будет хорошо. Хорошо.

***

— Белла… — голос Мишель доносится будто сквозь вату, приглушённый, неясный, словно издалека. Тёплая ладонь касается моей спины, лёгкое прикосновение вырывает из сна, который наконец, с таким трудом, разлился по телу, принес долгожданное забвение, и покидать это состояние совершенно не хочется. Я ворочаюсь, медленно переворачиваюсь на бок, и в ту же секунду моё тело замирает, а внутренности сжимаются в судороге ужаса стоит открыть глаза.

Он здесь. Он. Здесь.

Стоит прямо перед кроватью, наклонившись над Мишель, и реальность вдруг обретает рваную, леденящую плоть кошмара. Сознание отказывается принимать происходящее, я мотаю головой только бы не верить в очевидное. Паника захлёстывает, волна за волной, не оставляя ни трезвости мысли, ни контроля над телом. Я ищу глазами подругу — её рука тянется ко мне, беспомощно, как у тонущего, но она не может подняться. Словно сила покинула её, и я наблюдаю, как эта рука медленно, страшно медленно, опускается, теряя хватку с реальностью. Тело сковывает ужас. Я не могу закричать, горло сдавлено, что-то перекрывает дыхание, лишает способности издать хоть звук. Губы открываются, но нет ни крика, ни стона — лишь безмолвный глоток воздуха. Я просто смотрю, не в силах даже пошевелиться, как её лицо заливает полумрак, как всё, что ещё минуту назад было живым, превращается в неподвижное, безжизненное тело рядом. Руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони, острая боль острая пронзает сквозь оцепенение, и я хватаюсь за неё, за это жгучее ощущение, как за последнюю возможность вернуть себя в тело. Срываюсь с места, врываюсь в реальность, бросаюсь к Мишель, поднимаясь на колени, хватаю за плечи. — Мишель! — голос дрожит, срывается на истерику, я вцепляюсь в неё судорожно, захлёбываясь страхом. — Мишель, проснись! Слышишь? Пожалуйста! Мне всё равно, что он здесь, всё, что есть сейчас — это её закрытые глаза, её неподвижность, и ужас от того, что я не могу понять: дышит ли она. Я не могу этого определить, не могу видеть за собственной паникой, не могу услышать ничего, кроме бешеного, рвущегося из груди сердца. Пальцы судорожно ищут пульс на шее — дрожат так, что не чувствуют ничего. Всё вибрирует. — Кетамин, — раздаётся спокойный, холодный голос. Его голос. И только тогда я понимаю, что всё это происходит наяву, что я не сплю, не брежу. Это реальность. Не реагирую, не могу поверить, не могу остановиться. — Она в отключке. На час, может меньше. Я не слышу его, точнее — слышу, но не воспринимаю. Эти слова не успокаивают, они ничего не объясняют. Он здесь, она — без сознания, я одна. Это всё, что нужно знать. — Мишель, проснись, прошу тебя, — шепчу, теряя голос, прижимая ладонь к её щеке. — Мишель, очнись... Паника давит изнутри, мне кажется, я не выдержу, не справлюсь. Внутри клокочет всё — страх, бессилие, боль, дикая ярость. — Что ты сделал?! — голос рвётся из груди, я не смотрю на него, просто кричу, вцепившись в её тело, которое всё ещё тёплое, но не подаёт признаков жизни. — Мишель! Мишель, пожалуйста! Слёзы текут по щекам, а я не в силах остановиться. В этот момент я бы отдала всё, чтобы вернуться назад — чтобы это не случилось, чтобы она проснулась, чтобы он исчез. Чтобы весь этот ад оказался кошмаром. Слабое, неяркое свечение ночника, установленного на прикроватной тумбе, вспыхивает внезапно, разрезая темноту, и на мгновение режет глаза нестерпимой болью — я невольно зажмуриваюсь, ощущая, как остро реагируют зрачки, не готовые к свету. Но следующая секунда забирает всю чувствительность, и я распахиваю глаза — широко, болезненно — чтобы увидеть только одно: лицо Мишель. Бледное, неестественно спокойное, отрешённое от мира, в котором всё ещё продолжается эта пугающая реальность. Крепкая мужская рука резко перехватывает мои запястья, отрывает их от её тела и прижимает к груди, удерживая, ограничивая движение. Я дёргаюсь, инстинктивно пытаясь вырваться, вывернуться, сбросить с себя его хватку, но всё напрасно — вторая рука уже цепляется за волосы у самого основания черепа, болезненно сжимая и фиксируя, лишая возможности отклониться. Я вынуждена склониться над её телом, будто в поклоне перед собственной беспомощностью, как перед алтарём страха. — Закрой рот и слушай, — его голос звучит глухо, но с железной твердостью, не оставляя ни грамма простора для сопротивления. — Я вколол ей кетамин. Она жива, просто спит, Белла. Смотри. Он чуть наклоняет мою голову в сторону её груди, и взгляд сам ложится на ткань светлой пижамной рубашки. Под ней — еле заметное, но существующее движение: грудная клетка ритмично поднимается и опускается, впуская в себя воздух и освобождаясь от него. Она дышит. — Вдох, — продолжает он всё тем же ровным тоном, и я, словно под гипнозом, делаю вдох вместе с ней, стараясь заглушить собственное внутреннее дрожание, вцепившись в этот момент. Грудь Мишель вновь плавно поднимается и я ощущаю, как напряжение внутри немного отпускает — даёт сделать хотя бы один осознанный вдох. — Выдох, — его хриплый голос будто протискивается в каждый закоулок моего сознания, и я, подчиняясь, выдыхаю вместе с её телом, как будто этот ритуал может гарантировать, что всё действительно обойдётся. — Всё под контролем. Эти слова ударяют как пощечина. Всё под контролем? Чей контроль он имеет в виду? Его? Наш? Или иллюзию, в которую он сам поверил? Слёзы подступают к глазам, стекают по щекам, но я даже не замечаю этого сразу — лишь ощущаю горячее покалывание и едва слышный внутренний голос, почти шёпотом кричащий, что никакого контроля здесь никогда не было. Это хаос, замаскированный под систему. Это насилие, завернутое в спокойствия. Это жестокость, прикрытая оправданием. Тёмные пряди моих волос скользят по лицу Мишель, касаются её щёк, и я отшатываюсь назад, не позволяя ни одному волоску от себя коснуться её, как будто это может сделать хуже. Он отпускает мои запястья и волосы, его руки исчезают с моего тела, позволяя опереться на ладони, и я остаюсь на коленях, молча глядя на последствия собственной глупости и слепой веры в то, что это не повторится.

Вот она — цена нашей самоуверенности.

Ты возвращаешься или несёшь ответственность за последствия.

Нет, это не самоуверенность, не легкомысленная бравада и не слепая дерзость, за которую теперь приходится платить. Это результат — итог выбора. Моего решения. Он не скрывал намерений, не прятал свои угрозы под обманчивой вуалью — напротив, предупреждал, давал время подумать, отступить, выбрать иное. Он всегда говорит прямо. И каждый раз, когда я решаю не подчиняться, настигает расплата. Но прежде эта боль доставалась только мне и только мне приходилось её переносить. Сейчас же… она досталась Мишель. Мишель. Человек, не имевший к нему никакого отношения. Чистая, открытая, весёлая, совершенно непричастная к моим ошибкам. Не виноватая ни в чём. Она просто была рядом, когда мне нужно было быть не одной. И я, по своей наивности, по той самой уверенности в безопасности чужих стен, позволила себе расслабиться. Позволила поверить, что есть угол, в который он не заглянет. Что есть граница, которую он не пересечёт. Позволила — и ошиблась. Горечь в горле нарастает с удушающей скоростью, всхлипы становятся всё громче, срываются с губ, вырываются наружу, я рыдаю — не из слабости или страха, а вины. Глубокой, разъедающей вины.

Жалкая.

Жалкая, потому что не смогла избавиться от него. Жалкая, потому что не сумела защитить себя, а теперь — не уберегла и того, кто мне дорог. Жалкая, потому что каждый раз, когда нужно было кричать, звать на помощь, бороться — я сидела и плакала. Беспомощная. Слишком слабая, чтобы нести «ответственность» за последствия собственных решений, доверчивости, глупой веры в безопасность. — Она… — голос срывается, звучит хрипло, почти неразборчиво, как у человека, едва способного говорить. — Она проснётся? Ответ раздаётся позади, его голос — всё тот же. Спокойный, даже будничный. Как будто это не он только что ввёл препарат. Как будто это не он сейчас наблюдает за разворачивающейся катастрофой. — Проснётся. Я не знаю, когда он оказался позади, не услышала шагов, не почувствовала движения. Его присутствие не давит так, как прежде, но страх остался, только теперь он не о нём. Страх за неё — за Мишель, лежащую под одеялом без движения. За её дыхание, сердцебиение, возможность, что она может не очнуться. Я не могу допустить и мысли о том, что она может… исчезнуть. Слёзы текут вниз по щекам, попадают на простыню, на её руку. Что, если он врёт? Что, если она не проснётся? Или очнётся, но не станет прежней? Что, если я забрала у неё спокойствие, здоровье, нормальную жизнь, просто потому что вовремя не ушла сама? — Кетамином людей вводят в сон, — говорит он чуть тише. — Потом добавляют другие препараты для глубокого наркоза. Я слышу. Слышу каждое слово и не знаю, стоит ли верить. Он ведь всегда говорил правду, никогда не лгал, в его словах никогда не было обещаний, за которыми пряталась ложь. Только факты, суть, без прикрас. Потому я и верю, даже если не хочу и сейчас — его слова звучат так же, как и всегда: не в виде утешения, не с целью успокоить. Он просто констатирует. Это его стиль — говорить, что будет, и смотреть, как ты с этим справляешься.

А я не справляюсь.

— Это потому что я не вернулась? — голос звучит глухо, приглушённо, будто с трудом преодолевает ту плотную пелену ужаса, что окутывает сознание. Я не отвожу взгляда от лица Мишель, её бледной кожи, чуть приоткрытых губ, рыжих, растрёпанных коротких волос. Тянусь рукой, чтобы поправить пряди, сдвинуть в сторону и открыть лицо, ничего не должно ей мешать. — Начинаешь думать только по факту, да? Его голос не несёт ни укора, ни злобы — простое замечание, выброшенное в воздух. И от того оно звучит в разы болезненнее. Да, думаю только сейчас, когда уже поздно. Резко вздрагиваю, когда его ладонь опускается на макушку. Движение не грубое, скорее осторожное, будто он пытается успокоить? Прикосновение скользит по волосам, прерывается и возвращается снова. — Вытри сопли и поднимайся. Эти слова звучат уже в его настоящем тоне, том самом холодном, отрезающем, с примесью раздражённого нетерпения. Не время слезам. Всё, что должно было быть сделано — сделано. Глупо было надеяться, что визит ограничится только Мишель, усыпление подруги — всего лишь устранение помехи. Он пришёл не к ней, он пришёл за мной и я знаю, что любое неповиновение теперь будет стоить слишком дорого. Не мне — ей. Отстраняюсь от кровати, отползая к краю, опускаю ноги на холодный пол, пытаясь заставить себя встать, несмотря на дрожь, охватившую всё тело. Каждое движение даётся с усилием, как будто сопротивляюсь сама себе. Я не хочу идти, но и не могу остаться — он ждёт. Перед тем как повернутся, бросаю последний взгляд на Мишель. Она всё так же лежит, грудь ритмично поднимается и опускается, лицо спокойно, без следов боли или ужаса. Она просто спит. Спит. Я разворачиваюсь к нему, становлюсь напротив, впервые позволяя себе разглядеть его в свете. Привыкла видеть его в темноте — силуэт, очертания, голос, но теперь есть свет, пусть и тусклый, рассеянный, но достаточно отчётливый, чтобы разглядеть то, что прежде было скрыто. Взгляд скользит снизу вверх, и каждая деталь впечатывается в память. Одежда — тёмная, плотная, не броская. Без логотипов, символов, признаков брендов. Кожа на руках — светлая, я не ошиблась в тот раз, тогда, в темноте, я видела оттенок, и сейчас подтверждаю — это не обман зрения. Телосложение крепкое, мощное, слишком плотное для сопротивления. Если даже осмелюсь ударить, он не отшатнётся, его тело — нечто, что не поддаётся слабому сопротивлению. А значит, не будет и второго шанса. Поднимаю глаза выше. Его лицо по-прежнему скрыто — балаклава, та самая, с прорезом для глаз, всё так же плотно облегает голову, скрывая почти всё. Но теперь я вижу больше. Брови. Светлые, русые или каштановые. Совсем не те, что я рисовала в воображении, он не брюнет. Глаза встречаются с моими. Карие. И вовсе не черные как смола, как казалось раньше. Нет той беспросветной черноты, которой я пугала себя в мыслях. Но в этих глазах есть другое — сталь. Насмешка. Холодное превосходство. Он знает, что победил и поэтому не торопится, смотрит, как я разглядываю его, позволяя это. — Будет ещё время насмотреться. Вперёд, — спокойно, даже лениво, лёгкий кивок головы в сторону двери, только направление движения — вперёд. Делаю вдох и на несколько секунд замираю, прижимаю обе ладони к груди, будто пытаясь сдержать сердце, которое с каждой секундой бьётся всё стремительнее. Шаг за шагом направляюсь в сторону выхода из спальни. Пальцы тянутся к выключателю по привычке — хочется света, рассеять этот полумрак, но движение обрывается, едва успевает начаться. Чужая рука перехватывает мою — без резкости, но однозначно. — Я сказал — вперёд. Его ладонь едва касается моей спины, направляя, подталкивая, и я послушно иду, не позволяя себе оборачиваться. Чувствую его шаги позади, даже не шаги — присутствие, плотное, нависающее, вытесняющее воздух. Между нами сохраняется расстояние, но даже оно кажется иллюзией. Я встаю в центре гостиной, ближе к выходу, как будто этим жестом можно дать себе шанс. Не попытку спастись — её не будет — но готовность. Позиция тела, угол, отступление — всё просчитывается автоматически, мозг отчаянно перебирает схемы выживания. Это то, что делает каждый из нас бессознательно: перебегая улицу в последний момент, принимая решения, будто бы импульсивные, но нет — подсознание просчитывает, высчитывает, оценивает риски. И сейчас оно твердит: не вырвешься. Разворачиваюсь и вижу, как мужчина занимает место на диване — вальяжно, как человек, чувствующий себя здесь хозяином. Позади него из приоткрытой двери пробивается тусклый жёлтый свет, мягко размывая очертания, превращая его фигуру в очерченный ореолом силуэт. Он не скрывает своего взгляда, напротив — будто упивается тем, как я стою, почти прижавшись к стене. Его голова склоняется чуть вбок, будто он размышляет, оценивает, а затем — голос, в котором звучит всё: укор, насмешка и разочарование. — Зачем ты меня постоянно провоцируешь? На миг всё замирает, мышцы словно отказываются подчиняться, мысли глохнут. Я провоцирую? Он действительно считает, что в происходящем виновата я? Что моё желание быть в безопасности, спрятаться, исчезнуть, вырваться — это провокация? И я не могу ответить, всё, что могу выдавить из себя, кажется бессмысленным, он все равно не поймет Или поймёт но ему плевать. Язык словно прилипает к нёбу, горло стягивает изнутри, дыхание рвётся, и всё, что остаётся — смотреть в его холодные глаза. — Я жду. — Зачем ты это делаешь? — голос выходит тише, чем я рассчитывала, но звучит достаточно отчетливо, чтобы он услышал. Мне удается задать вопрос, хотя язык кажется ватным. Внутри всё ноет от предчувствия, от бессилия, от глухого, почти осязаемого страха. В ответ — пустой звук — короткая, глухая усмешка без настоящего веселья. — Если я скажу, что ты мне нравишься, поверишь? И я действительно верю. Это не лесть, не попытка обмануть или сбить с толку. В его действиях, в каждом жёстком, пугающем шаге — всегда чувствовалось одержимость. Нравлюсь ли я ему? Вероятно. Он говорил об этом, пусть и иными словами. Говорил, что в моем поведении, в том, как я держусь, как говорю, как отстраняюсь — есть то, что его цепляет. И это что-то не про внешность или голос. Возможно, это болезненная проекция матери, возможно, результат травмы в прошлых отношениях. Возможно, извращённая попытка вернуть себе контроль над собственной жизнью — через разрушение чужой. Я киваю, почти незаметно, но достаточно, чтобы он понял — я слышу и я верю. — Почему не вернулась? — вопрос звучит спокойно, в голосе нет давления, только искреннее, как ни странно, любопытство. Будто он действительно не понимает очевидного. Не осознаёт, насколько пугает. Насколько ужасна сама его суть, с самого момента, как он появился в моей жизни. — Мне страшно, — произношу просто, говорю правду, без завуалированных фраз. — Я не трону тебя, — следует ответ произнесённая будничным тоном. Он скрещивает руки на груди, глаза не отводит. — Мы просто поговорим. — Я не верю тебе, — шепчу, качая головой. — Не могу. Он ничего не отвечает, не настаивает. Молчание между нами тянется, пока мы смотрим друг на друга, вернее он на меня, а я на силуэт своего кошмара. С одной стороны — он не сделал ничего из того, что давно мог бы сделать, будь это его целью. Но с другой — всё его присутствие, каждый взгляд, каждое слово давит изнутри, будто я существую на таймере. Не если, а когда. — Подойди. Две секунды. Пять. Десять. Переминаюсь с ноги на ногу, надеюсь, что промедление — это способ выиграть время, обмануть пространство, избежать действия. Не помогает. Сердце стучит так громко, что его биение кажется отдельным звуком, эхом отдается в груди и висках. Но я подхожу. Медленно и осторожно, каждый шаг отдаётся болью в ступнях, будто я иду босиком по битому стеклу. Тело на взводе, внутри всё протестует, хочет развернуться и бежать, рвать пространство между нами, выбраться наружу, к свету, к воздуху.

Выбора нет.

Оказавшись на расстоянии вытянутой руки, ладонью хлопает по бедру, в безмолвно-призывном движении, предлагая — нет, приказывая — сесть к нему на колени. Внутри всё сжимается спазмом. Нет. Нет, я не сделаю этого. Не хочу, не могу, не позволю. Тело отказывается подчиняться, я не двигаюсь ни на сантиметр. — Не надо, — произношу едва размыкая губы, стою, не двигаясь, с замиранием сердца вглядываюсь в его лицо, стараясь угадать, дойдут ли мои слова до сознания или, как и прежде, будут стерты равнодушием. Он не отвечает сразу — только коротко хмыкает и тяжело подаётся вперёд. Его рука тянется к моей ноге, касается голени, и я резко отшатываюсь назад, но этого недостаточно. Пальцы, сильные и цепкие, перехватывают моё запястье и удерживают на месте, не позволяя уйти. Он не торопится, с пугающим хладнокровием, поднимает ладонь вверх — по ноге, выше колена, к бедру, и останавливается у самой кромки короткого пеньюара, испытывая терпение. От прикосновений по телу прокатывается волна отвращения, кожа покрывается мурашками, не от возбуждения, нет — от липкого, навязчивого страха, от сознания, что я не могу ничего изменить. Слёзы снова подступают к глазам, и мне приходится сдерживаться, чтобы не разрыдаться в голос. Всё это — унизительно, грязно, невыносимо. Он резко тянет на себя, и я падаю — прямо в его объятия, оказываюсь на колене, лицом к лицу, ладони упираются в его грудь, но он не двигается. Ему не нужно использовать силу — он знает, насколько я слаба по сравнению с ним. Я пытаюсь сопротивляться, но он словно не замечает этого. — Прекрати брыкаться. Ты же знаешь — могу и силой, — голос холоден, в нём усталое раздражение, будто моё сопротивление — каприз ребёнка, который он готов пресечь в любой момент. Я вырываюсь, скольжу вниз с его бедра и отступаю на диван, стараясь отползти как можно дальше, но он тут же подаётся вперёд, заполняет собой пространство, настигает, нависает надо мной. Его рука ловит запястья, поднимает их вверх и прижимает над головой, одной ладонью — так легко, будто я ничего не вешу, будто вся моя борьба не стоит и секунды его времени. — Я сказал, что не трону тебя, — выдыхает он прямо в лицо, тяжело и горячо, — но если ты продолжишь, выебу прямо здесь. Мир сжимается до одной точки, в этих словах нет угрозы как таковой — в них есть решение. Угроза не в тоне, а в равнодушии, с которым она произнесена. Он не пытается напугать — он просто сообщает, как будет. — Пожалуйста, нет, — голос дрожит, искажённый страхом и сдавленными всхлипами. Я замолкаю, перестаю сопротивляться, позволяю телу обмякнуть в жесте безысходного подчинения, и смотрю на него глазами, полными надежды, в которых застыла прозрачная влага. Стоит мне хоть на мгновение притихнуть, как его колено оказывается между моих сомкнутых ног, грубо надавливая и раздвигая бедра в стороны. Я вздрагиваю, вновь пытаясь вырваться, но его рука сжимает мои запястья, лишая возможности сопротивляться. Мужчина удобно устраивается прижимаясь тазом и впечатывая в мягкую обивку, словно занимает принадлежащее ему место, и я чувствую его возбуждение, твердое, горячее, различимое даже сквозь ткань. — А теперь поговорим, — его голос становится жёстким, с холодной отчётливостью. Он наклоняется ближе, и в его взгляде нет ни тени сочувствия, ни следа колебаний, только ледяная решимость. — Если не хочешь меня расстраивать, ты сначала размышляешь, а потом пишешь всякую хуйню. Если не хочешь меня злить — думаешь головой и только потом делаешь. Поняла? Я киваю, быстро, несколько раз подряд. Он никогда раньше не говорил со мной таким тоном. Он запугивал, приближался, касался, заставлял чувствовать своё присутствие… но никогда не был столь остро резок в словах. И эта холодная прямолинейность пугает больше всего, потому что в ней нет желания — только власть и её демонстрация. Вторая рука скользит по бедру, пальцы уверенно сжимаются в опасной близости от нижнего белья, и я инстинктивно зажмуриваюсь, стараясь сбросить с себя происходящее, но всё, что удаётся — это новые слёзы, прокатившиеся по щекам. Я отворачиваюсь, но голос перехватывает меня тут же: — Глаза. Смотри на меня пока я с тобой разговариваю. Приказ звучит твёрдо, и я подчиняюсь, заставляю себя смотреть, удерживать взгляд, встречать его карие глаза, тёмные, как омут, в который меня затягивает каждый раз, когда я делаю шаг назад. Внутри — только бесконечная глубина, в которой не видно дна. — Завтра ты возвращаешься к себе, — уже более ровно. Он убирает руку от промежности, проводит ею вверх по изгибам и захватывает грудь сквозь тонкую ткань. Сжимает с силой, так, что я не сдерживаюсь — из груди вырывается болезненный стон. — Ведёшь себя как хорошая девочка. Посещаешь свои занятия, не прячешься, не убегаешь. Никто больше не вмешается. Поняла? Мужская ладонь скользит вверх, обхватывает шею, и в следующую секунду кислород прекращает поступать в лёгкие, зрачки расширяются в поиске спасения, а паника прорывается в каждой клетке. Я не могу вдохнуть открываю рот и пытаюсь глотать воздух, но тщетно. Несколько секунд — и он отпускает, позволяя жадно вдыхать, с ужасом смотря в усмехающийся глаза. Он только что придушил меня, он сделал это. Поднимает ладонь выше, и его пальцы касаются губ, проводит по ним очерчивая верхнюю, а затем нижнюю. — Рот шире. Вздрагиваю, не выполняя его указание, это унижение, тотальное унижение. Пальцы настойчиво сжимают челюсть, надавливая на щёки и губы размыкаются сами собой. — Оближи. И только попробуй укусить. Я не двигаюсь, в груди все замирает, дыхание застревает где-то между попыткой вдохнуть и невозможностью сделать это. Пальцы скользят по губам и погружаются внутрь, давят на язык собирая слюну. Борюсь с желанием сомкнуть челюсть и откусить эти пальцы к чертям, но для него это не смертельно, для меня — да. Мужчина склоняется ближе, мощное тело плотное нависает надо мной и я чувствую как напрягаются мышцы под тканью водолазки, лицо оказывается у самой шеи, а чужое дыхание обжигает кожу. — Ну же, девочка, — горячий шепот посылает волну мурашек под ухом и я закрываю глаза понимая чего он хочет. Пальцы все так же давят на язык и немного отступают давая мне пространство, борюсь с отвращением и всё же провожу дрожащим языком по коже обильно смачивая их слюной. Он удовлетворенно выдыхает «умница» и тут же убирает руку позволяя закрыть рот и плотно сомкнуть губы. Вздрагиваю всем телом, когда этой же ладонью он цепляет край трусиков уводя их в сторону и открывая доступ. — Нет! — Отчаянный вскрикиваю на грани срыва. Он не отступает, чувствую, как его зубы впиваются в шею сквозь плотную ткань балаклавы, оставляя резкий укус. Предупреждение — территория обозначена, сопротивление неуместно. — Закрой рот, не дразни, — шипит он прямо в ухо, и это звучит как приговор. Его влажные пальцы медленно скользят по складкам и я зажмуриваю глаза. Этого не может быть, нет. Нет, нет, нет. Но он разбивает любые фантазии, двигается вниз, по входу во влагалище, надавливая но не проникая внутрь, вырывает из меня жалостный всхлип. Касается там, где кожа чувствительнее всего, и каждое движение вызывает дрожь, не от желания — от ужаса, бессилия, от той извращённой формы близости, которую он навязывает без слов. Я резко откидываю голову, позволяя слезам стекать по вискам, спутываясь в волосах, выжигая на коже солёные дорожки. Тело дергается в бессильной попытке вырваться, сомкнуть ноги, но его хватка не ослабевает. Я чувствую, как границы стираются, превращаясь в тонкую плёнку между телом и разумом, между страхом и парализующим принятием. — Кукла, хочу тебя так, что яйца сводит, — голос мужчины срывается на хрип, тяжелый, низкий, пропитанный жаждой, в которой нет ни грамма сомнения. Пальцы вновь движутся вверх, приходясь по клитору, я вздрагиваю и это именно то что он хотел, судя по усмешке у моего уха. Надавливает настойчивее, делая медленные кругообразные движения, и это больше чем я способна выдержать, всё внутри откликается вопреки желанию, инстинктивно — тело ищет спасения, а вместе с ним предательски срабатывают нервы. Я резко дергаюсь, извиваюсь, но отойти невозможно — рука уверено держит запястья, крепкое тело прижимает к дивану, на бедра давит его таз, так что, я ощущаю горячий член, упирающийся в кожу. Даже сквозь ткань штанов, удерживающую его, я могу ощутить его размер и твердость. Трение становится невыносимым, неприятно-неоднозначным. Где-то внутри закручивается клубок стыда, тревоги и подступающего возбуждения — неосознанного, насильственного и грязного. Мозг отчаянно кричит: «нет», а тело, ведомое тем, что сильнее страха, выдает дрожь и горячую волну под кожей. Это просто невозможно испытывать нечто подобное сейчас, но ощущение знакомое. Я прикусываю губу до боли, до онемения, лишь бы не издать ни звука, не показать слабость, не дать ему ничего, кроме ярости и несогласия. Как только он отпускает мои запястья, я, не думая, рву пространство между нами руками — одна вжимается в его плечо, вторая цепляется за предплечье руки, что продолжает уверенные движения пальцами по клитору. Цепляюсь с немой мольбой и отчаянием в попытке оттолкнуть, сдвинуть его с место. Но это всё напрасно. Он остаётся недвижим, как скала, даже не сопротивляется, только задирает маску, открывая нижнюю часть лица, и я вижу — ухмылка. Пренебрежительная, ленивая и безумно уверенная. — Нет! — Голос громче, чем рассчитывала, и на миг кажется, что я могу что-то изменить. Но мгновение и он захлопывает дерзость, накрывая мой рот собственными. Мужчина втягивает губы в себя, по очереди, медленно, с почти нежной мнимостью, которая отзывается отвращением. Я мотаю головой, вырываюсь, и в следующую секунду со всей силы впиваюсь зубами в его нижнюю губу. Металлический вкус крови расползается по языку, голова кружится от омерзения, дыхание сбивается в горле, руки дрожат, но он не отстраняется, не кусает в ответ — наоборот, вновь надавливает на щеки заставляя открыть рот и проникает языком внутрь. Пальцы активнее проходятся по клитору — кружат, скользят, надавливают, и я чувствую, как всё сливается в единый поток: стыд, вина, физическая реакция, непозволительное, ненужное напряжение, подступающее к животу. Я не должна так реагировать, это неправильно. Это ужасно. И всё же — тело подводит. Тело — предатель. Пальцы продолжают движение, будто уговаривая, соблазняя, добиваясь, и внутри меня что-то скручивается в тугой узел. Я ненавижу себя за это, ненавижу его ещё сильнее. Его слова — ложь, каждое из них, извращённое, мерзкое «я не буду тебя трогать» — ничто. Он трогает. Мужчина отстраняется, но не уходит — остаётся в той же близости, слишком навязчивой, слишком осознанной, его дыхание тяжёлое, грудная клетка вздымается в рваном ритме, и всё это сопровождается той же самодовольной ухмылкой. Тонкая струйка крови из прокушенной губы, медленно сползает вниз, по подбородку, и он даже не торопится её вытереть, просто смотрит на меня. Резко отворачиваюсь, не в силах выдерживать этот пристальный взгляд. Смотреть ему в глаза в этот момент значит полностью раздеться перед ним. Я не хочу, не могу — просто отворачиваюсь, вжимаюсь лицом в плечо, прячась в длинных прядях волос, а пальцы судорожно цепляются за его руку, в попытке хоть как-то убрать её. Ногти вонзаются в кожу, я чувствую, как впиваюсь — до боли, до возможной крови — но он даже не морщится, словно ничего не чувствует. Пальцы прекращают насильную ласку и я выдыхаю с облегчением вызывая низкий, глухой смешок. Он не прекращает, плавно ведет вниз, застрагивая все чувствительные точки, раздвигая губы, задерживается и проводит кончиками по входу. Мы оба чувствуем насколько там влажно. От стыда хочется сгореть на месте, это не я, это не возбуждение. Это рефлекторная реакция тела. Не я, это не могу быть я. Он опускается ниже, приникая губами к шее, размазывая там свою же кровь, а я лишь сжимаюсь, вжимаясь в диван. — Течёшь как сука, Изабелла, - с нескрываемым удовольствием шепчет на ухо прикусывая мочку, скользит влажными губами вниз, к основанию горла, и я, не выдерживая, срываюсь — провожу ногтями по его шее, грубо, со всей силой и болью, что копилась внутри, в надежде причинить хоть какой-то вред. Шипение вырывается из его уст, и тут же следом — хватка. Рука резко перехватывает моё запястье, сдавливая его так, что пальцы тут же немеют, и я всхлипываю — это больно. Он задерживает пальцы у самой границы входа, и уводит руку в сторону, размазывая собранную смазку по внутренней стороне бедра, нарочно подчёркивает реакцию тела, влагу, что я появилась в ответ на его манипуляции. — Стоит прекращать развлечения. Могу не сдержаться, — шепчет где-то у самого уха оставляя влажные поцелуи на покрытой испариной коже. Я больше не молчу, не держу в себе — всхлипы, срывающиеся с губ, становятся громче, и сотрясают всё тело. Больше не нужно притворяться, нет сил держать лицо. Мне стыдно, отвратительно, больно — не столько физически, сколько в голове, в душе. Всё это слишком. Грубо, унизительно, отвратительно. Это не должно происходить. Он отстраняется, отпускает запястье, и я тут же прижимаю руки к груди, бессильно сжимая их в кулаки. Поправляет бельё, возвращая трусики на место, словно наводит порядок после чего-то обыденного. Стоит его телу сдвинуться, я мгновенно смыкаю ноги, прячу себя, насколько это возможно, больше никогда не надену ничего подобного — ни юбок, ни лёгких платьев, ни ночных пеньюаров. Всё, что не защищает — будет выброшено. Ни один дюйм кожи не должен остаться доступным. Никогда. Он опускает балаклаву привычным жестом возвращая свою невозмутимость на место, снова лишая себя мимики, скрывает следы недавнего возбуждения, кровь, которая ещё, возможно, теплится на губах. Мужчина неторопливо поднимается с дивана, его движения снова становятся размеренными, словно всё случившееся — ничто, просто событие, не более. — Слушай внимательно и запоминай, — хриплый голос режет воздух, с той самой интонацией, в которой не было угрозы, но звучало нечто куда хуже — равнодушная уверенность. — Скорую не вызывай. Рыжая проснётся сама, а ты не сможешь объяснить, откуда у вас кетамин. Веди себя нормально — и обойдёмся без таких сцен. Ещё одна глупость с твоей стороны — и я больше ждать не буду. Он разворачивается и уходит, просто растворяясь в темноте, ключ глухо звучит в скважине и только после этого я осознаю, как сильно дрожу. Руки не слушаются, грудная клетка болезненно сжимается, дыхание сбивается, и я не могу пошевелиться. Время перестаёт существовать. Секунды, минуты — всё теряет значение, пока я сжимаюсь в комок, прижимая колени к груди, будто только так можно вернуть себе хоть какое-то ощущение защищённости. Он ушёл, но его руки будто всё ещё здесь — в каждом участке тела, где касался. Прошло не меньше десяти минут, но я всё ещё не могу вдохнуть глубоко, кажется, что лёгкие отказались работать. Внутри — застывшее отвращение к самой себе, липкая, вязкая влага между ног, напоминание о чужих пальцах, о том, что тело предало. Нет. Это не было согласием. Это не было возбуждением. Это не я. Это физиология, без участия сознания, защитный механизм, вызванный шоком, страхом, адреналином. Я не хотела этого. Ни на мгновение.

Ещё одна глупость с твоей стороны — и я больше ждать не буду.

глупость с твоей стороны. Что он называет глупостью? Моё бегство? Молчание? Сопротивление? Или попытку спрятаться у тех, кто способен хотя бы на день сделать меня невидимой? ждать. Ждать чего? Что он ждал? Момента, когда истечёт срок отсрочки? Когда закончатся мои попытки сопротивляться? Когда он решит, что теперь уже можно? Поднимаюсь медленно, ноги подгибаются, не держат, и приходится идти, держась за стены. Каждое движение даётся через силу, словно я двигаюсь по зыбучим пескам. Всё размыто, нереально. Но я должна идти. Должна увидеть её — Мишель. Вхожу в спальню, к ней, к единственному живому существу, чьё присутствие сейчас ещё связывает меня с реальностью. Она лежит на спине, в той же позе, что и раньше, лицо спокойно, дыхание ровное. Касаюсь её шеи дрожащими пальцами, проверяя пульс. Есть. Стабильный. Ровный. Она просто спит. Опускаюсь на колени перед кроватью, обнимаю себя руками, словно пытаясь склеить собственное тело из осколков. Слежу за её дыханием, считаю вдохи и выдохи, только это и способно удерживать меня на поверхности.

Вдох и выдох.

Слёзы застилают глаза, превращая изображение в плывущее марево. Я больше не сдерживаюсь. Влажные дорожки катятся по щекам, падают на пол, на колени, растворяясь в тишине. Боль не уходит — она сжимает изнутри, делает невозможным даже простое существование. Ногти вонзаются в кожу плечей, боль — вот что делает момент реальным.

Вдох и выдох.

Я ненавижу его. Ненавижу всем своим существом. Это не просто человек. Это вирус. Он отравляет всё, к чему прикасается. Он не просто монстр — он методичен, умен, и потому опасен вдвойне. Он не пугает — он медленно уничтожает всё внутри. Он — яма, в которую я падаю. Насильник, который оскверняет одним лишь прикосновением.

Вдох и выдох.

Я ненавижу себя. За то, что позволила. За то, что не кричала. За то, что не вцепилась в его лицо, не выцарапала глаза, не взвыла. Я ненавижу себя за то, что позволила ему снова приблизиться. Что в какой-то момент, в долю секунды, почувствовала — и это убивает больше всего — как тело отвечает, как теряется контроль. Я ничтожна. Я не вызвала полицию. Не защитила Мишель. Я позволила ему снова быть рядом. Я дала ему возможность почти сделать это.

Вдох и выдох, Изабелла.

Слышишь?

Вдох и выдох.